Когда Кай приблизился к загону, боевые муры заволновались и выстроились шеренгами в стойлах, угрожающе скалясь, клацая жвалами и всем своим видом показывая, что они намерены защищать родное стадо от чужака.

– Твоя одежда пахнет твоим муром, – сказал стремянный. – Боевые муры от этого с ума сходят. А рабочие-копатели сейчас вообще разнесут муравник к чертям. Мы ж рабочих наших специально натаскиваем, чтоб они, как учуют запах чужого стада, сразу же шли в атаку.

– Зачем рабочим идти в атаку? – удивился Кай.

– Ну а как еще их заставишь копать? – в свою очередь удивился стремянный. – Они ж только запахи понимают. Если нужно быстро прорыть траншею, допустим, в подземный грот, мы в том гроте чужими феромонами капнем, и рабочие тогда впадут в ярость и сразу же лаз проделают. У меня в муравнике любые феромоны имеются, от всех стад со всех островов.

– И кальдерские? – нахмурился Кай.

– Теперь и кальдерские, – ухмыльнулся стремянный. – Вчера нацедили… В общем, на, надень вот. – Он снял с себя и накинул на плечи Каю плащ, пропахший мурами Чистых Холмов.

Пастыря замутило. Они вошли в муравник, и та же вонь, которой была пропитана ткань плаща, накрыла и стремянного, и Кая, и плащ тошнотворной плотной завесой. Кай вынул из мешка лист капусты, чуть размял его в пальцах и приложил к носу.

– Что, пастырь, воняет тебе наша животинка? – Стремянный кивнул на капустный лист, и в кустистой его бороде чуть приоткрылась кривая щель, обозначавшая, по-видимому, улыбку. В щели виднелись коричневые останки зубов, похожие на гнилые пеньки в зарослях сухого лишайника.

– Воняет, – согласился Кай.

Запах местных муров был совсем не такой, как у кальдерской породы. Кальдерские, в том числе его Обси, пахли раздавленной цитрусовой цедрой (в университетской оранжерее у них был плодоносящий грейпфрут, и Кай навсегда запомнил горько-пряный, но в то же время свежий, праздничный запах плодов и шкурок). Здешние пахли лежалым сыром, сделанным из молока больной женщины.

– Ничего. Принюхаешься, привыкнешь, – покровительственно утешил Кая стремянный. – Все привыкают.

И, словно самому стремянному в силу привычки концентрация вони казалась сейчас, наоборот, недостаточной, он сунул в приоткрывшуюся в мохнатой бороде щель самокрутку из ягеля и глубоко, с наслаждением вдохнул едкий, вонючий дым. Одна затяжка – и самокрутка стала вдвое короче.

Стремянного звали Виктор, он был безроден, но к Каю из рода Пришедших по Воде позволял себе обращаться на «ты». Конечно же, это было чудовищной фамильярностью, но Кай не сделал ему замечание. От этого человека зависело сейчас слишком многое.

Боевые муры чуть успокоились, но усы их все равно тревожно подрагивали, когда Кай проходил вдоль стойл.

– Может, просто выберешь себе одного из этих? – Виктор широким жестом обвел загон.

Кожа рук его была изъедена кислотой.

– Это старые ожоги. – Стремянный перехватил взгляд Кая. – Наши муры не агрессивны. Все животные молодые, объезженные, здоровые. Бери любого.

– Нет.

– Ну, как знаешь. Тогда нам вниз.

Стремянный распахнул люк и направился по узкой винтовой лестнице в подземную часть муравника. Спускаясь следом за ним, Кай заметил, что привыкшие к верховой езде ноги Виктора выгибаются при ходьбе колесом, словно принимая форму невидимого седла. Стремянный был жилист, крепок и волосат. Растительность на лице мешала определить его возраст: он мог быть и хорошо сохранившимся тридцатипятилетним дедком, и вполне еще не старым двадцатилетним мужчиной с рано выпавшими зубами.

В подземной части муравника содержались личинки и куколки с рабочими мурами-няньками. В отдельном, особо отапливаемом гнезде – королева-матка со свежей кладкой.

Стремянный вывел из загона одну из рабочих нянек:

– Такая подойдет, пастырь?

Кай осмотрел пасть и зоб самки, прощупал оба желудка и кислотные железы на животе, потом молча открыл мешок и скормил ей полкочана капусты, пару свекольных клубней, несколько картофелин и морковок. Наевшись, муриха завалилась на бок и принялась вылизывать себе пузо, стимулируя выработку кислоты. Это было хорошо. Очень хорошо. Так еда у нее переварится быстрее и легче.

Пока муриха слизывала с живота кислоту, Кай смотрел, как три рабочие няньки панически мечутся по кукольному загону, пересчитывая и перекладывая туда-сюда коконы.

– Тупые они, – равнодушно сказал стремянный. – При них же сегодня забрали на шелкопрядильную фабрику десять коконов, а они уже и забыли. Теперь вот ищут. Тупицы.

– Ты разве не любишь муров, Виктор, сын Греты? Зачем же ты тогда стал стремянным?

– Так чё ж их любить? – удивился Виктор. – Бессмысленные животные. Но людям полезные. Людей любить надо. Работа моя – людям на пользу. А ты, что ль, любишь муров, а, пастырь?

– Своего люблю, – сказал Кай.

Виктор хмыкнул:

– Чего ж ты тогда его утопил?

– А ты знаешь другие способы ввести мура в чужое стадо?

– Нет, способов других нет. Но зачем ему стадо, если ты только на день приехал? Уж один-то день мы бы мура твоего отдельно от всех подержали.

– Я предполагал, что могу задержаться, – ответил Кай. – А муры, как ты знаешь, дольше трех дней без стада не могут. Они социальны.

Дождавшись, когда сытая нянька перестанет вылизываться и встанет на все шесть ног, Кай взял ее под уздцы и, следуя за стремянным, повел в дальний конец коридора – туда, где в отдельном загоне на теплой подстилке неподвижно лежал Обсидиан.

Он больше не пах цитрусом, как все муры из его стада. Он вообще ничем не пах – если не считать едва уловимой нотки олеиновой кислоты. Масляный аромат смерти. Муры выделяют его, когда гибнут.

Единственный способ ввести мура в чужое стадо – утопить в ледяной воде. Мур впадает в глубокий анабиоз, выработка феромонов полностью прекращается, запах стада уничтожается, если остатки пахучего секрета остались в железах, они легко сцеживаются, после этого новый секрет уже не выделится. Дальше мура отогревают, выводят из анабиоза и обрабатывают феромонами местного стада. Чтобы стадо поверило, что он не чужак, а один из них. Чтобы сам он в это поверил.

Способ очень рискованный. Если мура передержать в ледяной воде, если мур ослаблен и истощен, если техника разморозки была неправильной, если что-то, что угодно, пошло не так, или просто Великий Джи не был милостив – мур может и не проснуться.

Так случается.

Так случилось с Обсидианом. Скрюченным знаком вопроса он застыл между жизнью и смертью, и попытки его отогреть хоть и приводили пару раз к рефлекторным подергиваниям конечностей, из ледяного сонного междумирья вывести его не могли.

Оказавшись в одном загоне с чужаком, нянька встала на дыбы и прижала усики к голове. Исходивший от нее запах тухлого сыра усилился. Стремянный подхватил стоявший рядом с Обси пустой бидон, приблизился к испуганной мурихе, ловко повалил ее на пол и принялся выцеживать из протоков грудных и брюшных желез пахучую жижу.

Наполнив бидон, Виктор выплеснул содержимое на Обсидиана, растер по экзоскелету, снаружи и изнутри измазал приоткрытую пасть. Нянька сразу успокоилась, присмирела, сама подошла к неподвижному муру и принялась ощупывать его усиками.

– Тупые они, говорю же, – прокомментировал стремянный. – Вот только что она брыкалась от ужаса, а теперь уже верит, что они из одного стада. Сейчас кормить его будет. Больной – корми. Сплошные инстинкты и ноль мозгов. Как таких любить-то?

– А как нас любит Великий Джи? – внимательно наблюдая за мурихой, спросил Кай.

– Так мы ж не тупые, пастырь.

– Ну это кто как.

Рабочая нянька принялась отрыгивать в приоткрытую пасть Обсидиана переваренную жидкую кашицу. Из-за свеклы жидкость была багровой, и казалось, что муриха кормит его собственной кровью.

– Свекла – хорошо, – произнес стремянный. – Там сахар. А вот картошка, морковь – никакого толку. Состояние у твоего мура тяжелое. Фрукты ему нужны. Особенно если б яблоко. В нем и витамины, и святое благословенье – сплошная польза.

Нянька закончила кормление и отошла.

– Яблока у меня нет, – с тоской отозвался Кай и погладил мура по неподвижной спине. – Ну же, проснись, мой мальчик.

Мур не пошевелился.

– Он у тебя, кстати, не мальчик, – с некоторым злорадством сообщил Виктор. – Рабочие муры – это недоразвитые самки.

– Мой мур – не рабочий. – Кай погладил Обси по голове. – Он самец.

– Не может быть! Тебя обманули, пастырь. Самец – он безмозглый и живет от силы пару недель с единственной целью – оплодотворить королеву и тут же сдохнуть.

– Меня не так легко обмануть, – сказал Кай.

Стремянный, недоверчиво сопя, вгляделся в брюшко Обсидиана и ошалело поднял глаза на Кая.

– Кастрирован, – кивнул тот. – А крылья сами отсохли.

– Кто с ним такое сделал?..

– Я сам.

– Зачем?!

– Ну, ты же сказал: самец живет две недели, оплодотворяет самку и умирает. А я хотел, чтобы Обси жил долго.

– У него что, имя было? – снова изумился стремянный.

– У него и сейчас есть имя. Обсидиан.

– Встречал я таких, как ты, пастырь. – Стремянный ухмыльнулся, и из зарослей бороды опять показались гнилые пеньки зубов.

– Каких – «таких»? – Кай почувствовал, что краснеет. Он слишком легко краснел и ненавидел за это свою чрезмерно тонкую кожу и горячую кровь.

– Любителей муров, – отозвался стремянный. – Ты думаешь, он «твой мальчик». У вас есть контакт. Он привязан лично к тебе. Он помнит твой запах. Именно тобой он объезжен… На самом деле он просто часть механизма. И привязан он только к матке. Перевести ее из стойла в другое место – и он тупо за ней последует. И никогда к тебе не вернется.

– Тем не менее он последовал за мной в Чистые Холмы, – сказал Кай. – Он ушел от своей матки.

– Потому что ты его бил. По доброй воле мур от стада своего не уходит.

Кай хотел было ответить, что не использует кнут, что Обсидиан поддался на уговоры, – но промолчал. Все равно ему не переубедить этого пропахшего тухлым сыром и ягелем, обожженного муравской кислотой человека без возраста. Кай смотрел на своего полумертвого мура и вспоминал услышанную в детстве сказку – или, может быть, просто ересь. Что якобы муры когда-то в древности были крошечными, размером с человеческий ноготь, и у них даже не было легких. Вот бы Обси был сейчас маленьким, с ноготок. Вот бы взять его в ладонь и согреть…

– Может, если нет яблока, муру поможет теплое молоко? – спросил Кай.

– Я не знаю, как в Кальдере, а у нас тут в Чистых Холмах молока безродных женщин не хватает даже на безродных мужчин. – Стремянный недобро оскалил свои пеньки. – Вишь, все зубы рассыпались? Молоком человечьим мура кормить – это грех.

– Я испытывал тебя, Виктор, – устало ответил Кай. – Хорошо, что ты дал верный ответ. Я вернусь навестить Обси завтра и принесу ему еще свеклы.

– Значит, ты у нас задержишься, пастырь? – спросил стремянный. – Ведьму завтра, получается, не казнят?

– Получается, так. Мне потребуется время, чтобы вникнуть в ведьмины козни.

– Может быть, оно и к лучшему, что ее пока не казнят, – с явным облегчением отозвался стремянный.

Кай нахмурился:

– Ты думаешь, она невиновна?

– Нет, конечно, она виновна! – перепугался стремянный. – Эту ведьму необходимо казнить! Просто нужно принять все меры предосторожности, чтобы не вышло, как в прошлый раз, в день казни алхимика!

– Какого алхимика?

– Алхимика Альвара – колдуна, который делал волшебные зеркала.

– Что случилось в день его казни?

– Вместе с ним ушел на тот свет Хромой.

– Хромой?

– Палач. У него были ноги разной длины, вот его и звали Хромым. Он отрубил алхимику голову, но тот все равно утянул палача с собой.

– Утянул?

– Ну да. Забрал его с собой на тот свет. Сразу после казни Хромой исчез, и больше его не видели.

– А когда это было?

– Год тому назад.

– Может быть, он еще вернется?

– Нет, оттуда не возвращаются. Ты уж в этот раз, пожалуйста, пастырь, убереги палача.

– А чего ты так переживаешь за палача?

– Так ведь это я и есть. Это ж только мужчинам за колдовство отрубают голову, а женщин нужно сбросить в кипящую лаву, если есть активный вулкан. Кто поднимет ведьму над извергающимся вулканом? Крылатый мур. Ну а кто столкнет ее с крылатого мура? Кто единственный в Чистых Холмах умеет им управлять? Конечно, стремянный. Получается, я – палач.

– Хорошо, – кивнул Кай. – В этот раз я уберегу палача.

* * *

– Будешь жить в епископском доме? – дымя самокруткой, спросил стремянный, когда они дошли до выхода из муравника.

– Да. Там славно.

Кай вернул стремянному плащ и пошагал прочь. Чуть помявшись, Виктор сплюнул окурок в снег, раздавил подошвой и потрусил за игуменом следом.

– А не страшно, пастырь, что она тебя заодно с епископом сживет со свету?

– Кто «она»? – не сбавляя шага, спросил игумен. – Ведьма Анна?

– Нет, не ведьма. – стремянный понизил голос, хотя рядом никого не было, кроме муров. – Юлфа, епископская жена. Она давно в обиде на Сванура. Очень сильно к безродным бабам его всегда ревновала. И завидовала, что они от него рожают, а она все никак. Даже у ведьмы – до того, как она душу дьяволу продала, – от епископа был младенчик, хоть и уродец… Ну а Юлфа-то даже уродца ни разу не родила! Поговаривают, что епископ вообще к ней не прикасался. Я уверен, Юлфа из мести Сванура отравляет. Я даже знаю чем.

Кай резко остановился:

– Тебе известно, какой она использует яд?

– Не яд, – прошептал стремянный на ухо Каю, и тот почувствовал исходящее из беззубого рта зловоние. – Она травит его небесновидными платьями. Она от них не избавилась.

– Ты уверен?

Виктор криво ухмыльнулся своей гнилой щелью:

– Юлфа богата, у нее было аж семь небесновидных ведьминых платьев – на каждый день недели. Она любила в них красоваться верхом на муре. Когда епископ приказал сжечь все сшитые ведьмой наряды, я лично объезжал дома знатных дам и грузил их небесновидные тряпки в телегу. От Юлфы я получил комок измятых, спутавшихся рукавами, замотанных узлом платьев. Наверняка она думала, что их никто не будет считать. Но я люблю порядок в вещах – даже если вещи придется сжечь. Поэтому я распутал все платья и аккуратно сложил. Их было пять, а не семь. Выходит, остальные два она по-прежнему хранит в доме. Поэтому епископу худо. Поэтому ему все хуже и хуже.

– А ты говорил про это епископу или старосте Чену?

– Зачем? Чтобы меня высекли плетками? – Стремянный закурил еще одну самокрутку. – Конечно, не говорил. Они бы мне не поверили. Что значит мое слово против слова дамы из рода Ледяных Лордов? Но ты уж поверь мне, пастырь. Не стоит тебе жить в доме епископа. Там нечисто.