В жилище Ольги царил характерный аммиачный дух одинокой старости. Он появился не так давно – до своего ареста Анна, дочь Ольги, поддерживала в доме чистоту и порядок, – но сразу же въелся во все поверхности, густо пропитал собой натянутые на прядильную доску волосы, и развешанные для просушки ткани, и самый воздух. Эта затхлость словно бы норовила наверстать упущенные по вине заботливой дочери годы, отгоняя от старухи любого, кто мог ей помочь, угрожая входящим дурнотой и удушьем.

Ольга лежала на топчане, замотанная в груду тряпья. Как будто свила себе вонючий и влажный кокон из власяных покрывал, пошитых на заказ элегантных платьев и обрезов шелковой ткани. Как будто смерть была неизбежным метаморфозом, через который ей в этом коконе предстояло пройти.

В последние дни Ольга уже не вставала и мочилась исключительно под себя. Приходишь в этот мир бессильно копошащимся и обоссанным – и таким же уходишь… В который уже раз повитуха Эльза, принявшая сотни родов и наблюдавшая сотни смертей, сравнила про себя эти два состояния – младенческая беспомощность начала и старческая немощность конца.

То, что в Чистых Холмах называли смертью от старости, по большому счету было смертью от истощения. Человеку, дожившему до состояния, когда он уже не способен самостоятельно добыть себе воду и пищу и протопить помещение, помогали слуги, если он был из знатного рода, или родственники, если он был безроден. Когда Анну посадили в темницу, повитуха сначала навещала Ольгу каждое утро – приносила ей чистую воду, суп и лепешки. Но потом ей пришлось переселиться в епископское поместье, и ни времени, ни сил на ежедневные визиты к Ольге у нее не осталось. Она стала заходить раз в неделю, и Ольга быстро слегла. Это было закономерно: если нет с тобой рядом ни слуг, ни родных, то поможет тебе только Господь – приберет к себе и избавит от всех мучений. Повитуха втянула в легкие отравленный старостью воздух и почувствовала укол совести: при желании жизнь в этой мумии можно было поддерживать еще какое-то время – каждый день растапливать печь, выпаивать ее теплым бульоном… Но зачем? Просто длить бессмысленные мучения, да при этом еще тратить на Ольгу собственное здоровье. Ведь она, повитуха, тоже уже стара – и скоро угаснет точно таким же образом.

Да и поздно уже. Вон какие у Ольги стали глаза. Это значит, она уже видит Господа. Пути назад уже нет.

Взгляд Ольги, последние шестнадцать лет затуманенный, подернутый дымкой безумия, сегодня вдруг прояснился, сделался кристально ясным, как лед, из которого выпарили всю муть. Эту сосредоточенную осознанность повитуха узнала сразу – предвестник смерти, знак близости к границе небытия. Младенцы приходят из ниоткуда с таким же понимающим выражением, это потом их взгляд лишается смысла. Им будет дано постигнуть этот смысл еще раз на обратной дороге – перед возвращением в никуда.

Старуха с усилием приподнялась на локте – часть тряпок свалилась с ее сухой обвисшей груди и впалого живота – и оглядела комнату так, будто оказалась здесь в первый раз и теперь с недоумением изучала приметы собственного безумия. Эльза проследила за ее взглядом. На каменном полу лежали три белые выглаженные ночные рубашки, пошитые ее дочерью на заказ, но так и не востребованные клиентками, остерегавшимися отходить ко сну в том, к чему прикасалась ведьма. Все три ночнушки были разорваны на животе, а потом снова сшиты красными нитками. Швы были неровными, грубыми – явно сделаны не портнихой, а Ольгой.

Живя вместе с дочерью, старуха выполняла для нее простую работу в качестве подмастерья: очищала волосы от кожного жира в специальном растворе, добавляла грибные споры, чтоб мицелий пророс в структуру волос и сделал их эластичнее, а когда грибные нити переплетались с влажными прядями, расчесывала это рыхлое облако в паутину волокон и скручивала в шерстяные нити, из которых на ткацком станке выплетала ткани. В конце концов, Ольга ведь с детства была ткачихой и работала с шерстью, так что для выполнения этих доведенных до автоматизма действий ей не требовалось быть в разуме. А вот к шелку Анна редко ее подпускала: позволяла только иногда распарывать швы или начерно сметывать куски выкройки крупными кривыми стежками.

Оставшись без руководства, старуха, по-видимому, пыталась механически воспроизводить знакомые действия – распарывать и сшивать шелковые ночные рубашки. А впрочем, она могла воспроизводить и нечто совсем другое… Повитуха нахмурилась; воспоминание, шестнадцать лет тлевшее в темном кратере ее памяти, горячей волной вдруг выплеснулось на поверхность сознания: замызганная кровью, разорванная от груди до колен ночная рубашка Ольги, и стянутая нитками рана на ее животе, и синюшный послед с двумя обескровленными, увядшими пуповинами, который она держит в руках, и ее слова…

…я была на том свете…

На каждой рубашке, приминая кружевные оборки в районе груди, лежало по крупному камню – как будто распоротые ночнушки грозились восстать из мертвых, чтобы отомстить той, что их изуродовала.

Эльза с трудом отвела взгляд от ночных рубашек и взглянула на натянутые на чесальную доску волосы. Никто их не удосужился вовремя обработать горячим паром, так что мицелий пророс слишком густо; из этой заготовки соткать уже ничего не удастся…

Игумен Кай вошел в жилище Ольги без стука. Подол его сутаны был измазан желтоватой пенистой слизью, а на руках виднелись свежие ожоги от кислоты.

– Мне сказали, здесь нужен служитель Церкви, – произнес он бесцветным голосом.

Кай был бледен, и даже веснушки у него на щеках казались обескровленными и выцветшими. Отсутствующее выражение лица как бы подчеркивало, что игумен явился сюда просто как функция – раз нужен служитель Церкви, вот вам служитель Церкви, – а душа его далеко. Никогда еще повитуха не видела, чтобы человек так убивался из-за скотины. Говорят, в отместку за своего павшего мура он просто так уморил личинку.

– Отпусти мне, пастырь, мои грехи, – прошелестела Ольга. – В прошлый раз, когда я умерла, священнослужителя при мне не было.

– В прошлый раз? – В унылых глазах игумена блеснуло любопытство.

– Да, шестнадцать лет назад я умерла грешницей и попала в ад. В этот раз я хочу умереть по-божески. Исповедаться и отойти ко Господу.

– Не следует богохульствовать на смертном одре, – равнодушно заметил Кай; искра интереса угасла. – Господь задумал так, что всякий человек умирает только раз в жизни. – Он повернулся к Эльзе: – Мне сказали, ее сознание прояснилось – но она все так же неадекватна. Человек, не отличающий реальность от бреда, не способен покаяться во грехах. Я прочту над ней отходную молитву, этого будет достаточно. Господь милостив, безумцев он принимает в свое лоно даже без покаяния.

– Я в полном сознании, – сообщила Ольга, прежде чем Эльза успела открыть рот. – И я хочу покаяться во грехах.

Из-за истощения голос ее звучал слабо, как шелест сухих растений, но, однако, в этом шелесте чувствовалась решимость и целеустремленность, какая бывает в ветре, предвещающем шторм. Взгляд Ольги, обычно расфокусированный, сейчас впивался в игумена требовательно и цепко.

– Шестнадцать лет назад я родила двойню, но послед родить никак не могла. Она… – Ольга слабо мотнула головой в сторону повитухи, – дала мне лекарство. Пошла кровь, много крови, но послед все равно не вышел. Тогда она взяла моих девочек и унесла к нашему тогдашнему пастырю, а меня оставила умирать.

Кай, нахмурившись, повернулся к повитухе:

– Ты говорила, что была при ней неотлучно, пока не вышел послед. А она утверждает, что ты ее бросила и ушла. Которая из вас врет?

Повитуха уставилась на одну из порванных ночнушек, придавленную камнем. На роженице Ольге в ту ночь была очень похожая. Может быть, эта самая… Ничего не стоило сейчас заявить игумену, что она, повитуха, сказала правду, а старуха на смертном одре – нет, даже не лжет, а просто путает реальность со своими бреднями и фантазиями. Слово Эльзы против слова безумной Ольги. Ноль доказательств. Но так явственно в этой каморке присутствовала еще одна свидетельница тех событий – сама смерть, как казалось повитухе, принявшая образ ночнушки, – что перед ее лицом соврать она не решилась:

– Я отходила. Нужно было решать с близняшками – у которой из них есть душа, а которую следует уничтожить. Да к тому же Ольга в ту ночь не одна ведь рожала. Это был самый пик родового сезона, я должна была принять других малышей. Не могла я бросить остальных рожениц ради одной, умиравшей от кровотечения. Все равно я ей ничем бы не помогла… Но потом я вернулась и застала Ольгу живой-здоровой, и при ней был послед с двумя пуповинами. Получается, клавиргоцепс в итоге сработал, плацента вышла.

– Нет, не так получается, – прошелестела Ольга. – Получается, я спустилась во ад и там умерла, а потом воскресла. Отпусти мне этот грех, пастырь. Я спустилась к демонам и прибегла к их помощи.

– Что за демоны? – спросил Кай.

Его голос звучал безлико, спокойно, как и полагалось голосу служителя Церкви в торжественный момент исповеди, но щеки и лоб покраснели, и в горячем этом лице, в напряженной позе Эльза уловила настороженный интерес – так застывает, встопорщив усики, мур, почуявший пахучий феромоновый след, ведущий к заветной цели.

– Сначала я думала, это ангел, – сказала Ольга. – Но это был демон, сын Сокрытого народа. Подросток с белокурыми локонами, заслонявшими лицо. Он сказал, что знает дорогу туда, где меня избавят от боли. Он помог мне взобраться верхом на мура, полностью накрытого попоной. Но я видела через прорези глаза мура – они были совсем как у человека. И еще мне показалось, что у него четыре ноги. Я думаю, этот мур был не мур, а конь.

– Кто? – изумился Кай.

– Конь-кит, чудовище со дна моря, посланник ада. Подросток управлял им как самым обычным муром. Мы быстро прискакали туда, где жил Сокрытый народ. Среди ночи у них под землей было светлее, чем днем, из-за сияния их адских светил. Там, в аду, я и умерла без отпущенья грехов.

– Ты помнишь, как умерла?

– Да. Они положили меня на стол, как будто готовились к торжественной трапезе, а я была их жертвенным муром. Я залила их чистый стол своей кровью, которая текла у меня между ног. Их было трое, одеты в белое, лица закрыты масками. Они обступили меня. Один разорвал у меня на животе ночную рубашку. Другой наклонился над моим животом, сжимая в руках острый нож с металлической рукоятью. А третий воткнул мне в руку отравленную иглу и накрыл мне лицо простыней, потому что я умерла. Тогда они вскрыли мой живот и вынули оттуда мою душу, а также послед, а потом зашили меня обратно.

– Не верьте ей, пастырь, – вклинилась Эльза. – Она сумасшедшая. Она бредит.

– Ты все это видела? – игнорируя повитуху, спросил Кай у Ольги; он снова сделался бледен, но его веснушки напоминали брызги засохшей крови. – Видела… вскрытие?

– Нет, я же умерла, как я могла это видеть, – сказала Ольга.

– Тогда с чего ты взяла, что они с тобой все это проделали?

– Так ведь потом они меня воскресили, а живот был разрезан и ниткой сшит.

Старуха закопошилась в своем коконе из тряпья и трясущимися руками оголила живот. От темного, ввалившегося пупка к лобку по морщинистой дряблой коже тянулся белесовато-розовый шрам, противоестественно гладкий, похожий на просвечивающую под иссохшей почвой молодую грибницу. По обе стороны этой грибницы виднелись такие же белесоватые точки – следы от вдетой когда-то нитки.

– Послед они мне отдали, а душу себе оставили… – с трудом проговорила старуха; дыхание ее участилось, лоб покрыла испарина. – И дальше я шестнадцать лет жила во грехе, без души… не жива, не мертва… Со мной была Аннушка… Тебе нравится моя доченька, пастырь? Я знаю, что нравится, иначе бы ты ее сбросил в вулкан…

Покрытая испариной кожа вокруг ее губ изменила цвет – как будто от крыльев носа к уголкам рта смерть прочертила синюшный предупреждающий треугольник.

– Сегодня моя душа вернулась ко мне. Отпусти мне грехи и направь меня ко Господу, пастырь…

Кай вынул из кармана сутаны позолоченное Священное яблоко, и Ольга уже было потянулась к нему фиолетовыми губами, но тот резко отдернул руку:

– Куда девалась младеница?

– Так я же унесла обеих младениц! – вмешалась повитуха. – Одну признали бездушной, вторую, Анну, я ей в ту же ночь и вернула.

– Нет, я говорю про третью младеницу. Ту, что явилась на свет в подземелье Сокрытых.

– Нет, это невозможно, – выдохнула Эльза.

Ольга тяжело захрапела, как будто внезапно заснула с открытыми глазами.

– Отчего же невозможно? – Кай вздернул бровь. – Ведь ты повитуха. Хочешь сказать, ты не слышала про цезарево сечение?

– Цезарево сечение с сохранением жизни матери невозможно. Оно делается только ради спасения ребенка. Мать всегда умирает.

– Ну, вот она и умерла. – Кай безучастно пожал плечами. – Она же сама рассказывала.

– Ты веришь, что она умерла и воскресла, пастырь?

Впервые Эльза вслух задала вопрос, который шестнадцать лет боялась задавать даже в мыслях самой себе. Возможно ли, что Ольга, подобно легендарному Лазарю, восстала из мертвых?

– Я верю, что была третья девочка, – сказал Кай.

– Но, пастырь… я видела плаценту, ты тоже видел, там было только две пуповины!..

– Я в этих женских делах не очень-то разбираюсь, – поморщился Кай, – но разве не могло быть второй плаценты с одной-единственной пуповиной? Плаценты, которую скрыли вместе с третьим ребенком?

Повитуха уставилась на ночную рубашку. Это был еще один вопрос, который Эльза себе задавала все эти годы. Могла ли быть отдельная плацента и питавшийся от нее третий малыш? Ответ с точки зрения человеческой анатомии был положительный. Такое могло случиться и даже объясняло бы осложнение и кровотечение Ольги: обычная плацента, идущая следом за малышами, никогда вот так вот не застревает; но если она предлежала еще одному ребенку и была обвита еще одной пуповиной, тогда понятно… Не раз и не два Эльза видела такую картину – но всегда уже после того, как мать погибала, и застрявшего малыша извлекали из ее чрева посмертно. Решительно невозможно было представить, что роженице удалось в такой ситуации выжить. Но тут она снова возвращалась к вопросу, с которого начинала: возможно ли, что Ольга умерла и воскресла?..

– Куда ты дела младеницу? – Кай навис над умирающей. – Тебе ее показали? Она выжила? Она осталась с Сокрытым народом?

Старуха продолжала храпеть, как будто спала наяву и видела свой последний кошмарный сон. Морщинистой тощей рукой с посиневшими пальцами она потянулась к Священному яблоку.

– Прошу тебя, пастырь, будь милосерден! – взмолилась Эльза. – Подари ей прощение!

– Она не закончила покаяние, – ледяным голосом сказал Кай. – Не ответила на вопросы служителя Церкви. Я вправе классифицировать ее поведение как проявление бездушия и отказать в последнем благословении.

Повитуха потупилась, чтобы игумен не прочел в ее взгляде негодование. Если кто здесь и проявляет бездушие, то уж точно не умирающая. Эльза снова вспомнила ту старинную сказку про Кая, которому в глаз угодил осколок порченого черного льда, дошел до сердца и превратил его в монстра.

Всхрапы Ольги стали тише и реже. Бессильная рука упала на живот, прикрыв белесый шрам, свидетельство ее предыдущей смерти. Но взглядом она все еще цеплялась за Священное яблоко, одно прикосновение к которому обещало ей встречу с Господом после нынешней смерти, последней и окончательной.

– Она любила муров! – отчаянно воскликнула Эльза, не заметив, что говорит о все еще живой Ольге в прошедшем времени. – Приходила ночами к муравнику, бродила вокруг и пела, потому что у них, мол, глазки всегда открыты и без колыбельной им плохо спится.

Повитуха увидела, как что-то дрогнуло в лице Кая – словно порченый лед внезапно дал трещину и подтаял. Он поднес золоченое яблоко к губам Ольги.

– Грешница Ольга, дочь…

– …Марьи! – шепотом подсказала повитуха.

– …дочь Марьи, поцелуй сей Священный плод, и Господь отпустит тебе на смертном одре все грехи и примет тебя к себе!

Ольга закрыла глаза, приложилась посиневшим ртом к плоду и, касаясь его губами, сделала долгий, блаженный выдох, словно доверяя яблоку свою душу, словно испуская в священную мякоть дух.

Вдоха не последовало.

Кай осенил усопшую яблочным кругом, вышел из каморки и молча направился к торчавшей из снега металлической стойке, к которой был привязан взятый вместо Обси светло-палевый мур. Стоя на пороге, Эльза с удивлением наблюдала, как игумен, не замедляясь, прошел мимо мура и пошагал пешком в сгущающиеся сумерки. «Неужели он оставит его здесь привязанным?» – изумилась повитуха и, накинув на плечи жесткий власяной плащ, направилась к скакуну, светлым пятном маячившему на черном сугробе.

Палевый мур лежал в снегу на спине, скрючив лапы и не шевелясь. Эльза сначала подумала, что животное дремлет, но тут же разглядела застывший, обметанный пенистой слизью оскал.

Кай удалялся, оставляя позади себя двух мертвецов – старуху и зверя.

– Что произошло с муром? – крикнула в спину игумену повитуха.

– Пал, – безразлично ответил Кай.

– Почему?

– Я его убил.