– Ты прискакал на помощь, мой мальчик, – как и тогда, когда я надышался парами яда… Ты пренебрег призывом царицы-матки – но ответил на мой призыв! Никто, никто отныне не смеет называть тебя механизмом!.. Как ты узнал, мой друг, как почуял, что я в беде? – Кай ненадолго прервал возбужденную речь, покачиваясь в седле бредущего по склону Обсидиана, как будто и впрямь ожидал получить от него ответ. – Наверное, по запаху, да? Чем пахнет человеческий страх? А одиночество? А неверие? А предательство? Хотел бы я это знать… Мы, возгордившиеся людишки, смеем считать вас безымянными механизмами – а сами не способны учуять элементарные вещи!.. Что с тобой, ты устал, мой мальчик? Осталось совсем немного. Ну же, вперед!

Спускаясь с холма, мур несколько раз споткнулся. Такого прежде со скакуном не случалось, и Кай решил, что дело в ранах на его лапах – наверное, в трещины на хитине забивались мелкие камни и грязь, причиняя боль. Теперь же, когда они уже приближались к муравнику, Обсидиан снова стал спотыкаться, да еще и пошатываться. Метрах в десяти от муравника мур совсем остановился, но даже стоял он как-то неуверенно, шатко, покачиваясь на дрожащих полусогнутых лапах.

Кай спрыгнул на землю и первым делом осмотрел хитиновый слой. Разъеденные оливином ранки на лапах хотя и могли тревожить животное, все же выглядели достаточно сносно и вряд ли являлись причиной такого его состояния. Переутомление? Стресс?

– Сейчас я отведу тебя в стойло, ты отдохнешь…

Кай потянул Обсидиана за поводья. Тот попытался сделать шаг, но ноги его подкосились, и мур завалился на спину. Все шесть его лап конвульсивно дернулись, потом еще и еще раз. Из пасти на снег выплеснулась порция густой и пенистой, как взбитое сырое яйцо, гемолимфы.

– Обси! Нет! – взвыл Кай. – Помогите! На помощь, срочно!

Кай обтер руками пасть зверя. Кожу защипало, и ладони стремительно покраснели: гемолимфа была с примесью муровой кислоты. Верный знак отравления.

Из ворот муравника выскочили стремянный Ван и староста Чен и устремились к бьющемуся в судорогах Обсидиану. На руках у Вана была пушистая, упитанная личинка. Его новая любимица, заменившая Волосатика.

– Что с ним, пастырь? – воскликнул Чен и, присмотревшись, добавил: – Похоже на отравление…

Кай в отчаянии прижался лбом к черной голове мура и зашептал:

– Не надо, Обси, не бросай меня, останься со мной, мой мальчик… Повернись, пожалуйста, на бочок или на живот, не надо лежать на спине… на спине муры не лежат… на спине только умирают!..

Мур засучил всеми лапами и изогнулся дугой, отчаянно пытаясь выполнить просьбу хозяина, но перевернуться так и не смог. Обессиленный, он сделал единственное, на что остался способен, – вложил свой ус в ладонь Кая. В знак верности. В знак прощания.

Кай стиснул этот слабый, обвисший усик в руке и вдруг перехватил взгляд стремянного, молча баюкавшего личинку. В раскосых, совсем уже не детских глазах безродного Вана холодным черным льдом искрилось злорадство. «Мур за мура, – говорили эти глаза. – Ты сгубил моего, пускай теперь твой подохнет».

Обси вдруг приподнял измазанную гемолимфой черную голову, и на пару счастливых секунд Кай даже решил, что скакуну полегчало и он хочет встать. Но потом мур подтянул к груди тяжелое брюшко, резко вскинув его на тонкой, хрустнувшей от непомерного напряжения талии-перемычке, и игумен понял: Обси сжался в комок не потому, что у него прибавилось сил. Это предсмертная судорога.

Наконец, скрюченное тело расслабилось, и три пары скрещенных лап мирно легли на грудь и живот. Ус, который игумен сжимал в руке, из трепещущего, доверчиво оголенного стебля, улавливавшего малейшее изменение хозяйского настроения, излучавшего тревогу, верность, любовь, – этот ус превратился вдруг в сухой и безжизненный, лишенный всякого смысла жгут. Кай отбросил его, вдохнул разлившийся в воздухе масляный запах смерти, посмотрел в раскосые глаза стремянного Вана и спросил:

– Куда ты дел пузырек?

Злорадство в глазах подростка сменилось паникой.

– Какой пузырек?..

Кай поднялся, обогнул ограду муравника, склонился над выгребной ямой и руками, измазанными в гемолимфе и обожженными кислотой, принялся копаться в отбросах и мурьем навозе. Он обнаружил пузырек быстро – пустой, с проржавевшей металлической крышечкой. Вытер руки о снег, вернулся к телу Обсидиана и продемонстрировал Вану находку.

– Я имел в виду вот этот пузырек из-под яда, – с ледяным спокойствием сказал Кай. – Ты хотел отомстить за Волосатика, над которым я провел опыт. Ты украл у меня синий яд небес, и, когда мой мур сегодня пришел в муравник, ты отравил его. Остававшаяся в пузырьке доза яда была достаточной, чтоб мгновенно убить человека, но у мура вес больше, а всасываемость хуже, так что яд сработал не сразу: Обси даже успел прибежать туда, где мы с ними расстались, и вернуться со мной обратно. Я все правильно изложил, Ван, сын Леи?

Ван затряс головой и зажмурился:

– Нет, пожалуйста, пастырь! Это не я!

– Врать нет смысла, – по-прежнему бесстрастно ответил Кай. – Не признаешься сейчас – признаешься в пыточной. А потом я тебя казню.

– Пощади его, пастырь! – До сих пор молчавший староста Чен грохнулся перед игуменом на колени и молитвенно сложил руки под подбородком. – Ради Господа нашего Джи, пощади! Ван – хороший мальчик, он любит животных, он не мог сотворить такого! Ну а если… Даже если бес его и попутал и это его рук дело, умоляю, не казни моего ребенка! Он ведь все-таки хоть и безродный, но человек. А Обсидиан был всего-навсего муром!

– Всего-навсего? – Лицо Кая стало таким же красным, как его обожженные руки. – По сравнению с ним вы оба – ничтожества!

– Да, вы правы, пастырь! – испуганно затараторил староста Чен. – Уж простите меня: сам не ведаю, что говорю, это все от страха за сына… Ну конечно, Обсидиан лучше нас!.. Он был умный, милосердный и благородный. И вы, пастырь, тоже такой! Я молю вас о милосердии. Мы оба молим о милосердии!

Чен схватил оцепеневшего сына за руку и потянул на снег, бормоча:

– На колени… Встань на колени!..

Ван послушно опустился на колени рядом со старостой, по-прежнему держа на руках личинку; та дремала, и Ван ее чуть покачивал.

– Как зовут твою личинку? – спросил игумен.

– Пушистик, – прошептал Ван.

– Отдай мне Пушистика.

– Что с ним будет? – Ван прижал личинку к груди.

– Делай, что говорят! – прошипел ему отец.

– Пушистик не виноват!.. – захныкал стремянный.

Чен поднялся, отобрал у сына личинку, отдал Каю и снова встал на колени.

– Что вы сделаете с Пушистиком, пастырь? – выдавил Ван; его рот кривился от плача.

– Он умрет в мучениях, – ответил игумен. – Вместо тебя.