Игумен Кай уселся на могильный камень Обсидиана и в который уже раз надавил на неприметную выпуклость сбоку иконки. Безрезультатно. Ее слюдянисто-черная гладь оставалась безжизненной. Злой Брат поглумился над Каем, а потом улизнул.

Иконку, при помощи которой Сокрытые наловчились вызывать Сатану, полагалось, конечно же, уничтожить, но Кай все надеялся, что ему удастся продолжить допрос. Стать первым инквизитором в истории Церкви, который добыл у самого Злого Брата ценные сведения. А главное, он хотел убедиться, что иконка действительно оживает. Что тот единственный раз, когда он говорил с лукавым наедине, не был помешательством, помрачением.

Вчера вечером игумен даже зашел с Животворящей Иконкой в одиночную подземную камеру, где держали похожего на черного овна подростка Себастьяна, Хранителя Электрии. Игумен спросил его, что значит «источник электропитания», о котором говорил Сатана, и как из этого источника можно испить.

– Никак, – распухшими, запекшимися губами прошамкал Себастьян. – Твои люди уничтожили нашу Электрию.

Себастьян заслонился связанными руками, то ли пряча слезы, то ли защищая лицо от удара. Игумен его не тронул. Наоборот, поставил перед ним кружку чистой выпаренной воды: та, что капала из желоба в углубление на полу, была из грязного льда.

– Твои люди вообще все уничтожили, – осмелев, добавил мальчишка.

Он был прав. Люди Кая уничтожили все сокрытое. Разорили и разрушили гнездо Зла. Они разбили все сияющие шары, перерезали все железные нити, разломали и адскую грохочущую машину, к которой эти нити тянулись, и аппараты для пыток, и все колдовские приборы. Они спалили дотла все шевелящиеся грибы вместе с их престарелым Хранителем. Младеницу Герды и Хранительницу Стада они не нашли – те остались, по всей вероятности, под завалами; Себастьяна и Герду взяли живыми. Люди Кая потеряли пару собственных муров-копателей, зато зарубили всех древних чудовищ – и овнов, и ручного черного пони, который доверчиво пошел навстречу вооруженным захватчикам в предвкушении морковки.

Спи с открытыми глазами,

Как мертвец, засыпай,

Это божье наказанье

За грехи, баюбай,

Ходят кони, ходят пони

Над рекой целый век…

Кай мотнул головой, пытаясь стряхнуть с себя бремя воспоминаний, как муры стряхивают с фасеток налипшую грязь. Его преследовали немигающие, остекленевшие глаза пони, который носил то же имя, что было выгравировано на надгробном яблоке над могилой: «Здесь покоится Обсидиан. Он обладал душой и свободой воли. Он был верным другом человека и пал по вине человека. Его бренное тело в земле, но душа отлетела в рай, и Господь пасет его в Садах яблоневых и водит на водопой к водам чистым».

Тело пони никто не предал земле.

Ну а как он хотел? Чего ожидал, когда придумывал эту подлость с захватом подземного царства Сокрытых, когда разрабатывал отвлекающий обманный маневр со старостой Ченом и его якобы больным сыном, когда расставлял по периметру Зеленого Луга вооруженных людей, муров-воинов и муров-копателей? Не думал же он и впрямь, что Герда примет его любовь и они с ней ускачут по сияющим подземным тоннелям на черном пони? Не настолько же его свела с ума ее течка?

Он же просто ее отвлекал, пока Чен и Ван отвлекали других Сокрытых, а солдаты и муры-копатели Чистых Холмов прокладывали себе дорогу в Ведьмин Котел. Или, если бы Герда сказала «да», он бы действительно предал Бога – как это сделал Густав, иконописец?..

Густаву игумен тоже принес воды. Лицо заключенного было сплошь покрыто засохшей кровью – короста поверх коросты. По приказу епископа иконописца пытали, пока Кай руководил захватом Ведьминого Котла. Возвратившись, игумен пытки сразу пресек, а всех пленников поместил в подземные камеры, месторасположение которых знал только он. Что до пыток, они лишний раз подтвердили полнейшую свою неэффективность: заключенный Густав, пока они длились, ни в чем не признался, зато сразу заговорил, как только узнал, что Герду схватили.

И минувшей ночью он тоже, казалось, думал только о ней.

– Поклянись, что пощадишь мою Герду, – просипел он, – и я публично повторю на суде все то, что рассказал тебе, пастырь.

Мою Герду. Затянувшаяся рана на животе у игумена снова заныла, словно эти два слова разъели рубец и муровой кислотой просочились под кожу.

– Ты не в той позиции, чтобы ставить мне условия, Густав, – прошипел Кай. – Все будет наоборот. На суде ты сначала расскажешь всем правду, а потом уже я посмотрю, достойна ли Герда пощады.

К Герде в камеру игумен этой ночью тоже зашел. Кроме кружки с водой, он принес для нее одеяло и связку сушеных грибов. Он спросил, нуждается ли она в чем-то еще, но Герда не стала с ним говорить. И смотреть на него не стала – отвернулась к стене. Кай приблизился к ней вплотную, долго глядел на блестящие длинные волосы и слушал, как черные капли бьются о каменный пол. Он не решился к ней прикоснуться. Закрыл на замок массивную дверь и отправился в камеру к той, что выглядела как Герда, но готова была раскрыть для него объятья. Это не помогло.

Запах Анны показался игумену отвратительным, а блуждающий взгляд бессмысленным. Он покинул камеру Анны, так и не овладев ею.

* * *

Нужно было выспаться перед завтрашним слушанием в суде, но сон не шел к игумену Каю. Теребя бесовскую иконку, он сидел на могиле Обсидиана и мысленно повторял обвинительную речь, но все время сбивался с логических построений на слова колыбельной: муру в стойле спать спокойно не судьба, не судьба… Ты накрой его рукою, баюбай, баюбай…

Когда черное небо чуть посерело, знаменуя рассвет, Кай увидел, как меж надгробных кладбищенских яблок к нему суетливо пробирается человек, и сунул безжизненную иконку в карман сутаны.

Это был кольщик льда Закир.

– Пастырь… Кай!.. – задыхаясь, выкрикнул он. – Там один из заключенных погиб… Но я не виноват, пастырь Кай! Я всего лишь подкладывал лед, чтобы за ключенные могли пить! Что он помер, я, ей-богу, не виноват!

– Отравление? – с досадой, но без удивления спросил Кай.

Видит бог, он этого не хотел. Он пытался это предотвратить. Он оставил в камере кружку с чистой водой…

– И вовсе не отравление! – замотал головой Закир. – Его растерзали муры!

– Что?! – на этот раз игумен от изумления подскочил.

– Я пришел на Тюремный Холм подложить заключенным льда для питья – ну, туда, наверх, где начинаются желоба… а там все разворочено, пастырь! Все разрыто, дырища – во! – Закир широко растопырил руки, как бы тщетно пытаясь объять дырищу, – и лаз уходит прям вниз, в темницу. Такое только муры-копатели могли сделать…

– Пойдем, по дороге доскажешь. – Игумен быстрым шагом направился в сторону Тюремного Холма.

– …Ну я, значится, старосту разбудил, мужиков позвал, и мы все вместе по этому лазу туда спустились, – с трудом поспевая за Каем, продолжил Закир. – А там просто месиво, пастырь! Муры на куски того пленника разорвали…

– Погибший пленник – Себастьян?

– Точно, Себастьян! – подхватил кольщик льда. – Муры ему голову размозжили, да еще всю камеру разнесли… – Закир осенил себя яблочным кругом. – Староста так распереживался, когда тело увидел, что аж заплакал, все повторял: «как же так?» и «как такое возможно?». Я сначала не понял, чего он так взволновался, этого узника все равно бы завтра казнили, ну, днем раньше, днем позже… А потом до меня дошло: Чен за своего сына опасается, тот ведь стремянный, а за мурами, выходит, не уследил. Только я тут при чем? А Чен на меня накинулся: как я, мол, допустил? А по мне – так все должно быть по справедливости, правда, пастырь? Сам назначил малолетку стремянным – сам пусть теперь и расхлебывает!

– Что это были за муры? Как они выбрались из муравника?

– Этого я, пастырь, не знаю. Мое дело маленькое – лед колоть, – с подчеркнутым смирением отозвался Закир. – Я в мурах не разбираюсь. Слышал только, что мур, который однажды отведал человеческой крови, остановиться уже не может. Так что мы с мужиками тех муров догнали и пристрелили из арбалетов. По мне, то муров, конечно, жалко, но в стаде им делать нечего. Это сегодня они узника растерзали, а завтра, чего доброго, на людей бы стали кидаться.

– А узник, выходит, не человек? – уже различая впереди очертания Тюремного Холма, на ходу спросил Кай.

– Вы меня испытываете, да, пастырь? – после секундного замешательства догадался кольщик льда. – Этот Себастьян – он же дьявольское отродье, у него даже волосы были как у овна, какой же он человек? А муров, конечно, жалко – вот они, бедолаги…

Закир указал на туши двух муров-копателей, валявшихся у подножия холма с обагренными человеческой кровью жвалами. Кай сразу узнал их. Нет, они не сбежали из муравника, стремянный Ван был тут ни при чем. Эти муры принимали участие в штурме Ведьминого Котла и числились в списке потерь. Выходит, они не погибли там, под завалами, а чудесным образом уцелели – и вернулись закончить начатое.

…мур, который однажды отведал человеческой крови, остановиться уже не может…

Не распространяется ли то же правило на людей? С факелом в руке игумен Кай зашел в развороченную мурами камеру Себастьяна, сына Сокрытых. Труп Хранителя Электрии был накрыт власяницей, по которой расползались темные пятна, а на грудь ему кто-то уже предусмотрительно водрузил камень – чтоб не восстал.

Остро пахло человеческой кровью и раздавленной апельсиновой цедрой.