Километров за пять до Смертоносного Холма, восточный склон которого Анна отметила на карте кривым кружочком, похожим на надкушенное с неправильной стороны яблоко, Кай повязал на лицо шелковый платок, чтобы прикрыть нос и рот и хоть как-то защитить дыхательные пути. Чен последовал его примеру. В платках кашлять они оба стали чуть меньше, но глаза, ничем не защищенные от кружившей в воздухе пепельной взвеси, страшно слезились. Шелк намокал от бежавших по щекам едких слез – как будто игумен и староста вместе оплакивали этот безжизненный, отравленный, проклятый край.

– Ты и правда веришь, что мы найдем здесь мертвых чудовищ, пастырь?

– Я обязан проверить слова ведьмы Анны.

Кай несколько раз моргнул, утерся рукавом и погладил Обсидиана. Мурам в таких местах приходилось тяжелее, чем людям: фасеточные глаза не моргали и не слезились, а просто покрывались ядовитым мутным налетом. Кай собрался было притормозить и протереть Обсидиану глаза куском снега, но передумал: снег в окрестностях Грязных Болот лежал совсем черный и казался жирным и маслянистым. От такого может стать еще хуже. Глаза гнедого мура, на котором ехал староста Чен, тоже были в грязи и напоминали два больших круглых сита, через которые просеяли лишайниковую муку грубого помола.

– Промоем им глаза, когда вернемся на чистое место, – решил игумен.

Староста рассеянно кивнул, думая о чем-то своем. Состояние глаз мура не слишком его тревожило. Гнедой скакун вообще казался довольно запущенным, а на лапах его Кай даже заметил трещины в хитиновом слое – скорее всего, результат соприкосновения с серной гейзерной кислотой; края ран отливали зеленым. Было видно, что он просто доживал свой нелегкий век; тратить время и снадобья на его лечение никто здесь не собирался. Отношение к скотине в Чистых Холмах, да и в целом на Блаженных Островах, было чисто утилитарным: сдохнет старый мур, в муравнике выдадут молодого.

– Где твой мур так обжег хитин на ногах? – спросил игумен у Чена.

– Без понятия. Мне Виктор его выдал, когда мой старый скакун погиб в карусели смерти. Так что это у Виктора надо спрашивать, во что этот доходяга вляпался.

Голос Чена звучал озабоченно, но заботили его явно не раны скакуна, а что-то совсем другое. Наконец он облек свою тревогу в слова:

– Когда ты говорил, что Анна действует не одна, что она часть целого за́говора… Что ты имел в виду, пастырь?

– Я не исключаю, что Анну подставили. Она может быть невольным и бездумным исполнителем чужой воли.

– Чьей воли? – дрожащим голосом спросил Чен.

– Сокрытого народа. Разве ты не слышал, староста Чен, что именно Сокрытые выпасают мертвых чудовищ и используют их мясо и кровь?

Муры, вяло мотая головами и безуспешно пытаясь стряхнуть с себя налипшую грязь, покорно плелись вдоль болот, утопая в черных сугробах. Протоптанной дороги тут не было: на восточную оконечность острова жители Чистых Холмов не совались. Ни мало-мальски годного льда, ни горячих источников, ни растений, ни даже лишайников, одна лишь ядовитая грязь – что здесь делать?

Разве что искать захоронение мертвых чудовищ.

– Сокрытый народ – это ересь, – опасливо сказал староста. – Разве нет, пастырь?

– Мой долг – проверить все версии.

Чен осенил себя яблочным кругом, извлек из кармана маленькую позолоченную иконку-оберег и сжал в пальцах.

– Я все думаю про иконописца Густава и его изуродованное лицо. – Игумен бросил взгляд на иконку. – Ты слыхал, что неупокоенным злым близнецам стирают лицо, когда Сокрытый народ забирает их из могилы к себе?

Чен три раза перекружил себя яблочным кругом и чуть слышно пробормотал:

– Снова ересь… Ты пугаешь меня, пастырь Кай. Не пристало служителю Церкви верить в безродные суеверия!..

– Что ж, согласен, – кивнул игумен. – Давай уберем из этого суеверия мистику и оставим только сугубо реалистичную, прагматичную составляющую. Если мы предположим, что некая скрытая, обособленно живущая в подземельях группа людей существует и что некоторые, пусть не воскресшие, а просто уцелевшие дети, бездушные близнецы, иногда попадают в эту группу, разве не было бы логично уродовать лица близнецов до неузнаваемости? Чтобы в случае выхода таких близнецов на поверхность их полнейшее сходство с проживающими в окрестностях людьми было незаметно? Не таков ли наш иконописец Густав?

Слезящиеся глаза старосты Чена изумленно выпучились, будто перестали помещаться в слишком узких глазницах.

– Что такое ты говоришь, пастырь?! Густав – благочестивый и порядочный человек! Я давно веду с ним дела и доверяю ему всецело. А лица он лишился по вине алхимика Альвара.

– А имелся ли у алхимика Альвара при рождении бездушный близнец?

– Да, близнец у алхимика был, но… Пастырь Кай! – Смысл вопроса с некоторым опозданием дошел до старосты Чена. – Ты считаешь, что Густав – близнец алхимика?!

– Просто версия, – покраснев, сказал Кай.

– Совершенно исключено. Густав – полная противоположность алхимика Альвара. Тот был дерзким, неверующим богоотступником, а иконописец богобоязнен, живет отшельником и всецело посвящает себя служению Великому Джи. Он всем сердцем ненавидит алхимика.

– Люди, схожие внешне, необязательно совпадают характерами, – парировал Кай. – Может, Густав потому и ненавидит алхимика, что алхимик его затмил? Что, если безликий иконописец, добывающий крупицы золота из руды, завидует славе брата, который, говорят, мог превратить в золото простой камень?

– Бездушный близнец алхимика Альвара был похоронен во младенчестве по всем правилам и по сей день пребывает на Кладбище бездушных в Чистых Холмах, – отчеканил Чен. – Я в этом твердо уверен. Впрочем, ты волен провести еще одну эксгумацию, пастырь.

– Для начала я бы хотел еще раз побеседовать с Густавом. Где его дом?

– Я не знаю, пастырь. – Вид у Чена стал виноватый. – Густав – затворник, никто не знает, где он живет.

– Как же ты его призываешь, когда тебе нужно что-то позолотить?

– Я не властен его призвать. Он выходит из уединения сам, когда считает нужным, и в такие дни всегда бывает на Черном рынке.

Кай внимательно взглянул на старосту Чена:

– Ты чего-то недоговариваешь.

Чен смущенно помолчал, потом неуверенно произнес:

– Это вовсе не имеет отношения к делу. Просто… есть еще кое-что насчет алхимика Альвара и его близнеца. Раньше я ни за что не стал бы тебе рассказывать. Но теперь, после того, что епископ сотворил с моей Леей… Мне плевать на его репутацию.

– О чем ты?

– Говорят, алхимик Альвар и его бездушный близнец рождены были ведьмой Эленой от епископа Сванура. Он тогда еще был молодым игуменом, а Элена работала в его доме служанкой. Он сношался с ней с большим удовольствием, а потом, когда она ему надоела, обвинил ее в ведьмовстве и с не меньшим удовольствием стал пытать. Для того чтобы получить повышение в сане, служителю Церкви необходимо раскрыть дело о ведьме. Вот Элена и стала сначала его первой женщиной, а потом его первой ведьмой. Это именно она вдохновила Сванура на написание «Магмы ведьм». Так что, можно сказать, он обязан ей своей церковной карьерой.

– То есть ты полагаешь, что Элена была невиновна? – заинтересовался игумен. – И что Сванур обвинил ее в колдовстве только ради повышения в сане?

– Нет, конечно, господь с тобой, пастырь! – Чен так рьяно замахал руками и замотал головой, что его гнедой мур испуганно зашарахался из стороны в сторону, тычась усиками в сугробы. – Ну конечно же, она была ведьмой!

– Но тогда почему ты считаешь, что эта история портит епископу репутацию?

– Так ведь именно потому и считаю, пастырь! Ну ты сам посуди: не пристало ведь служителю Церкви сношаться с ведьмами. А Сванур это делает раз за разом – сначала Элена, теперь вот Анна, наверняка и другие были. Да к тому же эти ведьмы еще и рожают от него бездушных колдунов и чудовищ.

– Да, похоже, епископ предпочитает женщин определенного типа, – усмехнулся игумен, рассеянно оглядывая Смертоносный Холм, который они огибали по кромке болота.

– По решению Сванура ведьму Элену сожгли, когда Альвару было два года.

– В таком случае у алхимика был серьезный мотив ненавидеть епископа, равно как и… – Кай осекся на полуслове.

С восточной стороны холма, у самого основания склона, он заметил участок, отчетливо выделявшийся на общем фоне. Ледяная черная корка здесь была содрана, как болячка с зажившей раны, а обнажившееся содержимое «раны» казалось противоестественно рыхлым. Старый снег, спрессованный черным льдом, снег, лежавший неподвижно годами, – он выглядит по-другому. Этот же снег был точно оскверненный, потревоженный прах. Его явно раскололи, раскопали, расковыряли, извлекли с законного места, а потом засыпали обратно, неряшливо и небрежно.

Усики Обсидиана, трепеща, потянулись в направлении необычной прогалины, на секунду замерли и резко отпрянули, почуяв неладное. Оба мура попятились, кося на хозяев измазанными в грязи фасеточными глазами.

Кай и староста спешились, вынули из свертков со снаряжением, пристегнутых к броне муров, лопаты и ледорубы и принялись копать.

Ледорубы поначалу не пригодились – снег был мягким, рассыпчатым, как будто уже заранее сдавшимся на волю старосты и игумена. В сером месиве иногда попадались блестящие черные ледяные осколки, которые Кай чуть было не принял за кусочки вулканического обсидиана. Когда края ямы дошли им до пояса, лопаты уткнулись в твердое. Кай присел на корточки и начал расчищать дно руками. Под податливым рыхлым снегом обнажился древний и плотный, вероятно, на сотни метров вниз уходивший лед. Кай водил ладонями по темной поверхности, напоминавшей круп его мура – тот же цвет, тот же матовый блеск, та же гладкость, – а потом вдруг наткнулся на что-то шершавое, острое, совершенно неуместное в этой ледяной скользкой глади; вероятно, осколок застывшей лавы. Игумен отдернул руку. Кожа на ладони была распорота, и какие-то пару секунд Кай пребывал в убеждении, что это он так густо измазал торчавший изо льда вулканический камень собственной кровью.

Только это не был вулканический камень.

– Господи, спаси и сохрани!.. – Тяжело дыша, Чен выставил перед собой иконку-оберег, которая, вероятно, должна была заслонить от него то, что торчало наружу, но рука его ходила ходуном, поэтому он все равно это видел.

Изо льда высовывался обрубок конечности, принадлежавшей не муру и не человеку, но монстру. К белевшей на срезе кости крепилось темно-красное мясо, пронизанное прожилками жира и обтянутое мохнатой, густо поросшей кудрявыми, жесткими, светлыми волосами шкурой.

Когда Чен отдышался, а руки его перестали трястись, они с Каем расширили яму, расчистили дно – и обнаружили еще один обрубок. К распиленной кости примерз раздавленный окурок от ягелевой самокрутки. Игумен отодрал его и расправил: совсем короткий. Сам Кай курил ягель всего пару раз в жизни – вкус казался ему тошнотворным, – но помнил, что самокрутки потухали мгновенно, как только он переставал тянуть из них дым. Окурок не мог догореть до такого состояния сам, уже будучи выброшенным. Похоже, что человек, который был здесь до них и отрубил чудовищу ноги, так сильно хотел курить и делал это так жадно, что обжег себе губы.

Они тщательно ощупали все дно, но остальные четыре ноги чудовища, по-видимому, были замурованы подо льдом вместе с тушей.

Кай и староста взялись за ледорубы.

Через несколько часов они извлекли чудовище на поверхность. Тело зверя было сплошь покрыто кудрявыми волосами – даже крупная, продолговатая, приоткрытая пасть, из которой торчал примерзший к нижней челюсти синюшный язык, похожий на человечий. К голове крепились два древовидных нароста – словно прямо из лба проросли изогнутые, заостренные на концах колья.

Ног чудовищу Великий Джи отмерил всего четыре: кроме двух обрубков-культей имелась еще пара целых, прижатых к груди волосатых конечностей с окостеневшими раздвоенными ступнями.

Фантастическое животное из старинной еретической сказки про Сокрытых людей и их подземное стадо. Кай когда-то видел похожую тварь на гравюре, иллюстрировавшей книгу преданий. Он читал ее в университетской библиотеке.

– Это овен, – сказал Кай хрипло, и только когда он произнес имя твари вслух, сама тварь как будто окончательно обрела форму, а игумен почувствовал невероятное облегчение.

Получается, в самом главном он все же был прав и не согрешил перед Господом. И навязчивые мысли о том, что в дело о ведьмовстве замешаны Сокрытые – еретическая гипотеза, которую он все время крутил в голове, но которую сам же и гнал от себя из богобоязненности, – получается, эти мысли не являлись ни ересью, ни грехом, а всего лишь соответствовали реальности. Если овны существуют, тогда существуют и те, кому принадлежит этот жуткий скот.

– Значит, Сокрытый народ существует, – произнес Кай, не столько чтобы убедить старосту, сколько чтобы утвердить этот свой вывод в реальности.

Чен не стал возражать против очевидного.

Также было очевидно, что казненный алхимик, указавший портнихе Анне на это место, имел с Сокрытым народом связь. И не менее очевидно, что есть кто-то еще, кто поддерживает с ними связь по сей день. И приходит сюда, и разделывает мертвых чудовищ, и жадно курит вонючие самокрутки, обжигая горящим ягелем рот.

– Это Виктор, – разглядывая окурок, констатировал Чен. – В прошлом стремянный, ныне могильщик. То-то муры у него передохли…

– Говорят, после казни алхимика Виктор убил палача, потому что они не поделили бревно.

– Верно говорят, – кивнул староста.

– Почему же вы тогда не казнили Виктора, а оставили на должности стремянного? – изумился игумен.

– Мы обычно не лезем в конфликты безродных работников, они сами между собой разбираются. Если каждый раз, когда они что-то не поделили и друг друга зарезали, их казнить, рабочих рук вообще не останется, – виновато ответил Чен. – Я ж не знал, что Виктор в сговоре с Сокрытым народом и пасет их мертвое стадо.