– …Дай мне мудрость, Господи, отличить багровые отсветы ада от божественного сияния. Дай мне силы, Гос поди, отличить твою волю от воли твоего Злого Брата. Да святится имя твое, о Великий Джи, и ныне, и присно, и во веки веков, аминь.

Он закончил молиться, открыл глаза, и в густой предутренней тьме, заполнявшей Золотую церковь от пола до потолка, как кусочки базальта заполняют гроб бездушного близнеца, игумену померещились багровые отсветы ада. Появилось ощущение, что в церкви он не один и что тот, кто за ним наблюдает, – отнюдь не Бог. Кай перекружился и дрожащей рукой зажег свечи.

У иконы с изображением Божественной Яблони на коленях стояла женщина. Кай узнал ее. Клавдия из Рода Охотников. Одна из тех двух, что скрыли от старосты небесновидные платья и были за это наказаны.

– Что ты делаешь здесь среди ночи, Клавдия из рода Охотников? Сколько мне известно, ты отлучена от Золотой церкви на три недели.

– Умоляю, пастырь, прости мне! Я хожу сюда тайно, чтобы молиться Священной яблоне о ребеночке… – Клавдия сухо закашлялась.

Кай заметил, что губы ее запеклись и растрескались, а кожа была синюшной, как у вчерашней мертвой младеницы.

– …Да, я знаю, что нарушаю запрет, – слабым голосом продолжила Клавдия. – Но ведь только что была течка, это время молитв о зачатии плода – где еще мне их возносить?

– Ты могла бы возносить их в Церкви безродных, – ответил Кай.

Заострившееся от болезни лицо так скривилось, что казалось, кожа сейчас порвется, обнажив в гримасе брезгливости кости черепа.

– Нет. Такие, как я, не ходят вместе с безродными в их убогий подземный сарай. Знатным дамам полагается молиться в Золотой церкви. Я не готова терять достоинство.

– Разве есть достоинство в том, чтобы прокрасться к роскошному алтарю среди ночи, словно воровка? Разве важно окружать себя драгоценным металлом, чтобы говорить с Богом? Или ты полагаешь, что Господь наш Джи падок на золото и без него не слышит молитвы?

Клавдия молча потупилась.

– Завтра я буду отпевать усопшую Лею в Церкви безродных, – неожиданно для самого себя сказал Кай. – Я хочу, чтобы ты пришла. Я хочу, чтобы все пришли.

* * *

– Панихида по служанке для всех жителей Чистых Холмов? Что за глупая блажь?! – Епископ оглянулся на старосту в поисках поддержки, но тот молча смотрел в камин.

– Она больше не служанка, – парировал Кай. – В смерти все равны перед Господом.

– Ты что, пастырь, совсем слабоумный? Прихожане-то еще живы! И безродные родовитым не ровня! Это просто-напросто неприлично – звать знатных граждан в Церковь безродных! И самому туда приходить! И устраивать панихиду по казненной воровке!

– Я зову всех жителей в Церковь безродных и сам собираюсь там быть, потому что в Золотую церковь все не могут прийти, она открыта только для избранных.

– Так и незачем всем вместе молиться! Пусть безродные сами там у себя отпевают воровку, если им нужно. А ты, пастырь, соверши лучше службу для знати в Золотой церкви. Люди знатных родов лишены слова Господа и не получали благословенье с тех пор, как я заболел. С неработающей правой рукой я не могу их благословить, так что сделай это за меня, пастырь, пусть будет от твоего пребывания здесь хоть какой-то прок.

– Кому нужно благословение священнослужителя, пусть приходит завтра в Церковь безродных, – упрямо повторил Кай. – Я не стану проводить службу в Золотой церкви, ибо золото ослепляет и не дает узреть Бога.

– Идиот! Сама Блаженная королева была потрясена красотой нашей церкви, когда ее посетила! Ее Величество так восхитилась убранством, что попросила от ее имени поблагодарить и старосту Чена, и даже привлеченного им к работе иконописца – за создание самого красивого на Блаженных Островах дома божьего! Она даже заказала такую же позолоту для своей личной молельни в королевском дворце. Ты считаешь, Блаженная королева тоже ослеплена и не в состоянии узреть Бога?!

– А я правильно понимаю, что ни староста Чен, ни иконописец, чьими стараниями была создана столь прекрасная церковь, сами присутствовать в ней во время визита королевы не могли?

– Конечно. Они же оба безродны.

– Королева была с этим согласна?

– Естественно.

– В таком случае королева тоже ослеплена.

На лице епископа появилось плотоядное выражение. Словно Кай был упитанным рыжим муром, только что отправленным на убой, и Сванур предвкушал, как его сожрет.

– За такие слова у людей слетают головы с плеч, пастырь, – довольным тоном сказал епископ. Ему так захотелось потереть руки, что бесчувственные ладони как будто даже слегка зачесались. – Староста Чен, ты ведь слышал это недопустимое, оскорбительное высказывание игумена Кая в адрес Ее Величества королевы? На суде ты сможешь его повторить? Чен! Да что с тобой?! Я к тебе обращаюсь!

– Он, похоже, не слышал, – невозмутимо констатировал Кай.

– Даже если он слышал, он не станет ничего повторять ради человека, который убил его любимую женщину, – вмешалась в разговор Лея; она грела руки прямо в камине, положив их на раскаленные угли. – Мне так холодно, Чен. Я никак не могу согреться.

Чен действительно почти не слышал того, что происходило в гостиной. И даже толком не видел. Зато он видел и слышал Лею. Он вчера еще откупорил бутылочку псилоциновой десятилетней настойки и прихлебывал ее всякий раз, когда тоска становилась невыносимой, чтобы Лея снова была с ним рядом.

В этот раз она пришла босиком, в облегающем платье изумительно небесновидного цвета и, споткнувшись о рыжую голову игумена Кая, слетевшую с плеч и валявшуюся в центре гостиной, устремилась к камину. Хорошо, что епископ Сванур ее не видел: он ослеп, и глаза его были покрыты сияющей позолотой.

Чен хотел подойти и обнять ее, но Лея сказала:

– Не прикасайся ко мне, пока не согреюсь. – Она сунула руки в камин, склонила голову набок, высунула язык, поддразнивая его, и весело засмеялась. – Знаешь, Чен, а я больше не служанка! Меня больше не стригут и не доят.

Чен сейчас лишь заметил, что на голове ее вместо волос – копна грибных нитей. Эти нити очень быстро росли, тянулись в разные стороны, оплетая стены гостиной, проникая в каждую щель.

– Это чтобы всегда быть с тобой, – объяснила Лея. – Ну все, я согрелась.

Она подошла к нему, и из грудей ее вместо молока потекла раскаленная лава.

– Пей, – сказала она. – Это магма ведьм. Тебе понравится, Чен.

Он взял в губы ее сосок и, обжигаясь, зачмокал. А потом Лея вдруг куда-то исчезла, а вот магма осталась внутри его и застыла, перекрыв дыхательные пути. Чен, давясь, схватился за горло и засипел.

Кай вдруг ловко подхватил свою голову с пола, отряхнул, приладил на плечи, подскочил к хрипевшему старосте и начал бить его по щекам:

– Сколько ты выпил?! Сколько чертовой настойки ты выпил, Чен?

Чен не мог говорить, ведь в его горле застыла магма, но Кай уже сам нащупал в его кармане бутылку, в которой осталась пара глотков на дне.

– Принеси кувшин кипяченой теплой воды, служанка! – заорал Кай. – Положи в него ложку соли и ложку соды!

Лея снова вернулась, неся в руках тяжелый кувшин. Он был весь оплетен грибными нитями, свисавшими с ее головы. Кай выхватил кувшин, и нити разорвались. Наверное, ей больно, подумал Чен. Кай принялся вливать ему в рот соленое пойло.

– Давай, глотай, глотай, – приговаривал игумен. – А ты принеси-ка таз, – приказал он Лее.

– Какая мерзость! – возмутился епископ, когда лава снова расплавилась и щедрыми порциями стала выхлестывать из старосты на дно таза. – Уведите его из моей гостиной!

Игумен и Лея взяли старосту под руки, и Лея сказала, что лучше всего пойти к ней в лачугу, ведь староста так любил там бывать.

Они усадили Чена на стул, поставили таз ему на колени, а кувшин дали в руки.

– Пей залпом, – сказал игумен. – Ты должен выпить все до дна, Чен.

Староста подчинился. Когда кувшин опустел, а лава, извергающаяся в таз, стала просто рвотой, Лея погладила его по голове и исчезла, а вместо нее по затылку его продолжила гладить старуха Эльза.