Не может быть революции без широкого и страстного разрушения, разрушения спасительного и плодотворного, потому что именно из него и только посредством него зарождаются и возникают новые миры.

Называли ли они сами себя «современными» или нет, но с середины девятнадцатого века западные люди осознали, что мир меняется. Порожденная индустриальной революцией идея, что цивилизация постоянно стремится вперед к новым и все более головокружительным высотам, завладела умами всех мыслящих граждан. По сути, это и была модернизация. Прогресс оживил все сферы человеческого существования: финансы, медицину, образование, живопись, литературу, музыку и, как ни странно, военное искусство. Боевые действия достигли нового, беспрецедентного и поражающего воображение уровня разрушительности. Совокупно новые технологии способствовали не только вражде между странами, но и росту насилия внутри империй. Как и остальной мир, Османская империя присоединилась к этой гонке модернизации.

Прогресс породил политическую турбулентность. С середины девятнадцатого века и до окончания Первой мировой войны мир сотрясали громкие убийства, революции и войны. В 1848 году революции вспыхнули в Италии, Германии, Дании, Венгрии, Ирландии, Румынии и Молдавии. Затем гражданская война и революция захватили Соединенные Штаты, Мексику, Индию и Китай. Недолговечный социалистический режим, известный как Парижская коммуна, зародился как раз в этот период, в 1871 году, а на Балканах начались восстания против османского владычества. Одна за другой вспыхивали войны между Россией и Османской империей, включая Крымскую войну, принесшую огромные разрушения: с обеих сторон погибли сотни тысяч человек, что значительно ослабило империю турок. Гражданская война в Америке едва отгремела, когда правительство Соединенных Штатов начало тотальную войну на истребление индейцев Великих равнин. Англо-бурские войны в Южной Африке, Ихэтуаньское восстание в Китае, а также мятежи в Индии и на Филиппинах – все это было симптомами меняющегося мирового порядка. Взаимодействие современных политических институтов и механизация войны привели к невиданному прежде размаху уничтожения человеческой жизни.

Что на полях боя под Геттисбергом, что в окопах Эльзаса – теперь люди могли в считанные дни уничтожить друг друга десятками тысяч. Во время Первой мировой войны в одной только битве при Вердене погибло триста тысяч человек, то есть в среднем по тысяче смертей ежедневно на протяжении десяти месяцев. Новые оружейные технологии ускорили и усилили конфликты, делая возможными внезапные вспышки массового насилия. Именно в этот период были разработаны пулеметная и дальнобойная артиллерия. Смертоносный газообразный хлор был изобретен в немецких лабораториях и использовался обеими сторонами в Великой войне[35]. Колючая проволока и простой, но смертоносный штык углубляли ад позиционной войны, а наземные и морские мины добавляли хаоса. Бронированный танк, ручная граната и дальнобойный карабин были доведены до ума в эту самую начальную стадию современного военного дела.

Индустриальная революция ускорила темпы и увеличила масштабы войны за счет усовершенствований транспорта и связи. Железная дорога, пароходы, моторизованный транспорт и телеграф (а позже и самолет) позволяли военачальникам с беспрецедентной скоростью перебрасывать войска на обширной территории. Перемещать могли не только солдат и припасы, но и местное население. Война нового типа привела в движение огромные потоки беженцев и перемещенных лиц, многие из которых погибли из-за элементарного отсутствия безопасного убежища.

Сама информация превратилась в придаток войны, поскольку получили широкое распространение газеты – СМИ девятнадцатого века. Журналисты той эпохи придавали народам личностные черты, изображая их как действующих лиц, со здоровыми или нездоровыми наклонностями, мирных или воинственных, процветающих или увядающих, с аппетитом и болезнями, способных нажить себе как врагов, так и друзей. В начале Первой мировой войны газетные заголовки часто описывали государство как разумное, имеющее намерение существо: «Австрия выбрала войну»; «Китай опасается военных шагов Японии». Как известно, царь Николай I назвал Османскую империю «больным человеком Европы».

В то же время о мировых конфликтах писали, как если бы они были современными спортивными состязаниями, с целью сплотить местных болельщиков. Стороны либо «выигрывали», либо «проигрывали». Такое восприятие способствовало развитию национализма, нового образа мышления, который определял нацию через язык и культуру. Когда война в Западной Европе наконец достигла своего апогея, многие молодые люди (особенно на Западе) увидели в ней приключение, их тягу к конфликтам подогревали сообщения о войнах по всему миру.

Поскольку смертоносная точность пистолетов и взрывчатки резко возросла, на мировую арену вышло новое поколение убийц. После того как Сэмюэль Кольт в 1835 году получил патент на свой револьвер, полуавтоматический пистолет заслужил широкое распространение на войне и благодаря этому стал легко доступен. Маузеры, браунинги и кольты высоко ценились революционерами во всем мире. Когда в 1875 году Альфред Нобель изобрел гремучий студень, изготовление бомб превратилось в искусство, а сами бомбы стали важнейшей частью революционного арсенала. В 1919 году анархисты отправили по почте политическим деятелям, редакторам и бизнесменам в Соединенных Штатах десятки динамитных бомб. Год спустя атаке подверглась Уолл-стрит; во время взрыва погибли тридцать восемь человек. Теперь политические программы стало можно реализовывать за считанные секунды, поскольку анархистам и другим радикалам достаточно было находиться всего в нескольких метрах от своих жертв, прежде чем нажать на курок или взорвать бомбу.

Во второй половине девятнадцатого века в мире открылся своего рода сезон охоты на первых лиц, который продолжался вплоть до Первой мировой войны. Три американских президента, Линкольн, Гарфилд и Мак-Кинли, были застрелены террористами. Пуля оборвала жизни премьер-министра Испании Хуана Прима, короля Италии Умберто I, короля Португалии Карлуша, короля Греции Георга I и Насер ад-Дин Шаха Каджара из Персии. Были зарезаны императрица Австрии Елизавета Баварская, президент Франции Сади Карно и Ричард Саутвелл Бурк, шестой граф Мейо. Габриэля Гарсиа Морено, президента Эквадора, зарубили мачете. Эпидемия убийств мировых лидеров достигла своего апогея в 1914 году, когда эрцгерцог Австро-Венгрии Франц Фердинанд был застрелен в Сараево сербским националистом Гаврило Принципом, что и спровоцировало Первую мировую войну.

Небольшая группа организованных революционеров была способна произвести масштабную смену режима. Таким образом убийства стали приложением к революции. В 1881 году «Народной воле», русской революционной организации, удалось покушение на императора Александра II. Тридцать семь лет спустя большевики укрепили свою власть в России, убив Николая II, его семью и приближенных. В период между 1919 и 1922 годами, в то время, когда действовала операция «Немезис», в одном только Германском рейхе было совершено более трехсот политических убийств.

В течение ста лет до Геноцида армян армянский миллет состоял из трех пересекающихся групп. В Константинополе и других крупных городах, таких как Смирна и Александрия, процветала экономическая и культурная элита. Среди этих состоятельных семей были и по-настоящему богатые семьи, включая даже мужчин, к которым обращались «паша». Вторая группа, проживавшая в основном в крупных городах Малой Азии, своего рода средний класс, состояла из армян-ремесленников и торговцев. Именно из этой среды вышел убийца Талаат-паши Согомон Тейлирян. Подавляющее же число армян, населявших всю империю, особенно восточную часть Малой Азии и русский Кавказ, были крестьянами, страдавшими от хищных набегов вооруженных курдских племен и бремени бесконечных османских налогов. Опасность их и без того маргинального существования еще больше возросла в период османской модернизации. К концу девятнадцатого века массовые убийства стали обычным явлением.

Глубокая нищета восточных вилайетов, или провинций, где проживало большинство армян, подрывала стабильность региона. Жители этих отдаленных приграничных земель фактически существовали в средневековых условиях. Сельчане делили свои глинобитные хижины с домашними животными. Крестьяне вспахивали поля самодельными плугами, вознося молитвы о дожде; кузнецы ковали подковы из раскаленного железа, точь-в-точь как это делали их отцы, а еще раньше отцы отцов; их матери и сестры корпели над ручными станками и ткали полотно для дома и на продажу. Пастухи пасли своих овец и коз точно так же, как их предки две тысячи лет тому назад. Холодильников не было вовсе, электричество было редкостью, и почти не было моторизованного транспорта. Яркие одежды, обозначающие принадлежность к разным миллетам, стирали и отбивали на камнях вдоль ручьев и рек, точно так же, как ее стирали и отбивали на протяжении последних двадцати поколений.

Индустриальная революция, радикально изменившая жизнь в Европе, почти что не затронула вилайеты за пределами Константинополя. Редкая швейная машинка или керосиновая лампа были лишь отдаленным намеком на современный мир, которым наслаждался Запад. (И керосин, и швейные машины «Зингер» импортировались из Америки, и обычно ими торговали американцы.) К началу Первой мировой войны лишь несколько телефонов (доступных в США с 1890-х годов) использовались за пределами больших городов, их не было даже в крупных населенных пунктах. Только телеграф обеспечивал быструю связь на больших расстояниях. Никакие города не соединялись асфальтированными дорогами. Собственно, легковые и грузовые автомобили были редкостью, а железных дорог почти не существовало. Когда были проложены первые железнодорожные пути, большая их часть представляла собой недостроенные линии, ведущие в никуда. Муниципальных служб не было. Основная задача правительства заключалась в сборе налогов и контроле. Никаких заводов в том виде, в каком их знал Запад, не существовало.

Великие города империи – Константинополь, Салоники, Смирна, Александрия и Бейрут – напоминали лоскутное одеяло кварталов и рынков, где мусульмане, христиане и евреи вперемешку вели свои дела. Сложные лабиринты улиц и переулков были заполнены различными ремесленниками и продавцами всевозможной снеди. Поблизости в гаванях кипела международная торговля, обеспечивая товарами тех, кто мог себе их позволить, и работой хлынувших в большие города бедняков. Вдоль могучего, бурлящего судоходством Босфора высились особняки местной элиты. Султаны и их семьи возводили величественные мечети и разбивали обширные парки, строили бани и разворачивали базары, нередко непосредственно примыкающие к сакральным местам. В эпоху, когда точных карт и внятных адресов еще не было, эти города напоминали огромные организмы, расползающиеся и загадочные.

Хотя земли за пределами крупных прибрежных городов вряд ли можно было назвать богатыми, эти деревни, особенно вдоль Черного моря и в районе, известном как Киликия, или «Маленькая Армения», имели потенциал для изобилия. Сезонные плоды собирали во фруктовых садах, с фиговых, тутовых, ореховых, миндальных и оливковых деревьев, а шелковица давала еще и листья для шелкопряда. Виноградная лоза давала виноград для вина и бастек[36] (фруктовая пастила) и, конечно же, листья, которые ошпаривали для приготовления долмы. Из ульев извлекали соты и собирали мед и воск. При правильном орошении легко росли на прогретой солнцем вулканической почве хлопок и табак. Зеленые помидоры и сырую цветную капусту мариновали для турше[37]. Лепестки роз замачивали для розовой воды. Коз и овец доили для получения мацуна и сыра, а затем забивали ради мяса. Все рынки были завалены грудами абрикосов, снопами мяты, вишней, гранатами, баклажанами и картошкой, соседствующими с корзинами, переполненными специями, кофе и сладким лукумом.

Население некоторых деревень бывало исключительно курдским, армянским или греческим, но случалось, что турки и армяне или же турки и греки жили вместе бок о бок. Все они были «османами», но каждая группа прослеживала свою родословную в далекое, а порой и мифическое прошлое. Города побольше были многонациональными, и разные группы жили в определенных кварталах. В кварталах наиболее крупных городов могли соседствовать различные народы: турецкие и армянские крестьяне, армянские купцы и ремесленники, а также арабы, евреи, курды, татары и даже рома.

Во многих сельских районах тот, кто владел землей, владел также и теми, кто ее обрабатывал, и когда землю продавали, в придачу к собственности шли и крестьяне. Такая система крепостничества поддерживалась законом миллетов. Большинство армянских крестьян-христиан не обладали никаким экономическим влиянием и никакими правами. На востоке эти уязвимые группы жили в окружении мусульманских племен, в особенности курдов, чья религия давала им более высокий социальный статус. Многие курды не жили в своих домах и в городах, как большинство армян, а были кочевниками-скотоводами. В летние месяцы курды пасли свой скот в высокогорье, в то время как оседлые армяне взращивали урожай. Но при наступлении зимы, когда ледяной холод и глубокий снег вынуждал и курдов, и армян сидеть дома, негласное общепринятое правило подразумевало, что армянин обязан предоставить свое жилье любому курду по первому требованию. Кочевникам не только разрешалось селиться в христианских домах (вместе со своими животными), но и пользоваться, как мусульмане, всеми привилегиями главы семьи, включая в некоторых случаях право на жену хозяина.

Когда Абдул-Хамид II стал султаном в 1876 году, он оказался заложником двух противоречивых тенденций. Империя с трудом держалась под гнетом кредитов, данных под высокие проценты, и многие считали, что экономику необходимо модернизировать. Финансовый кризис разрывал империю на части. Отдаленные территории, вдохновленные независимостью, обретенной Грецией в 1829 году, в течение многих десятилетий пытались также отделиться от империи. В то же время устоявшиеся властные блоки предпочитали сохранение статус-кво.

В годы, предшествующие приходу к власти Абдул-Хамида, османские законодатели сумели протолкнуть некоторое количество весьма прогрессивных указов, известных как Танзимат, желая превратить Османскую империю в конституционную монархию. Результатом их усилий стала конституция, принятая в 1876 году (всего за несколько месяцев до воцарения Абдул-Хамида) в надежде привести Османскую империю в соответствие с нормами системы Европейского концерта[38]. В тот момент, когда Абдул-Хамид стал султаном, империя только пыталась приспособиться к новой системе управления. В том же 1876 году, когда надвигалась еще одна война с Россией, а экономика внутри страны близилась к краху, Абдул-Хамид приостановил действие новой конституции и распустил парламент, положив резкий конец эпохе реформ. В отличие от европейских союзников и идеалистически настроенных «младоосманов», умеренных предшественников младотурок, которые продвигали идею равенства среди всех подданных султана, Абдул-Хамид счел конституцию и систему управления, которую она олицетворяла, непригодной. Будучи человеком придирчивым и бюрократически настроенным, султан боялся потерять власть над окраинами империи. Он решил сильнее натянуть поводья.

В приграничных землях на востоке вышедшая из-под контроля сила курдских вождей ослабила позиции правительства на местах. Султан попытался решить курдскую проблему двумя способами: во-первых, раскалывая наиболее воинственные племена (перемещая их, арестовывая или убивая их лидеров), и, во-вторых, путем кооптации племени, то есть включения его в военизированное формирование под названием Хамидие (названный в честь Абдул-Хамида). Эти курдские отряды были преданы султану и исполняли ту же роль, что и казаки при царе: жестокого авангарда, терроризирующего мятежные районы. Поскольку в целом турецкая армия все равно была более мощной, чем курдские отряды, Хамидие в случае необходимости можно было приструнить. Если они переступали дозволенное, их предводителя могли арестовать, заточить в тюрьму либо казнить.

Эта ситуация, в свою очередь, усилила опасность для армян, проживающих в восточных районах Османской империи, наиболее близких к России и Персии. На протяжении столетий между курдами и армянами сохранялось – пусть напряженное и порой не лишенное насилия – равновесие. Однако к середине девятнадцатого века раздробленные курдские племена стали еще более необузданными. Войска султана не могли присутствовать повсюду одновременно. Кроме того, Высокая Порта не спешила сдерживать курдские нападения на армян.

Плохая ситуация стала еще хуже в 1894, 1895 и 1896 годах, когда Хамидие, с дозволения султана Абдул-Хамида, атаковали армянские деревни, совершив серии кровавых расправ и подавляя любые попытки бунта, как реальные, так и сфабрикованные. Высвободившееся насилие имело террористический характер и привело к гибели сотен тысяч мирных жителей. В новостях, а также в десятках книг той эпохи, описаны сжигания заживо, сдирания кожи, изнасилования, расчленения и массовая резня. В целом основная тяжесть бойни пришлась на восточные вилайеты. Целью террора было подорвать армянскую поддержку русских в их многолетней войне с османами. Эта кровавая история и положила начало тому, что Ваагн Дадрян[39] назвал «культурой резни» в Малой Азии, которая действовала вплоть до конца Первой мировой войны.

Хотя армяне проживали на всей территории Османской империи, именно в этих шести вилайетах жило больше всего армян, и именно там они пострадали от массового террора во время правления султана Абдул-Хамида

Не имея возможности противостоять поощряемому властями насилию, в конце девятнадцатого века армяне сформировали революционные общества, в частности, партии «Арменакан» (арм. «Армянский»), «Гнчак» (арм. «Колокол») и «Дашнакцутюн» (арм. «Содружество»), также известную как «Армянская революционная федерация», АРФД или дашнаки. Воодушевленные революционным движением в России, эти организации посвятили себя просвещению крестьянства, сельскохозяйственным реформам и установлению конституционного и/или социалистического правительства. Кроме того, по их собственному признанию, они были террористами.

В конце концов, несмотря на идеалистические цели, изложенные в их манифестах, насилие как средство достижения цели стало определять как гнчаков, так и дашнаков. Обе революционные организации начали свою «работу» с покушений на мелких армянских и турецких чиновников, которых считали предателями. Окровавленные трупы выбрасывались на улицы, а к лацкану пиджака убитого прикреплялась записка, разъясняющая его вину. Убивали подозреваемых в шпионаже. В 1900 году в ходе операции «Буря» (арм. P'vot'vorik) члены армянских состоятельных семей были похищены с целью вымогательства средств для поддержки революционной деятельности. В начале двадцать первого века подобная тактика все еще практикуется на Ближнем Востоке.

Поскольку в Османской империи немусульманам было запрещено носить оружие, гнчаки и дашнаки тайно раздавали огнестрельное оружие сельчанам для самообороны от жестоких курдских племен. Кроме того, армянские революционеры иногда нападали на местных турецких чиновников с сознательным намерением спровоцировать возмездие со стороны турецкой армии. Смысл такого хода коренился в надежде, что резня невинных жителей привлечет внимание Европы. Они поступали так, поскольку знали, что западные газеты трубят о зверских расправах над армянами. Армянские революционные организации, в частности «Дашнакцутюн» или АРФД (из которой родилась «Немезис»), стали реальной силой в Османской империи.

Эти армянские революционные группы вдохновлялись не только российскими большевиками (Сталин, один из первых вождей большевистской революции, изучал богословие в Тифлисе[40]), но также обращались к Французской революции и другим подобным движениям, воспевавшим прогресс, просвещение, социализм, национализм и социал-дарвинизм. Поскольку их штаб-квартира располагалась в безопасном месте вне досягаемости султана и его шпионов, армянские революционные группы посылали своих агентов за границу и затем обратно в империю. Вооруженные отряды фидаинов действовали по всей восточной Турции и Кавказу. Их самоназвание происходило от персидско-арабского слова (fida'i, или «преданный»), под которым понимали «тот, кто предан» или «тот, кого приносят в жертву». «Агентов партий на местах называли „апостолами“; партизан, отказавшихся от мирного существования и пожертвовавших жизнью ради народа, – „мучениками“; священники благословляли воинов накануне крупных сражений». Нападения на представителей османских властей назывались Surp kordz, или «Святое дело».

Армянские революционеры особенно старательно стремились добиться внимания западных правителей. Если бы только европейцы увидели масштаб турецкого варварства, они могли бы оказать давление на султана, чтобы тот ослабил репрессии против армянского крестьянства. Более того, внешнее давление могло бы обеспечить конституционные права османских меньшинств, частично облегчив их судьбу. В изменившемся мире система миллетов больше не работала. Новые экономические связи и торговля с Западом принесли выгоду некоторым армянам, однако для большинства жизнь на восточных окраинах представлялась едва выносимой.

В 1890-е годы любой читающий человек на Западе знал о злодеяниях, творимых «кровавым турком» и «красным султаном». В каждой газете или ежемесячном журнале публиковали страшные истории о мусульманских расправах. Газета New York Times напечатала десятки свидетельств. В одной из статей сообщалось: «Спрятавшийся в дубраве очевидец наблюдал, как солдаты выкололи глаза двум священникам, которые в ужасной агонии умоляли своих мучителей убить их. Но солдаты заставили кричавших от боли плясать и только затем закололи их штыками». Возмущенные американцы и британцы сформировали комитеты, настаивавшие на немедленном прекращении ужасающего насилия. Европейские державы потребовали у Абдул-Хамида «защиты» коренного христианского народа, подданных его империи. Если же султан откажется вести себя так, как желает Запад, то Запад его заставит. К этому времени султан и турки-османы в целом заработали себе крайне скверную репутацию. Еще в 1876 году премьер-министр Великобритании Уильям Гладстон резюмировал мнение Запада о «турке»:

Постараюсь очень кратко представить в главных чертах, чем была турецкая раса и чем она стала теперь. Вопрос идет не просто о магометанстве, но о сложной смеси магометанства с исключительным характером турецкой расы. Турки – не кроткие магометане Индии, не благородные саладины Сирии, не образованные мавры Испании. Они всегда, с той роковой минуты, как впервые появились в Европе, представляли грозный тип людей, отрицающих все человеческое. Куда бы они ни проникали, за ними тянулся широкий кровавый след, и везде, где утверждалось их владычество, цивилизация исчезала.

Несмотря на презрение к восточному варварству, Европа и Соединенные Штаты как хозяева своих колоний уже написали собственную кровавую историю. Используя новейшие пулеметы Максима и не знавшую преград «дипломатию канонерок»[41], к началу XIX века крупнейшие европейские державы и новоявленные Соединенные Штаты насильным путем основывали поселения по всему миру. В Восточной Африке (в Кении) британцы загнали африканцев в резервации и превратили местных жителей в крестьян-рабов, обслуживающих белых поселенцев. Когда местные жители оказали сопротивление, их уничтожили. Народы Центральной и Южной Америки давно были истреблены испанскими и португальскими конкистадорами. Король Бельгии Леопольд совершил ошеломляющие злодеяния, управляя своей личной вотчиной в Конго. Германия целенаправленно уничтожила народ гереро в Юго-Западной Африке (Намибии). Генерал Лотар фон Трота, руководивший этими массовыми убийствами, недвусмысленно заявил: «Моей политикой было и остается применение силы, открытого террора и даже жестокости. Я уничтожу мятежные племена, проливая реки крови». Британское насилие в Индии (названное в 1924 году одним наблюдателем «административной резней») и Китае, американская война против коренного населения своих фронтиров и кампания выжженной земли на Филиппинах, а также покорение французами Северной Африки – вся эта репрессивная политика расцветала в этот период.

Когда Запад подчинял коренные народы, его действия, какими бы жестокими они ни были, объяснялись естественным порядком вещей. «Предначертание судьбы»[42] и социальный дарвинизм[43] заложили фундамент насильственного совершенствования мира. Европейцы видели себя высшими существами, наделенными от рождения правом управлять другими. Они считали, что их господство в отдаленных землях приносит туземцам «цивилизацию». А имперские вожди, в свою очередь, получали выгоду. «Цель колоний заключалась в том, чтобы снабжать метрополию сырьем и обеспечивать рынок промышленных товаров, причем все это на эксклюзивной основе». Можно процитировать министра внутренних дел Великобритании Герберта Моррисона, который даже в 1943 году, комментируя вопрос о предоставлении независимости африканским колониям, заявил: «Это все равно что дать десятилетнему ребенку ключ от замка, банковский счет и дробовик».

Империи постепенно уступали место новой парадигме, идее «нации», согласно которой «народ» имеет общую историю, язык и культуру, которые и составляют основу «национальности». К концу девятнадцатого века Европа, как и весь мир, подпала под очарование национализма. Нация была не чем-то осязаемым, а абстрактной идеей, и в таком виде могла служить различным интересам в зависимости от толкования этой идеи. Великие державы, такие как Великобритания и Франция, в определения наций включали свои обширные колонии. Теоретически представление о нации казалось непреложной истиной, но на самом деле было сложносочиненной идеологической фантазией. Национальная «чистота», столь привлекательное для многих романтическое понятие, редко встречалась в реальном мире. Тем не менее превращение идеи «нации» в катализатор войны было лишь вопросом времени. Понятия национализма, этнической чистки и геноцида взаимосвязаны: всем им свойственно мифическое представление об общем и чистокровном происхождении, и все они служат материальным целям.

Для народов, подвластных стареющим империям, идея «национальности» стала призывом к оружию, особенно в Османской империи. Подстрекаемые великими державами, такими как Россия и Великобритания, более малочисленные группы, такие как сербы, греки, арабы и армяне, также начали осознавать себя «нациями». Вдохновленные этой идеей, они попытались освободиться. Некоторым это удалось; другим – нет. В случае же столкновения армян с Османской империей национализм имел трагические последствия.

Имперский Оттоманский банк в Константинополе был «де-факто центральным банком», поэтому в глазах АРФД символизировал европейские экономические интересы в Османской империи. Двадцатью годами ранее империя официально обанкротилась из-за расточительных расходов предшественников Абдул-Хамида, которые строили роскошные дворцы для себя и своей родни, при этом утопая в разврате. Создание Управления Оттоманского государственного долга в 1881 году положило конец этому сумасбродству. Европейские банкиры предложили взять на себя долг Турции в обмен на контроль за государственными сборами и тратами Высокой Порты. К Франции присоединилась Великобритания, взяв значительную часть долга на себя. Управляя экономикой, европейские банкиры получили жесткий контроль над государством.

Османская империя стала экономической колонией Запада. К началу Первой мировой войны Великобритания, Франция и Германия уже владели или управляли не только финансами империи, но также значительной частью ее инфраструктуры и ресурсов. Прямо или косвенно великие державы имели права на железные дороги, судоходство, добычу полезных ископаемых, табак, хлопок, городское водоснабжение и освещение, банковское дело и лицензии на добычу полезных ископаемых, включая нефть, чье значение стремительно росло. Кроме того, европейцы не находились под юрисдикцией султана, когда вели дела, поскольку на протяжении веков создали параллельную правовую систему внутри империи, особенно в том, что касалось бизнеса. Эти «послабления» представляли собой серию договоров, позволяющих некоторым иностранным подданным уклоняться от суровых законов, основанных на шариате. У европейцев и американцев в Османской империи были свои суды и свои почтовые отделения. К тому же Франция, Великобритания и Германия привозили многочисленных военных советников, что было простым способом внимательно следить за османской армией.

В 1896 году, за двадцать пять лет до убийства Талаата и в год рождения Согомона Тейлиряна, АРФД завоевала международное признание, совершив впечатляющий налет на имперский Оттоманский банк. Нападавшие дашнаки надеялись, что их яростный банковский рейд привлечет внимание к кошмарной резне армян, совершаемой войсками султана и его курдскими Хамидие в восточных провинциях.

Две дюжины хорошо вооруженных фидаинов ворвались в банк. Они бросали бомбы, застрелили охранника, взяли заложников в кольцо и захватили здание. На каждом этаже армянские революционеры заложили динамит и опубликовали список требований, угрожая взорвать здание в случае невыполнения. В ответ султан Абдул-Хамид окружил банк своими войсками, развернул артиллерийские батареи и приготовился превратить здание в руины. Похоже, он без колебаний уничтожил бы и нападавших, и сотрудников банка, и запертых внутри клиентов.

Пока артиллеристы султана заряжали свои орудия, в великую гавань Константинополя заходили иностранные военные корабли. Затем британские послы связались с находившимся в своих кабинетах Высокой Порты великим визирем Абдул-Хамида и объяснили, что если султан уничтожит принадлежащий европейцам банк, то, в свою очередь, дворец Йылдыз, резиденция султана, подвергнется обстрелу. Секретари султана и великий визирь быстро обменялись коммюнике. Абдул-Хамид в мгновение ока отложил оружие. Это было трехстороннее противостояние.

Одним из главных захватчиков банка был двадцатичетырехлетний смутьян Гарегин Пастрмаджян, больше известный под революционной кличкой Армен Гаро. Прежде чем присоединиться к дашнакам, армянин Гаро, родившийся в богатой семье в Эрзуруме, учился за границей во Франции, в городе Нанси. Потрясенный газетными сообщениями о массовых убийствах армян в восточных вилайетах, этот молодой идеалист вместе с группой таких же студентов отправился в штаб-квартиру АРФД в Женеве, чтобы предложить свои услуги добровольца ради правого дела. Гаро и трем другим студентам было велено переехать в Константинополь и ожидать дальнейших указаний. В Константинополе Гаро присоединился к семнадцатилетнему Бабкену Суни (Петросу Парьяну), который и возглавил атаку.

В ходе эффектного налета на банк 150 сотрудников и клиентов сразу оказались заложниками. Двое сотрудников и четверо молодых дашнаков, включая Суни, были убиты. После целого дня зашедшего в тупик противостояния сэр Эдгар Винсент, британский управляющий банком, заключил перемирие между Гаро и властями. Молодых революционеров благополучно вывели из банка, провели мимо окружавших здание турецких войск и препроводили на яхту Винсента. После того, как мятежники покинули Константинополь, их пересадили на греческое грузовое судно, и в конце концов они оказались в Марселе.

Увы, шпионы султана с самого начала знали о планах дашнаков и использовали нападение как предлог для наказания армянской общины. Как только банк оказался занят, на улицах города будто по команде появились сотни вооруженных студентов-мусульман (софты) в белых тюрбанах. Вооруженные утыканными гвоздями дубинками, они нападали на каждого встреченного армянина. Тысячи людей погибли еще до того, как британские войска вошли в город, чтобы подавить беспорядки. Тела лежали «как отбросы в тележках для мусора». Нападения на армян перекинулись на провинции, где погибли еще тысячи.

Армен Гаро и большинство его соотечественников не опустили руки (хотя несколько армянских «сельских пареньков», участвовавших в захвате, депортировали из Франции в Аргентину, и о них больше никогда не слышали). Ни одно из заявленных требований Гаро так и не было удовлетворено. Последовавшую за захватом гибель тысяч армян армянские революционеры объяснили как сопутствующий ущерб в борьбе за правое дело. АРФД сочла банковский рейд успешным, поскольку он поставил конфликт армян с османами, как и саму АРФД, в центр внимания международного сообщества. Они верили, что теперь мир больше не сможет закрывать глаза на тяжелое положение армян. Так зародилась революционная карьера человека, который четверть века спустя основал подпольное движение «Немезис». Именно Армен Гаро станет одной из самых видных и противоречивых фигур в АРФД. Несмотря на кажущийся успех захвата Оттоманского банка, в последующие годы вопрос защиты прав армян едва ли продвинулся вперед. В 1905 году, почти десять лет спустя, разочарованные отсутствием прогресса дашнаки подняли ставки и разработали план убийства султана. Политические убийства были излюбленным инструментом дашнаков с момента создания их партии. В конце девятнадцатого века в шпионов, доносчиков и правительственных чиновников регулярно стреляли прямо на улицах. Эти убийства получили название deror, слово, происходящее от «террора». Убийства считались священными, что позволяло «поднимать народный дух». В опубликованной в 1892 году «Программе Армянской революционной федерации», излагающей цели и средства борьбы, четко говорится, что организация стремится «стимулировать борьбу, терроризируя правительственных чиновников, информантов, предателей, ростовщиков и всякого рода эксплуататоров, <..> подвергать правительственные учреждения грабежам и разрушениям».

Жирайр Липаритян, бывший архивариус дашнаков и государственный деятель постсоветской Республики Армения, развивает эту тему: «Революционеры убивали правительственных чиновников ради демонстрации силы. Чаще всего эти чиновники были жестокими и беспринципными; их устранение приносило облегчение местному населению. Ожидалось, что такие действия также посеют страх среди оставшихся чиновников и предупредят, что подобное поведение не останется безнаказанным». Фактически АРФД направляла своих стрелков как оружие, которое, если уж оно приведено в действие, не будет знать преград.

Чтобы спланировать покушение, армяне заручились помощью бельгийского анархиста Эдварда Йориса. Рассмотрев различные варианты, включая снайперский огонь и кидание гранат по кортежу султана, они сделали выбор в пользу бомбы замедленного действия. Специально построенную карету начинили гремучим студнем, пластиковой взрывчаткой. Заговорщики тщательно следили за распорядком дня султана, рассчитывали его передвижения с помощью секундомеров, точно устанавливая, где он находится в тот или иной момент суток, и решили осуществить покушение во время пятничного намаза, в котором он еженедельно принимал участие.

Из-за одержимости безопасностью султан Абдул-Хамид отнюдь не был легкой мишенью. Худощавый и нервный, с вечной сигаретой во рту, Абдул-Хамид редко употреблял алкоголь и был чрезвычайно осторожен в еде, главным образом из-за своего чувствительного желудка, но также из-за того, что он до смерти боялся отравления. Он всегда скармливал кусочки своего обеда собакам и кошкам, проверяя, нет ли в еде яда, и, говорят, даже нанял евнуха, который затягивался каждой султанской сигаретой. Резиденция Хамида, дворец Йылдыз, окруженный толстыми стенами высотой шесть метров, был специально спроектирован и укреплен, чтобы выдерживать нападения. Надеясь сбить с толку потенциальных убийц, султан каждую ночь ложился спать в разных комнатах. Он даже избегал пользоваться телефоном, опасаясь, что его подслушивают враги. Его повсеместно сопровождали телохранители, он редко появлялся на людях. По словам Джеймса Берилла Энджелла, президента Мичиганского университета, который был в 1897 году назначен американским послом в Османской империи президентом США Мак-Кинли, «султан запретил прежнюю почтовую службу, потому что получал слишком много открыток с угрозами и потому что заговорщики могли с помощью переписки строить опасные планы». Шпионская сеть султана была обширна. Ходили слухи, что в каждом крупном доме в империи один человек шпионил в пользу дворца.

Последний султан, обладавший реальной властью, Абдул-Хамид II правил более тридцати лет, всегда опасаясь покушений. Он создал ополчение Хамидие на востоке страны и поощрял резню на армянских территориях, что привело к десяткам тысяч смертей. Абдул-Хамид был окончательно свергнут младотурками в 1909 году

Universal Images Group / SuperStock

Так как султан играл роль халифа, церемониального вождя ислама, он был обязан посещать общее еженедельное богослужение в мечети Йылдыз Хамидие[44]. Каждую пятницу с утра он покидал дворец в сопровождении многочисленных карет и слуг. Чтобы свести к минимуму свое нахождение на публике, Абдул-Хамид построил мечеть прямо на территории дворца. После убийства короля Италии и нападения на персидского шаха в Париже, европейским гостям было запрещено присутствовать на церемонии без официального разрешения. Армян без сопровождения на территорию не допускали вовсе. Чтобы обойти эти запреты, заговорщики выдавали себя за молодые пары, ищущие благословения для брака.

Каждую пятницу около половины двенадцатого султан в окружении пехоты и кавалерии, а также свиты и своих сыновей входил в мечеть. Пока его шпионы шныряли среди стоявших, султан наблюдал за службой из особо отведенной для него тайной комнаты. Стоило службе закончиться, он быстро выходил из мечети, садился в двухместный фаэтон, запряженный двумя белыми лошадьми, и возвращался во дворец.

В пятницу, 21 июля 1905 года, началась операция «Дракон» (арм. Vishap). Дашнакские заговорщики внедрили в процессию свою карету со взрывчаткой. Поскольку церемония проводилась по определенному графику, бомба должна была взорваться через считанные секунды после выхода султана из мечети. Однако Абдул-Хамид задержался, когда к нему подошел для краткой беседы шейх-уль-ислам, представитель духовенства (и главный духовный авторитет суннитов в османском мире). Они разговаривали всего минуту, но задержка оказалась роковой. Так как дистанционного управления устройства не существовало, таймер бомбы уже невозможно было сбросить. Бомба взорвалась, забрав жизни двадцати шести человек из свиты султана и дашнака, ее изготовившего. Еще пятьдесят восемь были ранены. Султан не пострадал.

Абдул-Хамид арестовал и подверг пыткам сотни людей, пытаясь найти и искоренить заговорщиков, но безуспешно. (Совершенно удивительно, что всего через два года заключения бельгийского участника, координатора Эдварда Йориса, освободили и разрешили вернуться на родину.) Опять же, хотя покушение на султана оказалось безуспешным, слава дашнаков как бесстрашных революционеров распространилась по всей империи. После нападения на Оттоманский банк, а теперь и покушения на жизнь Абдул-Хамида, дашнаки зарекомендовали себя как по-настоящему опасную террористическую организацию. В сельских провинциях они сочетали аграрную политику[45] с вооруженным восстанием против курдов, но в Константинополе их действия были целенаправленно антисултанскими. Так или иначе, их считали грозными, храбрыми и хитроумными. В глазах молодого армянина, отчаянно нуждавшегося в героях, дашнаки отвечали всем требованиям. Именно на этих людей и равнялся молодой Тейлирян.

Примерно в это же время клика молодых османских военных офицеров, раздраженных неэффективным правлением султана, попыталась восстановить конституцию и парламент. Этих людей назовут младотурками (тур. Jöntürkler, от франц. Jeunes Turcs). Формально они состояли в комитете «Единение и Прогресс» (первоначально комитет «Прогресс и Единение»). Младотуркам с помощью своих будущих врагов, членов АРФД, в конечном итоге удалось свергнуть султана.

Младотурки не меньше, чем революционеры, нуждались в героях. Поэтому им навсегда запомнились события на другом конце земного шара, произошедшие в 1905 года. В мае адмирал Того Хэйхатиро, командующий маленьким японским флотом, уничтожил в Цусимском сражении большую часть российского флота. Япония смогла выиграть войну против России. Впервые в истории неевропейское государство победило одну из великих европейских держав. В этой демонстрации силы младотурки увидели проблеск надежды на будущее для Османской империи. Япония в середине девятнадцатого века стала конституционной монархией, как это в свое время пытались сделать и османы, и именно в этой «модернизации» младотурки почувствовали возможность вырваться из тисков Европы и ее безжалостного поглощения их нации.

Дни султана как всемогущего правителя Османской империи были сочтены. В 1908 году комитету «Единение и Прогресс» («ЕиП»; тур. Ittihad ve Terakki Cemiyeti) с помощью армянских дашнаков и мусульман, не входящих в «ЕиП», удалось свергнуть правительство. (Гнчаки же, опасаясь обмана со стороны турецких националистов, держались на расстоянии.) Вместе «ЕиП» и АРФД совершили бескровный переворот. Абдул-Хамид был вынужден восстановить конституцию, которую отказался соблюдать еще в 1877 году. «Впервые в истории Османской империи в политике доминировала организованная политическая партия».

Революция 1908 года была воспринята всеми как знаменательное событие. Армяне и греки в Османской империи, уверенные, что наступает новая эра равенства, были чрезвычайно воодушевлены. Они верили, что установление представительного правления даст им права, подобные тем, которыми пользуются граждане европейских конституционных монархий. Несмотря на неопытность в управлении, лидеры «ЕиП» (в число которых войдут Талаат-паша, Энвер-паша и Джемаль-паша) были уверены, что они спасли страну. Благодаря новой конституции Османская империя могла модернизироваться и отразить планы Европы по разделу и пожиранию ее территорий. Мусульмане и христиане праздновали победу на улицах и собирались вместе для молитвы на могилах убитых во время правления Абдул-Хамида.

Был избран парламент. Среди новых депутатов, представлявших вилайеты, была и горстка армян, в том числе тридцатишестилетний Армен Гаро, ветеран захвата Оттоманского банка четырнадцатилетней давности. Дашнаки превратились в законную партию и в таком статусе могли участвовать в управлении страной. Теперь Гаро мог вести прямой диалог с руководством «ЕиП», особенно с Талаатом.

Но революция не решила глубоко укоренившихся проблем, стоявших перед Турцией. Едва новый режим конституционного правления вступил в силу, как в отдаленных вилайетах вспыхнуло насилие. «Лидеры „ЕиП“<..> не были готовы к столь внезапному приходу к власти». Сохранять контроль над всей империей было не так-то просто в ситуации, когда устоявшиеся властные блоки хотели сохранить статус-кво. Военачальники на востоке, богатые аги[46] и даже руководители Армянской церкви не приветствовали зарождение эгалитаризма. Империя не была готова к демократии. Вспыхнул реакционный контрпереворот, призванный положить конец конституционному правлению и восстановить власть Абдул-Хамида как абсолютного монарха. После быстрого подавления этого контрпереворота Абдул-Хамида окончательно свергли и поставили ему на смену султана, который следовал линии «ЕиП». Новый прагматичный и жестокий стиль управления заразил руководство «ЕиП». В авангарде нового подхода в управлении, для которого политические убийства и насилие станут обычным делом, оказался Мехмед Талаат, позже Талаат-паша. В течение следующих четырех лет Талаат, Энвер, Джемаль и младотурки только усилят свою железную хватку. Очевидно, что члены «ЕиП» «не были конституционалистами».

Новому руководству необходимо было отвлечь внимание от отсутствия внятной стратегии. Армянские революционеры стали доступными козлами отпущения. В 1909 году в вилайете Адана в результате многократных нападений на армян погибло от двадцати до тридцати тысяч человек. Многие историки сегодня полагают, что правительство «ЕиП» было соучастником преступления. За этими нападениями вновь замаячил призрак повсеместной резни. Многие армянские лидеры, обретшие законный статус в новом правительстве, встревожились. Неужели их «друзьям» младотуркам нельзя доверять? Накануне Первой мировой войны усилились жестокие репрессии, ставшие ответом на вновь возросшую революционную активность армян. Большинство дашнаков и гнчаков понимали, что медовый месяц с «ЕиП» подошел к концу. В ответ на вспышки насилия вновь возросло давление со стороны европейских держав. Вмешательство великих держав стало неизбежным, но поскольку русские и британцы не доверяли друг другу, они так и не смогли разработать хоть сколько-нибудь четкий план действий. В конце концов, чтобы гарантировать гражданские права армян, в провинции восточной Турции направили европейских наблюдателей, но этого было уже недостаточно и слишком поздно. Спустя несколько недель разразилась Первая мировая война, и система надзора была отменена.

Начиная с 1912 года, одна за другой две Балканские войны закончились поражением Османской империи (т. е. «ЕиП»). Основные османские территории в Восточной Европе были потеряны. Сотни тысяч балканских беженцев-мусульман (мухаджиры) хлынули в Константинополь. Младотурки, увязая во внутренних распрях, понимали, что их авторитет ускользает. Наконец, в 1913 году правительство окончательно перешло в руки наиболее радикально настроенных членов «ЕиП». На этот раз переворот не обошелся без крови. 23 января 1913 года Энвер-паша в сопровождении младотурков ворвался в парламент и застрелил военного министра Назым-пашу. Великий визирь Камиль-паша был вынужден уйти в отставку и, опасаясь за свою жизнь, покинул Константинополь. Другие умеренные деятели, в частности принц Сабахаттин, который лоббировал интересы армян, после переворота также предпочли изгнание за границу. Затем в июне 1913 года противники «ЕиП» убили преемника Камиля, Махмуда Шевкет-пашу. Младотурки теперь обладали полной властью. С этого момента Талаат, Энвер, Джемаль, доктор Бехаэддин Шакир и другие члены Центрального комитета «ЕиП» будут руководить Османской империей. Эксперимент с демократией завершился. Страной управлял Центральный комитет.

Эти люди и были настоящими хозяевами Османской империи во время Первой мировой войны. «Десять лет [1908–1918], до окончания Первой мировой, ЦК оставался центром власти в Османской империи». Состав Центрального комитета был засекречен и с годами менялся. Умеренно настроенных вытесняли и заменяли ярыми расистами и националистами. Большинство историй об Османской империи времен Первой мировой войны характеризует ее руководство как триумвират Талаат-паши, Энвер-паши и Джемаль-паши, но на самом деле комитет находился отнюдь не только в их руках.

Мехмед Джавид отвечал за финансы, включая крупные вливания золота от немцев. Социолог и поэт Зия Гёкальп снабдил младотурков сложной националистической идеологией, насыщенной идеями вроде «в действительности не может быть общего дома и отечества для разных народов… Новая цивилизация будет создана турецкой расой». Генералы Мустафа Кемаль и Кара Кемаль обеспечивали военную мощь. «„ЕиП“ функционировал строго иерархично, с Центральным комитетом наверху и периферией, полностью подчинявшийся центру, если она находилась в пределах его контроля».

Хотя Энвер и Джемаль курировали армию и были хорошо осведомлены о махинациях правительства, именно Талаат-паша, будучи министром внутренних дел, руководил всем. Талаат всегда был в центре событий. Умный и волевой, он легко находил общий язык с иностранными дипломатами, а еще был чисто внешне внушительным человеком. Посол США Генри Моргентау[47] описывал его с едва скрываемым восторгом:

Физически он был поразительной фигурой. Его могучее телосложение, огромная, широкая спина и крепкие бицепсы подчеркивали природную силу духа и мощь, которые сделали возможной его возвышение. Обсуждая дела, Талаат любил сидеть в своем кабинете, расправив плечи и запрокинув голову, а его руки с запястьями, вдвое больше, чем у обычного человека, уверенно покоились на столе <..> Всякий раз, когда я думаю о Талаате, я сперва вспоминаю не его громогласный смех, не его бурное удовольствие от хорошей истории, не его уверенную походку, с которой он пересекал комнату, не его ярость, не его решимость, не его безжалостность – [нет], вся жизнь и характер этого человека будто воплотились в этих гигантских запястьях.

Талаат-паша был министром внутренних дел Османской империи во время Первой мировой войны. Он был фактически лидером «ЕиП» и нес прямую ответственность за Геноцид армян. Талаат был убит Согомоном Тейлиряном в Берлине весной 1921 года

akg-images

Как и многие вожди младотурок, этнически Талаат не был турком; скорее, он происходил из помаков, то есть из болгар-мусульман. Он родился в 1874 году в семье государственного служащего. К началу младотурецкой революции он уже десять лет проработал в почтовом ведомстве. Он стал министром внутренних дел, и в этом смысле у него было много общего с другими лидерами двадцатого века, поднявшихся из грязи в князи. Природная харизма в совокупности с интеллектом и целеустремленностью Талаата породили безжалостного политического прагматика. Всегда осторожный в принятии стратегических шагов, направленных на укрепление личной власти, он работал сообща со своими коллегами по ЦК, но привык лично держать руку на пульсе. В отличие от остальных членов комитета, Талаат не имел ни военной подготовки, ни высшего образования. Хотя многие из его соратников отличались большей рафинированностью, Талаат был гибок и хитер, что делало его весьма подходящим для международной политики. Он пользовался большим уважением кайзера, который в 1917 году наградил его прусским орденом Черного орла, «одной из высших немецких наград, которая редко предоставляется не немцам».

Хотя Энвер-паше не доставала макиавеллиевского таланта Талаата в политике, его харизма отчасти объяснялась неумеренной импульсивностью. В глазах народа он был известным героем, и в Османской империи считался равным Талаату. Энвер был самым выдающимся военным начальником в Турции, который за несколько лет до начала Первой мировой войны посетил Германию и затем выстраивал свой стиль руководства по прусскому образцу. Во время Второй балканской войны он подтвердил свою репутацию мужественного и находчивого генерала. (По иронии судьбы в наиболее прославившей его битве он на самом деле не участвовал.) Дерзкий и самоуверенный образ завершали его фирменные усы с загнутыми вверх кончиками.

Энвер был не просто знаменитым генералом и модником; брак с принцессой Эмине Наджие-султан делал его членом семьи султана. Прямая связь с халифатом придавала ему значимости в исламском мире. К концу войны особый статус Энвера позволил ему принять руководство Кавказской исламской армией[48] в Азербайджане и Центральной Азии. Если Талаата публика воспринимала мачистым здоровяком, то Энвер привлекал ее лихими выходками и бескомпромиссным характером. Хитрый политик Талаат не имел ничего против чрезмерной самоуверенности Энвера, понимая, что на самом деле это и делало его главного соперника на высшую руководящую должность более уязвимым. Как бы то ни было, Энвер, как и Талаат, вскоре с энтузиазмом отнесется к решению истребить армян.

Джемаль-паша, третий член триумвирата, также был военачальником. В отличие от Энвера, он был франкофилом, обучался во Франции, и поэтому ему не хватало более жесткого прусского подхода Энвера. Джемаль возглавлял флот и отвечал за южный фланг империи, включавший Сирию, Синай и Месопотамию (сегодняшний Ирак). Кроме того, как командующий сирийским регионом он курировал огромное количество депортированных армян, заполнивших пустыню вокруг города-оазиса Дейр-эз-Зор и другие концентрационные лагеря.

Человеком, который позже возглавит «Специальную организацию», секретное военизированное формирование, которому будет поручено совершить одни из самых ужасных расправ во время геноцида, был доктор Бехаэддин Шакир, в прошлом личный врач османского наследного принца. Разъезжая по городам на большом черном автомобиле, Шакир внимательно следил за ходом депортации, отдавая личные распоряжения командирам и секретарям «ЕиП». В этом смысле Шакир обеспечивал связь между Талаатом в Константинополе и местными вали, то есть губернаторами, правившими отдельными вилайетами. Шакир, как и многие другие видные деятели «ЕиП», происходил из мухаджиров. Он был свидетелем жестоких христианских нападений на мусульманское население в Болгарии. В начале Первой мировой войны Шакир без угрызений совести использовал аналогичную тактику для изгнания армян из турецкой Анатолии.

«ЕиП» с самого начала отличались тотальным пренебрежением к жизни в целом, что в дальнейшем отразилось в их подходе к решению «армянского вопроса». Десятки тысяч бездомных собак свободно бегали по улицам Константинополя, гадили в общественных парках и кидались на людей; стаи диких собак практически захватили городские кварталы. В 1910 году, через два года после прихода к власти, «ЕиП», стремясь повысить популярность партии и ее общественную репутацию, взялась решить проблему собак. Здесь, в отличие от более трудноразрешимых вопросов, они нашли простое решение.

Специальные ловцы поймали одну за другой всех собак Константинополя и заперли в клетках. Затем эти клетки, набитые лающими собаками, отправили на необитаемый остров Сивриада, один из Принцевых островов, расположенных недалеко от города, буквально в нескольких минутах на лодке от побережья; в наши дни это излюбленное туристическое направление. Клетки вытащили на берег, открыли и выпустили около восьмидесяти тысяч собак на волю на скалистый остров, где из-за нехватки пищи сильные стали поедать слабых, пока оставшиеся просто не умерли от голода. По рассказам, с кораблей, пересекающие Мраморное море, можно было слышать их жалобный вой над темными водами. История эта привлекла столько внимания, что, узнав о ней, а еще и о раненных на войне лошадях, некая американка Элис Уошберн Мэннинг приехала в Турцию и основала Турецкое общество по предотвращению жестокого обращения с животными.

Подход «ЕиП» к бродячим собакам был простым и прямолинейным. Вот проблема, вот эффективное решение. Трудно не разглядеть параллель с судьбой армян всего лишь пять лет спустя. Талаат и его коллеги были прагматичны и решительны. Без сухой рациональности, с которой Талаат сосредоточился на «вопросе», на который был найден хладнокровный «ответ», программа депортации никогда бы не состоялась.