В пятницу, когда игумен пришел, чтобы задать последние три вопроса, течка у Герды была в разгаре. Кай почуял ее запах еще под землей. Еще до того, как выбрался в котлован из освещенного коридора.

…ведьма течет, когда хочет…

Ее запах был так силен, что почти заглушил изводившую его весь день боль. Рана ныла, как ноет и свербит больной зуб – словно там, в пропоротом ножом животе, ухмылялась гнилая, больная пасть.

Из-за ведьминой течки и собственной раны игумену было трудно сосредоточиться на вопросах. Он их вроде бы подготовил заранее, но они кружились в мозгу, как три мура, угодившие в смертельную карусель.

– Что с тобой, Иаков? – Герда смотрела на его плащ.

Игумен опустил голову. На животе по власянице талым темным пятном расползалась кровь. Он перевел взгляд на Герду, но пятно никуда не делось – перед глазами все было багрово-темным, как будто теперь кроме крови он ничего не мог видеть. В ушах послышался шум прибоя, карусель завертелась быстрее, и Кай, покачнувшись, упал с нее на дно багрового моря, где не было ни души.

* * *

Он очнулся, лежа на спине на жесткой кушетке. Он был без власяницы, живот забинтован чистой полоской ткани. Колдовские сияющие шары, прикрепленные к потолку, слепили глаза. Помещение напоминало дознавательную камеру Инквизиции, полную пыточных инструментов: жмурясь от яркого света, Кай разглядел большие клещи типа кузнечных, изогнутые миниатюрные ногтедеры, изощренно тонкие ножницы, стальные лезвия разных форм и размеров. У противоположной стены красовалось пыточное кресло с металлическими фиксаторами для приподнятых и раздвинутых ног. Рядом – несколько устрашающих агрегатов, назначение которых было игумену неизвестно; к ним крепились, змеясь по полу, металлические и хитиновые шнуры.

Кай попробовал сесть и в этот момент осознал, что одно из орудий пыток применили к нему. Из его локтевого сгиба, прямо из вены, торчала большая металлическая игла. Интересно, почему они втыкают иглы под кожу, а не под ногти, ведь под ногти куда больнее… От иглы к закрепленному на стене в плетеной корзинке эластичному пузырю тянулась лоснящаяся полупрозрачная гибкая трубка. И пузырь, и трубка были Каю смутно знакомы, напоминали о чем-то противоестественном, тошнотворном, но воспоминание ускользало, как обрывок кошмарного сна. Кай сморгнул набухшие от яркого света слезы и только тогда заметил, что из пузыря в полость трубки хищным жалом воткнут маленький хитиновый стержень с отверстием и из этого отверстия быстро капает мутная жидкость и течет по трубке прямо ему под кожу.

Кай схватился за трубку и дернул, и пальцы узнали то, чего не узнали глаза. Нет, он видел такие трубки и такой пузырь не во сне, а когда извлекал их из вскрытой, оттаявшей брюшной полости овна, найденного во льду. Кишки и желудок.

Металлическая игла вышла вместе с порцией крови и криком Кая:

– Спаси меня, Господи!

На крик прибежала Герда, и по пыточной тут же разлился ее манящий, дурманный запах.

– Что вы впрыснули мне под кожу – яд овна?!

– Тише, тише, не бойся… – Она погладила его по бритой голове, как ребенка. – Не трать понапрасну свои вопросы, их теперь осталось всего лишь два. Это просто лекарство, это не яд, у овнов нет яда. Я ввела тебе глюкозу, вулканические соли и другие полезные вещества: ты был истощен и потерял много крови. Твоя рана на животе не глубокая, внутренние органы не задеты, но она воспалилась и кровоточила. Я ее обработала и зашила. Я целительница, ты можешь мне доверять.

Ее голос его успокоил. Он звучал убаюкивающе и нежно – как если бы она пела колыбельную мурам.

– Знаешь, как говорят в Кальдере? «Кто доверился течной женщине, тот доверился дьяволу». – Кай усмехнулся. – Но я тебе верю.

– Ты был в Кальдере? – Герда насторожилась. – Мне казалось, безродные редко выбираются из Чистых Холмов.

– Нет, я не был в Кальдере, просто слышал пословицу. – Кай покраснел.

Как он мог так глупо проговориться? Это все из-за ее чертовой течки.

– Откуда у тебя эта рана, Иаков? – Голос Герды звучал напряженно.

Нужно было усыпить ее бдительность, придумать достоверно звучащую ложь, но все вымыслы, едва возникнув и не успев до конца оформиться, растворялись и лопались в призывном мареве ее запаха, как черные пузыри в котле выпариваемого ядовитого льда. Он решил, что ответит правду. Кусочек правды. «Кто пытается врать течной женщине, тот надеется обмануть дьявола». Так говорят в Кальдере.

– Я подрался с одним безродным, и он ударил меня ножом.

– Почему?

– Из-за женщины, – осторожно ответил Кай и, в сущности, опять не соврал.

Герда пристально посмотрела ему в глаза – игумен не отвел взгляд и даже не покраснел.

– Тебе нужно поесть, чтобы были силы на последние два вопроса, – сказала она уже мягче. – Ты вообще когда в последний раз ел теплую пищу?

– Я не помню, – честно признался Кай. – Больше недели назад. До того, как умер мой мур.

Она вышла и вскоре вернулась с блюдом и кружкой. В кружке было теплое молоко, а на блюде – нанизанные на шампур куски красно-бурого, волокнистого, ароматного, сочного мяса. Это не было мясо мура, и сочилось оно не гемолимфой, а непроваренной кровью.

Он хотел спросить, что это за пища, но Герда накрыла его губы своей рукой:

– Не трать вопросы. Это мясо и молоко самки овна. Я сама приготовила.

Запах женщины смешался с запахом самки овна, и игумен вкусил от плоти приготовленного женщиной монстра, и запил молоком, представляя, что это молоко женщины, и познал наслаждение, которое прежде никогда от пищи не получал.

– А теперь задавай последние два вопроса, – сказала Герда.

Кай кивнул и спросил:

– Вы действительно воскрешаете мертвых?

– Нет, – ответила она, явно разочарованная вопросом.

– Ты сказала, тебя извлекли на свет, вскрыв утробу твоей матери. – Кай покраснел, представив Герду обнаженной младеницей.

…скоро он увидит ее обнаженной…

…в пыточной…

…у нее на спине наверняка такое же пятно порчи, как у ее сестры Анны…

– Невозможно вскрыть женщине живот, не убив ее. Значит, вы воскрешаете мертвецов.

– Мы умеем разрезать человека, а потом зашить его так, чтобы он остался в живых. А еще мы без всякого разреза можем увидеть, что у человека внутри. – Она неопределенно кивнула на один из загадочных агрегатов. – Медицина, которую мы храним, развита лучше вашей.

– Это не называется медицина, – возразил Кай. – Это называется магия.

– Это медицина, которая была до Великой Нуклеарной Порчи, – убежденно сказала Герда. – У тебя остался один вопрос.

– До Великой Порчи был только Райский Сад. Не было ни людей, ни тем более медицины…

– Это твой последний вопрос или просто ценное мнение?

Кай задумался. Он планировал напоследок поинтересоваться причиной мора в Чистых Холмах. Просто для протокола. Чтобы сверить ее версию со своей. Ведь причину он уже прекрасно знал сам, это дело о ведьмовстве он раскрыл, так к чему тогда тратить на формальности свой самый последний вопрос?

– Что, по-твоему, представлял собой этот мир до Великой Порчи? – выпалил Кай.

– До Великой Порчи снег был белым и выпадал лишь зимой, а летом деревья и травы росли повсюду. До Великой Порчи жизнь текла медленней: люди умирали в сто лет, дети начинали ходить после года, а взрослели только в шестнадцать… – Герда говорила, не думая над словами, не запинаясь, явно повторяя давно заученный текст. – До Великой Порчи муры были крошечными и помещались в ладони. До Великой Порчи помимо муров на земле жили овны, пони и кони и еще коты, собаки и птицы, но нам, к сожалению, не удалось их сберечь… До Великой Порчи Господь наш Джи говорил из иконок с каждым, кто к нему обращался. До Великой Порчи люди жили в таких домах, – она кивком указала на полуразрушенную башню, вросшую в стену котлована. – До Великой Порчи людей было много, около восьми миллиардов…

– Это снова неправда! – перебил Кай. – Это невозможно, ты сама должна понимать! Столько людей не поместилось бы на Блаженных Островах никогда! Ни восемь миллиардов, ни восемь миллионов, ни даже восемь тысяч!

– Это верно. Просто раньше люди жили и за пределами Островов.

Герда мечтательно улыбнулась. В ее дымчатых глазах отражались магические сияющие шары и фантазии о сказочном мире, в который она верила всей душой.

…всей душой…

И вовсе она не бездушна, подумал Кай. Просто голову ее с младенчества забили безумной ересью. Просто ей не дали шанса провериться на бездушие. Алгоритм проверки трех близнецов предполагал два этапа: сначала один бездушный выбирается из двоих и уничтожается, потом к оставшемуся младенцу подкладывается третий, и яблоко раскручивается снова. Между Анной и Гердой не было состязания. А ведь если у кого из них и имелась душа, то уж точно у Герды, а не у Анны. У Анны в глазах была пустота.

– А еще до Великой Порчи был светофор, – сообщила Герда. – Светофор – великое таинство и последний этап познания истины.

Она вынула из-за пазухи гладкую и блестящую, явно подлинную, но прекрасно сохранившуюся икону с единственной трещиной на черной слюдяной глади. Сторона, на которой был выгравирован надкусанный плод, отливала темным, дорогим серебром.

– Если ты пройдешь испытание светофором, значит, Тот, Кто Знает Ответы на Все Вопросы, озарил тебя светом знания.

Герда вручила ему икону. Поверхность была теплой, почти горячей, разогретой теплом ее тела, пока она носила реликвию у себя на груди.

– Чтобы Джи заговорил с тобой, нужно нажать вот здесь. – Она накрыла его руку своей и приложила его палец к неприметной продолговатой выпуклости сбоку иконки.

Кай нажал, и от иконки изошло колдовское сияние, и черная сатанинская сторона вдруг сделалась разноцветной.

– Не бойся, – сказала Герда. – Это Истинный Лик. Сейчас будет последнее испытание. – Она коснулась иконки в нескольких местах. – Вот этот священный столп с тремя круглыми огненными глазами называется светофор. Дотронься пальцем до всех картинок с изображением светофора, и ты станешь сыном Сокрытого народа, и моим братом, и хранителем этой иконы с Истинным Ликом. Ну же? Чего ты медлишь?

Кай с трудом оторвал взгляд от дьявольского сияния иконы и посмотрел на настенные часы.

Из-за яркого света шаров ему казалось, что день в разгаре, но часы с неумолимым цоканьем отсчитывали отпущенное им время. Без трех минут шесть. За окном полуразрушенной башни сгущалась тьма. Может быть, все эти три дня она нарочно обволакивала его ведьмовскими черными чарами. Может быть, он, мнивший себя охотником на ведьм, на самом деле был загнанной ею жертвой. Но в ее глазах он видел живую душу. Слишком поздно. Некогда разбираться. Сейчас или никогда.

– Я не хочу становиться твоим братом, Герда, дочь Сокрытых.

Она взглянула на него с изумлением, но ответить ничего не успела: в лазарет ворвался темнокожий подросток лет семи в накидке из шкуры черного овна; его волосы были жесткими и кудрявыми, совсем как у овна, и Кай осенил себя яблочным кругом, предположив, что мальчик является результатом соития человека и монстра.

– Там человек извне! – возбужденно выкрикнул овноподобный. – Вот такой! – Он натянул себе пальцами кожу от внешних уголков глаз к вискам. – Его зовут Староста! Он принес с собой сына! Говорит, его сын вчера упал с мура и ударился головой, а сегодня ему стало хуже, и он весь день без сознания! Мы должны его принять, Герда, и ты должна его исцелить, этот мальчик – он ведь свежая кровь, и к тому же почти такого возраста, как и я!

– Успокойся, Себастьян, и скажи мне четко и ясно: где ты увидел Старосту и его больного ребенка?

– Там, у входа, он сам пришел! И сына принес на руках! Он подал сигнал по радиопередатчику! Только он называет радиопередатчик огнивом! – Овноподобный захохотал.

– Я сказала: успокойся, – ледяным тоном одернула его Герда. – Ты – Хранитель Электрии, сын Сокрытых, а ведешь себя как невоспитанный и глупый малыш извне.

Подросток мгновенно стих.

– Ты сказал ему, что мы оставим ребенка у себя, если нам удастся его спасти?

– Да, сказал, – стараясь скрыть возбуждение, ответил овноподобный.

– Что ответил Староста?

– Он ответил, что готов оставить сына у нас, только бы мальчик выжил.

– Хорошо, пропусти их. Нам и правда нужна свежая кровь. Проведи их через грибы и предупреди всех Хранителей. Пусть все действуют по протоколу.

– Будет сделано.

Овноподобный очень старался вести себя хладнокровно; его голос звучал спокойно, но вот с телом он совершенно не совладал и в итоге удалился вприпрыжку, ударяя в воздухе одной ногой о другую.

Герда посмотрела на Кая.

– Уходи, Иаков, раз ты не хочешь стать моим братом.

– Ты должна сначала узнать, почему я этого не хочу, а не прогонять меня!

– Нет, я должна помочь больному ребенку. Мы обычно не даем второй шанс, но нас осталось так мало, что каждый человек на вес золота. Так что, если за ночь ты передумаешь и захочешь стать сыном Сокрытых, можешь вернуться завтра. А сейчас мне нужно заняться мальчиком.

Кай почувствовал такую лютую злость на старосту, именно сейчас явившегося к Сокрытым с сыном на руках, словно это Чен, а вовсе не он, игумен, задумал совершить подлость.

– Завтра будет поздно! – Кай схватил ее за руку. – Выйди за меня замуж!

Она вырвала руку и резко отпрянула от него, словно он был муром, прыснувшим в нее кислотой.

– Безродные не имеют права жениться, Иаков.

– Это единственное препятствие?

– Нет. У меня уже есть возлюбленный.

– Кто он?

– Хранитель Точных Наук. В Чистых Холмах он известен как Густав, иконописец.

* * *

От этих слов у Кая заныла рана – как будто Густав снова расковырял ее своим ржавым ножом. Она сказала то, что Кай и так уже знал – с прошлой ночи прекрасно знал, – и все же не хотел верить. Прошлой ночью застывшая маска, заменявшая иконописцу лицо, равнодушно мерцала в свете свечи, но вот голос его выдавал, когда тот спрашивал Кая: «Почему на тебе запах женщины, у которой начинается течка? Где ты мог ее встретить, пастырь? Женщины Чистых Холмов сейчас так не пахнут». Все Сокрытые живут как одна семья, как братья и сестры. Только вот иконописец вовсе не был похож на брата, который тревожится за сестру. В его голосе, его позе, его дыхании ощущалась ревность самца, который чует, что кто-то покусился на его самку. «Ведьма течет, когда хочет, – покраснев, отозвался Кай. – Так ведь Густав, сын Сокрытых, брат алхимика Альвара?» Густав резко нагнулся, выхватил из отворота сапога нож и ударил Кая в живот с такой силой, что треснула хитиновая броня, которую игумен предусмотрительно поддел под ночную шелковую сорочку. Ржавый кончик лезвия пропорол и шелк, и хитин, и кожу – но внутренности не тронул. Усмехнувшись, Кай выдернул нож и пошел на Густава. Тот попятился. У Густава брони не было. Только твердая уродливая короста вместо лица…

– Ты не можешь его любить, – сказал Кай. – Ты красавица, а он – безликий урод.

– Я люблю его душу.

– Сомневаюсь в ее наличии. В любом случае он уже никогда сюда не придет. Только я способен тебе помочь. Стань моей женой, и я уберегу тебя от беды.

Герда попятилась.

– Где он?! Где мой жених?

Течный запах сгустился, заполнил собой всю башню. Она пахла призывно и нежно, и это было невыносимо, потому что он понимал, что призывала она не его. А того, кто на рассвете валялся в ногах у Кая на заляпанном кровью каменном полу пыточной, повторяя: «Я призна́юсь, я все скажу, только умоляю, не трогай Герду, пощади ее, она ни в чем не повинна!» Того, чье лицо было не способно исказиться от боли, когда Кай сказал ему: «Если она невиновна, суд разберется. Суд Инквизиции справедлив».

– …Что ты сделал с моим женихом?! Ты не Иаков… Кто ты, чудовище?

Никогда и никто до сих пор не отвергал любовь Кая. До сих пор он ее никому и не предлагал. Оказалось, когда отвергают твою любовь, ты превращаешься в монстра.

– Я – божественный меч карающий, – сказал Кай.