Мемуары Согомона Тейлиряна – не есть истинная и полная история гибели Талаата. Еще не пришло время открыто рассказать всю правду об этом убийстве. Это задача для следующего поколения.

9 сентября 1922 года генерал Мустафа Кемаль триумфально вошел в Смирну, где была окончательно и жестоко разгромлена греческая армия. Оживленные греческие и армянские кварталы этого многонационального города лежали в руинах; деревянные дома превратились в груды обугленных балок. Тысячи мирных жителей-христиан были жестоко убиты или заживо сгорели в бушующем пламени. С пришвартованных в великолепной смирнской гавани кораблей британские морские офицеры, вооружившись биноклями, спокойно наблюдали, как толпы христиан в ужасе теснились на набережной, прыгая в воду, чтобы спастись от полыхающих пожаров. Большинство утонули. Военные моряки с кораблей щелкали затворами фотоаппаратов, чтоб запечатлеть гибель великого города, а бортовые пушки оставались безмолвны.

Турецкая республиканская армия Кемаля успешно вытеснила из Малой Азии греков, армян, французов и итальянцев. По большому счету, союзники даже не попытались на что-то повлиять. Решение было принято: Европа больше не будет напрямую вмешиваться в дела Турции. В Соединенных Штатах Конгресс склонялся к изоляционизму. На Кавказе приграничные столкновения между русскими и турками сошли на нет, поскольку Советы сосредоточили внимание на ближайших соседях. Начали формироваться новые альянсы: Италия продавала оружие националистам Кемаля; советская власть одалживала Кемалю золото для покупки этого оружия. Великобритания искала способы наладить контакты с кемалистами, готовясь к добыче полезных ископаемых из недр, скрытых песками Месопотамии и Аравии.

В Турции генерал Мустафа Кемаль стал национальным героем. Он и его генералы сумели не допустить раздела и поглощения их vatan (тур. «родина») Великобританией, Францией и их союзниками. Севрский договор 1920 года (по которому территории передавались армянам, а остальная часть Анатолии – грекам и курдам) был аннулирован. С позиции силы Кемаль добился новых условий. Лозаннский договор, подписанный в Париже в 1923 году, закрепил создание новой Турецкой Республики. В рамках этого договора подразумевался и был приведен в исполнение массовый и жестокий обмен населением: христиан (греков) из Турции меняли на мусульман из Греции, что еще больше способствовало «очищению» турецкого государства.

Несмотря на успех операции «Немезис», к 1922 году она стала проблемой для АРФД. Рано или поздно заговор был бы раскрыт, что поставило бы Армению в еще более невыгодное положение. Хотя возмездие и принесло душевное удовлетворение, покушения на виновных в резне не помогали ни накормить, ни одеть, ни вылечить тысячи беженцев, ютившихся в высокогорной Советской Армении. Дальнейшая организация политических убийств утратила всякий смысл, особенно в свете того, что Кемаль принялся укреплять связи Турции с Западом. Руководство дашнаков приказало Гаро и Натали свернуть операцию «Немезис».

Гаро уже давно не был молодым пламенным борцом; сломленный катастрофой, обрушившейся на армянский народ, он не стал перечить этому приказу. А вот Шаан Натали, разгневанный решением о завершении операции, обвинил руководство АРФД в попытке задобрить турок ради улучшения отношений между Арменией и Турцией. Как и многие армяне, он считал любые будущие армяно-турецкие отношения немыслимыми. Однако руководство осталось совершенно глухо к возражениям Натали. Операцию свернули под предлогом ее чрезмерной дороговизны.

Армянская община по всему миру приветствовала известия об убийствах возмездия. Сбежавшие из Турции военные преступники наконец наказаны. Еще важнее – эти убийства показали миру, что армяне – не «овцы», идущие на заклание, что они способны дать отпор. Принцип «око за око» не мог утешить тех, кто потерял во время геноцида семью и друзей, но хоть как-то удовлетворял жажду справедливости. Изнуренный, но не утративший страсти Гаро дожил до 51 года, умерев в 1923-м. Натали вернулся в США и к 1929 году окончательно порвал с дашнаками. Согомон Тейлирян перебрался в Сербию, Аршавир Ширакян – в США. Мисак Торлакян в итоге присоединился к войскам генерала Дро, сражавшимся против Советского Союза во время Второй мировой войны. Аарон Сачаклян, отвечавший за финансы и логистику, запечатал архивы АРФД в Сиракузах и больше никогда ни словом не обмолвился об операции: даже его семья ничего не знала о его участии. Акоп Зорян (Азор) осел в Советской Армении, где был репрессирован Сталиным и закончил свои дни в 1942 году в ссылке. Арам Ерканян эмигрировал в Аргентину, где умер от туберкулеза в 1934 году.

Британские участники этих событий к началу 1920-х годов также сошли со сцены. Обри Герберт спустя год после сорванной поездки к Кемалю в 1922 году в попытке сохранить зрение удалил несколько зубов (операция была ему рекомендована в качестве средства от слепоты) и умер от заражения крови в возрасте сорока трех лет. Бэзила Томсона, человека, отправившего Герберта на встречу с Талаатом, в 1921 году обвинили в растратах в Директорате. Затем он был «выброшен премьер-министром», когда воспротивился переподчинению Специального отделения другому ведомству. В 1925 году Томсон был задержан за то, что воспользовался услугами проститутки в Гайд-парке; единомышленники утверждали, что его «подставили».

Протестантская благотворительная организация Near East Relief собрала 100 миллионов долларов для помощи сиротам и перемещенным христианским беженцам (преимущественно в Сирии). Но учитывая практически полное уничтожение христиан в Турции, миссионерское сообщество, как и дашнаки, было вынуждено переосмыслить стоявшие перед ним задачи. Армян, греков, сирийских христиан почти не осталось, заботиться там было не о ком, поэтому важно было обратить взор на другие направления. (Выдающийся дашнак Ованес Каджазнуни, первый премьер-министр Республики Армения, в 1923 году опубликовал манифест под названием «„Дашнакцутюн“ больше нечего делать!»[103]) Во время обсуждения мандата США в Конгрессе американские протестантские миссии видоизменили и смягчили свою поддержку армянского вопроса. В конце концов, при новом кемалистском правительстве миссионеры должны были ходить на цыпочках. Миссионерские организации владели значительной недвижимостью в Турции и не хотели ее потерять.

За одиннадцать дней до убийства Талаата присягу в качестве двадцать девятого президента США принял Уоррен Г. Гардинг. Его убедительная победа на выборах ознаменовала приход к власти глубоко коррумпированной администрации, а также радикальное изменение внешнеполитического курса. Во время предвыборной кампании этот статный республиканец обещал «возвращение к нормальности», отвергая прогрессивный подход предыдущих администраций, особенно ослабленного болезнью демократа Вудро Вильсона. Гардинг категорически воспротивился концепции Лиги Наций. За свое недолгое правление (он умер в 1923 году, до окончания своего президентского срока) Гардинг заложил основы внутренней и внешней политики США, влияние которых ощущается до сих пор. Его приближенные, а также деятели, подобные братьям Даллесам, поставили во главу угла американской дипломатии интересы крупного бизнеса. Нефтяная промышленность стала приоритетом номер один.

К концу Первой мировой войны все крупные державы понимали, что доступ к нефтяным ресурсам – ключ к сохранению статуса кво. Без надежного источника нефти армии, флоты и авиации будут парализованы. Без нефти замирала экономика. Огромные запасы нефти на Ближнем Востоке должны были быть закреплены за Западом. Когда было объявлено перемирие, британские войска в Месопотамии не сложили оружие, а незаконно продвинулись на север, захватив район вокруг Мосула, будучи почти уверенными, что там залегают значительные запасы нефти. Во время оформления мирных договоров, несмотря на яростные протесты со стороны турецкого правительства (не говоря уже об арабах), британцы заявили права на все арабские земли в качестве своего «мандата». Карты были расчерчены красными линиями, а территории открыты для разведки и добычи «жидкого золота».

Присвоение дружками Гардинга огромных нефтяных месторождений в Типот-Доум, штат Вайоминг, и других участков вызвало крупный скандал в Вашингтоне. Однако скандал не ослабил растущую и ненасытную жажду мировых нефтяных запасов. Аллен Даллес перебрался в Париж, чтобы участвовать в мирных переговорах; там он наладил тесные связи с британским верховным комиссаром Турции адмиралом Марком Бристолом и отставным адмиралом Уильямом Колби Честером. Все эти люди были привержены цели создания прочных экономических отношений с новой Турецкой Республикой и рассматривали новое государство Кемаля в качестве ключевого участника операций на Ближнем Востоке

Новые люди во власти в Вашингтоне оказались достаточно ушлыми и дальновидными, чтобы оставить прошлое в прошлом, когда дело касалось преступлений, совершенных членами комитета «Единение и Прогресс» во время войны. Характеристика депортаций армян, данная Колби Честером, совершенно поразительна в своем сознательном невежестве: «В Турции нет предвзятого отношения к христианам, не говоря уже об убийствах. Массовые убийства прошлого были чудовищно преувеличены предвзятыми авторами и ораторами». Говоря о депортациях, унесших жизни сотен тысяч людей, Честер привел довод, что турецкое правительство якобы оказало армянам услугу, отправив их в пустыню: «Армян из горных районов перевели в Месопотамию, где климат столь же мягок, как во Флориде и Калифорнии, куда ежегодно отправляются нью-йоркские миллионеры, чтобы отдохнуть и поправить здоровье. Все это потребовало огромных денег и усилий».

* * *

Отношение американцев к вмешательству в турецкие дела формировалось под влиянием пропаганды и лоббирования. Два фильма – «Аукцион душ» и незавершенный «Сорок дней Муса-Дага» – служат хорошей иллюстрацией того, как менялись американо-турецкие отношения.

«Аукцион душ», или «Растерзанная Армения», (1919) был основан на истории молодой армянки, попавшей в плен к мусульманам во время геноцида. После войны Аврора Мардиганян была «спасена» благодаря программе, существовавшей в период между концом Первой мировой войны и основанием республики Ататюрка в 1923 году. В тот период миссионеры могли относительно свободно работать в Анатолии, собирая сирот или, в случае с похищенными армянскими женщинами, выкупая их из рабства. Девушек буквально покупали у их похитителей, платя по одной золотой монете за каждую «душу».

Шестнадцатилетняя Аврора стала самой известной из всех освобожденных девушек. Ей удалось бежать из плена, добраться до Эрзурума (примерно в то же время, когда через этот город проезжал Тейлирян), получить там миссионерскую помощь и – через Тифлис – попасть в Петроград. При содействии миссионеров она эмигрировала в Осло и затем переехала в Нью-Йорк.

В Нью-Йорке Мардиганян попала под опеку Норы Ван, секретаря по связям с общественностью Американского комитета помощи армянам и сирийцам (он же Near East Relief, переименованный в 1930 году в Near East Foundation). В то время общественный интерес к судьбе армян во время войны был высок, и интервью с Мардиганян печатали в газетах New York Sun и New York Tribune, благодаря которым на нее обратил внимание сценарист Харви Гейтс, попросив рассказать ему историю своих злоключений. Гейтс и его жена, ставшие официальными опекунами Авроры, организовали публикацию ее воспоминаний в США и Великобритании. Ее история под названием «Растерзанная Армения» стала бестселлером. Позже права на книгу приобрел Голливуд. Режиссер Оскар Апфель снял по книге черно-белый немой фильм, который под новым названием «Аукцион душ» вышел в прокат в 1919 году. Значительная часть пленки утеряна, но сохранившиеся фрагменты можно найти в интернете[104].

Аврора сыграла саму себя в экранизации своих мемуаров, но эта роль для пережившей столько горя девушки оказалась тяжелым испытанием. В первый же день съемок на пляже в Санта-Монике, когда она оказалась окружена сотней статистов, переодетых в турецкую военную форму, у нее случился нервный срыв. Решив, что снова оказалась в Турции, она испугалась, что ей вновь предстоит пережить все кошмары. Аврора очень смутно представляла себе, что такое кино.

По словам киноведа Энтони Слайда, который тщательно изучил историю создания фильма и беседовал с Мардиганян в 1988 году, продюсеры нещадно эксплуатировали девушку, выплачивая ей всего лишь пятнадцать долларов в неделю. Однажды во время съемок она сломала лодыжку. Но, перебинтовав ногу, ее заставили продолжить работу. После завершения фильма, содержащего сцены насилия и резни, продюсеры преподнесли его как серьезное исследование массового уничтожения армян. В то время американская публика охотно воспринимала антитурецкую и проармянскую пропаганду. Для людей в смокингах продюсеры устраивали по всей стране торжественные приемы с благотворительными сборами, центром которых был показ сенсационного фильма.

Аврору Мардиганян вынуждали лично присутствовать на каждом из этих мероприятий, подогревая интерес публики. Несмотря на сомнительность картины, критики воспринимали ее как искреннюю, социально значимую работу и давали положительные рецензии. Мардиганян обрела определенную славу, но напряженный график публичных выступлений в конце концов оказался для нее невыносимым, и она сбежала. Чтобы заменить ее на показах фильма, организаторы наняли семерых девушек-двойников Авроры.

Фильм «Растерзанная Армения» вышел на экраны еще до того, как турецкие отрицатели геноцида осознали ценность кино в деле пропаганды; однако в результате того, что Голливуд все сильнее влиял на общественное мнение, а турецкое правительство уделяло все больше внимания армянской проблеме, портящей его международный имидж, производство следующей крупной кинокартины на эту тему было прекращено еще на стадии подготовки. Одним из самых популярных бестселлеров начала XX века был роман Франца Верфеля «Сорок дней Муса-Дага» – художественное переосмысление реально имевшей место истории армянской деревни на Средиземноморском побережье, жители которой оказали вооруженное сопротивление турецкой армии, отказавшись подчиниться приказу о депортации, и в конечном итоге были спасены французскими военными.

В 1933 году роман «Сорок дней Муса-Дага» имел оглушительный успех по всему миру: как коммерческий, так и среди критиков. В 1934 году, когда американское издание вот-вот должно было появиться на полках книжных магазинов, продюсер Луис Б. Майер поспешил выкупить права на его экранизацию для киностудии Metro-Goldwyn-Mayer (MGM). Продюсер студии Дэвид О. Селзник, предчувствуя возможное недовольство со стороны Турции, предложил такое решение: чтобы не обвинять всех турок скопом, он оставил в фильме только одного ярко выраженного антагониста-турка. (Этот ход не соответствовал тону оригинала.) Проявив дипломатичность, Селзник через посредников заранее уведомил турецкого посла о неизбежно грядущей экранизации.

Подготовка к съемкам шла полным ходом: продюсер Ирвинг Тальберг поручил сценаристу Кэри Уилсону написать сценарий, режиссером был назначен Уильям Уэллман (позже на его место пригласили Рубена Мамуляна), а главную роль должен был исполнить Уильям Пауэлл. Еще до того, как в США продали первую книгу, турецкий посол в Вашингтоне Мехмед Мюнир-бей выразил озабоченность предстоящей экранизацией начальнику отдела ближневосточных дел Государственного департамента США Уоллесу Мерфи. Мерфи в свою очередь связался с Уиллом Хейсом, главой могущественной Ассоциации кинокомпаний (англ. Motion Picture Association), известной своим кодексом Хейса – официальной цензурной комиссией Голливуда. Хейс не увидел в сценарии ничего крамольного для турок и дал ему «зеленый свет».

Однако турецкие власти намекали, что желали бы отменить производство фильма. Когда дипломатия не привела к результату, они перешли к угрозам. Через посредников турецкое правительство дало понять, что фильм будет запрещен в Турции, а «турецкие власти готовы приложить все усилия, чтобы запретить фильм во всем мире». Турецкие деловые круги и предприниматели тоже высказали обеспокоенность и предупредили киностудию: выход фильма только повлечет за собой ненужное обострение отношений с Турцией. На одном из этапов представитель MGM даже встречался с турецким послом. Вдобавок свой человек MGM в Турции предупредил руководство, что их деловые интересы в стране могут серьезно пострадать. Давление оказывали даже на крошечную армянскую общину в Стамбуле. Турецкие армяне обратились в MGM с просьбой положить фильм на полку.

Однако студия не уступала. Вскоре эта история попала на первые полосы турецких газет и даже грозила «осложнить французско-турецкие отношения через мусульманское население Северной Африки». В итоге в ситуацию вмешался госсекретарь США Корделл Халл, связавшись с Уиллом Хейсом напрямую с требованием «разрешить этот вопрос». Несмотря на значительные средства, уже вложенные в производство фильма, на этот раз Ассоциация Хейса (обладая цензурными полномочиями в рамках Кодекса кинопроизводства 1930 года) изменила свое решение, встав на сторону турецкого правительства, и отказалась одобрить съемки. Вскоре исполнительный директор MGM «лично уведомил турецкое посольство о том, что студия полностью поддерживает позицию Турции. Он согласился, что экранизация романа нанесла бы ущерб независимо от возможных изменений в сценарии. Для обеих сторон было бы лучше вовсе отказаться от этой затеи». Фильм «Сорок дней Муса-Дага» так и не был снят ни одной крупной голливудской студией. Посол Мехмед Мюнир-бей расценил свою победу как доказательство, что события, описанные в романе, являются чистой выдумкой, и публично заявил об этом. Лишь в 1982 году роман был частично экранизирован, однако фильм далеко не соответствовал изначально подразумевавшемуся размаху съемок. Прецедент показал: при достаточном уровне давления турецкие власти могут влиять на то, каким образом их страну представляют за границей – в том числе в США.

За каждым политическим и экономическим решением США и их союзников на Ближнем Востоке и вокруг него всегда стояли нефтяные интересы. Задолго до начала Первой мировой войны Уинстон Черчилль, занимавший тогда пост первого лорда Адмиралтейства, понимал: мощь британского флота в дальнейшем зависит от обильных поставок нефти. Для поддержания в боевой готовности флота, в основе которого находились супердредноуты – самые передовые военные корабли своего времени, – требовались миллионы баррелей нефти. Такие гигантские корабли не могли работать на угле. Замечание Черчилля все еще актуально: «Главной наградой в этой игре является господство само по себе». Уже сформировались международные нефтяные картели, распределявшие запасы и делившие между собой прибыли. Соединенные Штаты и Франция, будучи единственными странами, чьи голоса еще были слышны в переговорах, также были членами этих картелей и не стали вмешиваться, когда Великобритания начала активно осваивать арабские земли.

Чтобы контролировать порты империи и воевать с противниками, Великобритания опиралась на обширный флот. К октябрю 1911 года она располагала 189 морскими кораблями, которые нуждались в жидком топливе. Стране ежегодно требовалось 200 000 тонн нефти, но стабильного и надежного источника добычи полезных ископаемых у нее не было. В таком же положении находилась и Германия. Наиболее значительные разведанные запасы нефти находились в Баку, столице Азербайджана, но этот регион находился под контролем России. Время шло, и по мере развития технологий разведки нефти потребность в освоении богатейших месторождений, залегающих под турецкими, арабскими и персидскими пустынями, становилась непреодолимой.

Жажда нефти все сильнее втягивала мировые державы в дела Османской империи. В течение десятилетия, предшествовавшего Первой мировой войне, сложные переговоры о правах на нефтедобычу шли почти непрерывно. «Преимущества жидкого топлива невозможно переоценить, – говорил Черчилль. – Судьба одарила нас сказочным даром судьбы, превзошедшим самые смелые мечты». Руководители и предприниматели Великобритании, США, Франции и Германии считали, что имеют полное право распоряжаться минеральными ресурсами на территории бывшей Османской империи, поскольку именно они и «открыли» эти запасы. Европейцам казалось очевидным, что люди, поселившиеся среди песков и скал, под которыми скрывались эти огромные запасы, – безответственные, отсталые и не имеют ни малейшего представления о том, как извлечь выгоду из того, чем обладают. У Великобритании, Франции и Германии была необходимая военная сила, чтобы прибрать к рукам то, что им было нужно. Но оставался юридический вопрос. Если нефтедобыча будет вестись на чужих территориях, необходимо это право закрепить юридически. Навсегда.

Османские власти осознавали ценность своих богатых недр, но не имели ни технологий, ни инженеров для их освоения. Самым разумным решением казалась передача права на разработку месторождений тем, кто предложит наивысшую цену. Однако провести открытый аукцион было делом непростым. Во-первых, в предвоенные годы правительство Османской империи было весьма нестабильным. Султан, находившийся у власти до 1909 года, имел личное состояние – цивильный лист, в который входили все права на нефть в Аравии. (Традиционно управление этим фондом поручалось армянину. Во времена Абдул-Хамида II министром тайного казначейства султана был Акоп Казазян-паша.) Во-вторых, переговоры на Ближнем Востоке всегда были сложными и многоуровневыми, особенно когда приходилось иметь дело с такой запутанной бюрократией, как в Османской империи. Взятки и закулисные сделки считались обычным явлением. Необходим был посредник.

И здесь появляется Галуст Саркис Гюльбенкян, турецкий армянин, получивший образование в Лондоне, опытный торговец керосином и моторным маслом. Султан проконсультировался с ним по поводу неосвоенных нефтяных сокровищ, лежащих под пустынями его империи, и выбрал его в качестве посредника между финансовыми кругами Лондона и Константинополя. За свои услуги Гюльбенкян попросил лишь пять процентов дохода от сделок. В тот момент эта сумма не казалась чрезмерной. Советы директоров компаний, представлявших интересы Великобритании, Франции и США, согласились на эти условия.

По мере того как эти контракты становились все более ценными, а мир осознавал огромные масштабы нефтяных запасов Ближнего Востока (и по сей день на этот регион приходится около пятидесяти процентов всех известных мировых резервов нефти), партнеры Гюльбенкяна решили пересмотреть свое соглашение. Аргументы их были просты: пять процентов от стоимости бьющей из песков нефти означали бы миллиарды долларов, а такая доля для одного человека слишком велика. Гюльбенкян отказался урезать свой процент. Тогда национальные нефтяные картели, заручившись поддержкой своих правительств, объявили его контракты недействительными и разорвали сделку. Гюльбенкян подал в суд. Опасаясь утратить юридический контроль над концессиями, стороны вступили в затяжные переговоры с Гюльбенкяном и в конечном итоге достигли соглашения.

Соглашение о Красной линии представляло собой соглашение о неконкуренции, в рамках которого ведущие державы должны были совместно использовать нефтяные ресурсы Ближнего Востока. Галуст Гюльбенкян утверждал, что первоначально именно он прочертил красную линию на карте

В 1928 году эти контракты, оформленные в виде пресловутого «Соглашения о красной линии» (англ. Red Line Agreement), авторство которого впоследствии приписывал себе Гюльбенкян, создали на Ближнем Востоке зону, в пределах которой консорциум мог проводить работы без какого-либо внешнего вмешательства. На протяжение десятилетий никто, кроме партнеров (национальных нефтяных картелей), не имел права добывать нефть в пределах территории, очерченной этой красной линией. В эту зону входила вся территория Ирака, Сирии, Турции, Саудовской Аравии и Эмиратов. Персия (Иран) и Кувейт уже были в кармане у Великобритании.

Соглашение было окончательно оформлено как раз в тот момент, когда на огромном месторождении Баба-Гургур недалеко от Киркука на севере Ирака началась добыча нефти. Это месторождение было известно с древнейших времен благодаря своим Вечным пожарам (природного газа), но теперь ему предстояло стать ключевым источником нефти для современного мира. Киркукские месторождения в последующие годы дали сотни миллионов тонн нефти, став лишь одним из множества грандиозных нефтяных открытий. К моменту смерти Гюльбенкяна в 1955 году его состояние оценивалось в сумму от 280 до 840 миллионов долларов, что сделало его одним из самых богатых людей в мире. Интересно отметить, что человеком, который первоначально помог Гюльбенкяну установить контакты с турецкой элитой, был Нубар-паша, отец Погоса Нубара. Гюльбенкян называл Нубар-пашу «дядей», что красноречиво говорит о связях, существовавших между самыми богатыми армянами и высшими эшелонами власти Османской империи. Человек, который заключал сделки по ближневосточной нефти, и человек, наиболее известный как образец утонченной армянской дипломатии, были, если можно так выразиться, кузенами.

Нередко утверждают, что Армения была «продана» ради нефти. Громче всего об этом говорил Ваан Кардашян, который посвятил свою жизнь разоблачению сговора между Standard Oil и администрацией Хардинга и их отказа от поддержки армянского вопроса ради закрепления на Ближнем Востоке. А когда стало окончательно ясно, что Турция не собирается уступать и будет бороться за удержание последних территорий (а именно восточной Малой Азии – региона, который многие армяне называют западной Арменией), все стороны без лишних слов осознали, что самое важное – это иракская нефть. Проще говоря, к 1923 году у армян не было ничего, что могло бы заинтересовать Запад, а у Турецкой Республики было.

Ирак, особенно его северная часть, где жили сотни тысяч курдов, оставался «диким краем». За столетия этот регион переходил из рук в руки – им правили османы, арабы, монголы и персы. Теперь же его ценность определялась нефтью. Разумеется, британцы никогда бы этого не признали. В 1922 году министр иностранных дел Великобритании лорд Керзон выразился предельно ясно, заявив, что захват Месопотамии (Ирака) Британией не имеет никакого отношения к нефти: «Я не знаю, сколько нефти может оказаться в районе Мосула, можно ли ее добывать с прибылью и не окажется ли все это в конечном счете лишь обманом». Вряд ли, однако, Керзон не осознавал ценности северного Ирака.

Не исключено, что установить прямую связь между утратой «армянского мандата» или самим геноцидом и разыгравшимся в мире аппетитом к нефти и другим природным ресурсам невозможно. Однако после окончания войны, после того как территории бывшей Османской империи к всеобщему удовлетворению были разделены, всякое оставшееся негодование и стремление Запада защищать и отстаивать права армян просто-напросто испарились. Теперь, когда эксплуатация Турции стала свершившимся фактом, а доступ к нефти (гарантированный международными соглашениями) обогащал все вовлеченные стороны, трагедия христиан в Османской империи превратилась в незначительную историческую сноску – сноску, которую многие из всех сил предпочли бы вовсе стереть.

Западные правительства переключились на другие вопросы, но то, что армян бросили на произвол судьбы, ощущалась далеко за пределами Турции. Всего через несколько лет после войны армяне, как и «этнические» группы из южной Европы, вдруг обнаружили, что гостеприимный коврик, так заманчиво расстеленный перед дверью в Америку в конце XIX века, внезапно выдернули у них из-под ног. Пока потребность в фабричных рабочих была острой, в Соединенные Штаты пускали тысячи и тысячи иммигрантов. Сотни тысяч «средиземноморцев» (итальянцев, греков, армян, евреев) поселились в США с конца 1800-х годов и до окончания Первой мировой войны. Кто вообще эти люди? Можно ли им доверять? А вдруг они оказывают разлагающее влияние? После войны симпатия американцев к этим смуглым иммигрантам, которые готовили еду на оливковом масле и приправляли ее чесноком, сошла на нет.

Новоприбывшие считались «грязными». Кожа их была темней, чем у большинства американцев североевропейского происхождения, которые ошибочно считали именно этих «нечистых» иммигрантов источником разрушительной испанки, унесшей после войны жизни десятков миллионов людей. А хуже всего, вероятно, было то, что в условиях послевоенной рецессии эти иммигранты отбирали у борющихся за существование «настоящих» американцев редкие рабочие места. На юге США Ку-клукс-клан расширил свою борьбу с меньшинствами: теперь потенциальными мишенями стали и новоприбывшие. Хотя изначально клан состоял из ненавистников черных американцев, в 1920-х годах они яростно преследовали итальянцев, евреев и католиков.

В ответ на требования принять меры Конгресс установил иммиграционные квоты, при этом некоторые чиновники ссылались на набирающую популярность в Америке псевдонауку – евгенику, которая позже расцвела в нацистской Германии. В 1920-х годах малоимущих американцев стерилизовали, чтобы они не могли передавать свои «дефектные» гены будущим поколениям.

Можно ли считать армян «белыми»? Насколько бы абсурдным ни казался этот вопрос, он широко обсуждался в начале XX века. Поскольку армяне происходили с земель к востоку от Босфора (картографической границы между Европой и Азией), их можно было счесть «азиатами». Однако после Первой мировой войны Соединенные Штаты начали ограничивать иммиграцию из Азии, введя строгие квоты, направленные на сокращение потока приезжавших китайцев, и, таким образом, расовое разграничение армян с другими азиатами помогло бы сохранить их право на иммиграцию. Отсюда возникла история об армянской «белизне», которая вошла в анналы американской юриспруденции: в 1924 году федеральный суд в Сиэтле рассматривал дело США против Картозяна.

Чтоб не допустить депортации из страны, Татос Картозян защищал в суде свое право на американское гражданство, – тем более что еще в 1909 году суд при рассмотрении дела другого армянина, Акоба Халладжяна, признал «научные доказательства», подтверждающие, что армяне относятся к белой расе. Тем не менее адвокат Джон С. Коук утверждал: «Правительство считает, что не имеет значения, является ли человек белым (англ. caucasian) или же нет, а также неважно, какова расовая и языковая история его народа, если обычный прохожий не воспринимает его как белого». Иными словами, по мнению этого адвоката, армяне не белые, потому что не выглядят белыми. Но суд поддержал предыдущее решение. Ключевой фактор, по-видимому, заключался в том, что армяне исповедовали «западную» религию – христианство, а значит, были белыми. Таким образом, религиозная идентичность помогла определить расовую принадлежность.

Вопрос идентичности также занимал Мустафу Кемаля в Турции. В 1927 году Кемаль произнес речь, которая с перерывами длилась три дня. Эта речь на съезде политической партии настолько знаменита в Турции, что ее просто называют Nutuk (тур. «Речь»). В этом своеобразном марафоне идей Кемаль дал определение своей нации и изложил свои планы. Он последовательно сглаживал любые исторические шероховатости, либо исключая, либо же избегая говорить об уничтожении армян младотурками или о существование курдов на востоке страны. Все заслуги в создании новой республики он приписал себе, не отдав должное своим соратникам и товарищам. Взяв на себя роль великого отца и наставника, Кемаль объяснил турецкому народу, откуда они пришли и куда, по его мнению, должны стремиться. Он преподнес нации план будущего.

Эта речь была произнесена в разгар культурной революции, которую Кемаль начал после основания новой Турецкой Республики в 1923 году. После подписания Лозаннского договора, признания Турции великими державами и нормализации международных отношений, Кемаль приступил к своей программе модернизации. Он упразднил шестисотлетний султанат, а вскоре после этого – и сам халифат, важнейший символ ислама для миллионов людей. Кемаль ввел избирательное право для женщин, модернизировал алфавит и обязал всех турецких граждан носить европейскую одежду (заменив феску шляпой). Он успешно провел переговоры о неизменных по сей день границах нового государства и утвердил их. Он инициировал переписывание официальной истории страны, поставив турок прямо в центр мировой цивилизации. В 1935 году Кемаль приказал гражданам Турции принять имена с фамилиями. Себе он взял фамилию Ататюрк, что означает на турецком «Отец турок».

Харизматичный Кемаль Ататюрк не упускал возможности поделиться своими идеями с народом и миром, став одним из наиболее цитируемых людей в истории. Он стремился привить своим соотечественникам ощущение национальной идентичности, постоянно напоминая им, что они именно «турки», термин, который прежде османы в основном использовали для обозначения деревенщины. Он внушал своим слушателям, что они – великий народ, создавший одну из величайших империй в мировой истории. Они были завоевателями – гази (Кемаль сам был провозглашен гази в начале своей карьеры; это слово, как уже отмечалось, означает «священный воин»). Они были народом, нацией, мощной движущей силой истории. Они были больше, чем просто мусульмане. Они были наследниками великого прошлого: османо-турецкой культуры, мощи и предприимчивости. Чтобы сохранять свою жизненную силу, необходимо оставаться чистыми и гордыми.

Генерал Мустафа Кемаль заслужил репутацию храброго командира в Галлиполи. В конце Первой мировой войны, когда руководство младотурок бежало из Турции, Кемаль успешно повел остатки османской армии против греческих и армянских войск, заставив Великобританию резко изменить свои послевоенные планы на Османскую империю. Как основатель современной Турции, Кемаль принял имя Ататюрк

В первые годы республики для сохранения лица на международной арене Турция официально выражала сожаление по поводу исчезновения христианских народов. Издали закон, который, казалось, позволял оставшимся в живых армянам вернуться в свои дома, и, по крайней мере на бумаге, христиане и евреи должны были считаться равными гражданами Турции. Но то были очень холодные и ядовитые объятия. Турецкое правительство больше не занималось организованной депортацией, но при поддержке Кемаля этнические чистки в Анатолии продолжались. Даже после трагедии Первой мировой войны в Турции равенства между турками и нетурками не существовало. Армяне, греки и мусульмане-курды оставались гражданами второго сорта и продолжали страдать. Законы о языке, наследовании, вероисповедании и образовании постоянно подавляли национальные меньшинства. Неравное налогообложение, организованные расовые погромы и продолжающаяся политика геноцида (особенно в отношении курдов) делали жизнь нетурок в Турции, будь то христиане или мусульмане, если не невыносимой, то по крайней мере очень тяжелой.

В отличие от Энвер-паши, Кемаль не испытывал никакого восторга по поводу воображаемой тюркской империи, простирающейся через всю Евразию. Однако он был умелым прагматиком и понимал, насколько национализм важен для его революции. В новой кемалистской республике приветствовали любых мусульман, если они называли себя турками, и многим мусульманским общинам – черкесам, татарам, алевитам, чеченцам, лазам и даже арабам – было разрешено официально заявлять о своих тюркских «корнях» в Анатолии, даже если на самом деле таковых не было.

Курды составляли до двадцати процентов от общей численности населения новой республики на момент ее образования. (Сегодня курды составляют подавляющее большинство в юго-восточных регионах Турции.) Поскольку курды – мусульмане, но не тюрки, они представляли проблему для кемалистов. Решение нашлось: курды официально перестали считаться отдельным народом. В республике Ататюрка курдов решено было считать обычными турками, которые сбились с пути; их называли «горными турками». На практике у курдов был выбор: ассимилироваться или быть уничтоженными. Их язык постигла та же участь, что и ранее армянский: его использование не поощрялось. После Первой мировой войны их поселения неоднократно подвергались жестоким нападениям.

Греки, проживавшие в западной Анатолии (большинство из которых говорили на турецком языке), представляли для националистов проблему совершенно иного типа. Хотя разгром 1922 года в Смирне уничтожил крупный христианский центр и наводил ужас на тех, кто сумел выжить, в Турции все еще оставались сотни тысяч греков-христиан. В рамках Лозаннского договора был согласован масштабный обмен населением. Европейцам издалека такой обмен казался логичным. План был прост: все «греки» в Турции «возвращаются» в Грецию, а все «турки» в Греции – в Турцию. К сожалению, «греков» и «турок» определяла исключительно религиозная принадлежность. Мусульмане-«турки» в Греции часто не говорили по-турецки, а христиане-«греки» в Турции не знали греческого. В результате депортированные по «возвращении» сталкивались с дискриминацией и, в конце концов, подобно курдам на востоке, вынуждены были жить как неполноценные граждане.

Немногие пережившие катастрофу армяне, кто попытался вернуться, сталкивались лишь с новыми трудностями, а иногда и с гибелью. Даже армяне, принявшие ислам, продолжали подвергаться дискриминации. Последним ударом армянский народ был полностью исключен из официальной истории Турции – этот процесс британский историк Дональд Блоксхэм назвал «систематическим, поддержанным государством переписыванием армянской и турецкой истории».

Пересмотренный Кемалем исторический нарратив официально приняли в 1932 году на Турецком историческом конгрессе в Анкаре. На этом съезде зародился трехлетний план, результатом которого стал сфабрикованный «Очерк турецкой истории». «Тезис», на котором он основывался, был совершеннейшей выдумкой: утверждалось, что Турция – «оригинальная» цивилизация, породившая все другие, включая греческую, египетскую и римскую. «История» подкреплялась псевдонаучным языковым исследованием, так называемой «солнечной языковой теорией» (тур. gunes-dil teorisi), согласно которой все языки мира произошли от тюркского праязыка. Эти теории, радикально искажающие истину, так и не получили широкого признания и в основном были забыты после смерти Кемаля.

Отголоски этих теорий, тем не менее, сохраняются в современной турецкой культуре. Турист, посещающий Археологический музей Стамбула – главную достопримечательность, расположенную рядом с дворцом Топкапы, – слышит подробный обзор многотысячелетней истории региона, ныне называемого Турцией (плюс-минус территория Малой Азии). Однако, что удивительно, армяне, которые проживали на этих землях две тысячи лет до прихода турок-сельджуков, не упомянуты и единого раза. Этот музей – лишь один из более чем пятидесяти подобных музеев Турецкой Республики; наряду со школами и издательствами, они формируют образовательную среду и мировоззрение всех учащихся Турции. Эти учреждения доносят до турецких граждан «истину» об истории их страны через экспозиции, диаграммы и географические карты. В результате этих согласованных усилий по сознательной дезинформации большинство граждан Турции имеют лишь самое смутное представление о том, кем были армяне и что с ними произошло.

Недалеко от площади Таксим, где летом 2013 года протесты против правительства Эрдогана были жестоко подавлены полицией, стоит огромный Стамбульский военный музей, «посвященный тысячелетней истории турецкой армии». В темном коридоре глубоко внутри здания находится просторная комната с простой табличкой: «Зал армянского вопроса с документами» (тур. Belgelerle Ermeni Sorunu Salonu). Вдоль стен этой компактной экспозиции развешаны десятки фотографий зверств, якобы совершенных армянскими «бандами». Многие из них датируются летом 1915 года – именно тем периодом, когда против армянского населения восточной Малой Азии совершались самые жестокие акты насилия. В центре комнаты стоит большая стеклянная витрина. Внутри – полосатая мужская рубашка, до сих пор испачканная кровью. В этой рубашке был застрелен Талаат. Рядом расположена табличка с его биографией, однако в ней отсутствует упоминание о том, что в 1919 году османский суд признал его виновным в военных преступлениях. Последние строки лишь гласят: «Окровавленная рубашка, которую носил великий визирь Талаат-паша, когда он был убит армянином по имени Согомон Тейлерян [с ошибкой в фамилии] в Берлине 15 мая [с ошибкой в дате] 1921 года. Его останки перевезены в Стамбул в 1943 году и перезахоронены на Холме вечной свободы». Посыл этой экспозиции ясен: армяне представляли реальную угрозу для Турции в период Первой мировой войны, что в итоге привело к убийству турецкого патриота. (Останки Энвера также покоятся на Холме вечной свободы.)

Рубашка Талаат-паши выставлена в Стамбульском военном музее (тур. Askerî Müze) в «Зале армянского вопроса с документами». Медная табличка гласит: «Окровавленная рубашка, которую носил великий визирь Талаат-паша, когда он был убит армянином по имени Согомон Тейлерян [так в оригинале] в Берлине 15 мая [так в оригинале] 1921 года»[105]. Витрина окружена фотодокументами преступлений армян против мусульман

Эрик Богосян

Если вы летите внутренним рейсом Turkish Airlines, то в бортовом журнале найдете карту региона. На этой карте обозначены все соседние страны, но на месте современной Армении – лишь пустой, не подписанный контур. На другом внутреннем рейсе я смотрел видео о городе Ван – городе-крепости, некогда оплоте армян, который подвергся в начале геноцида нападению и был захвачен турецкими войсками. Сегодня это туристическая достопримечательность с прелестной средневековой армянской храмовой архитектурой. Хотя Ван был процветающим центром турецких армян, сегодня там не живет ни одного армянина. В этом рекламном видео, как и во многих других современных исторических материалах, армяне не упоминаются вовсе.

* * *

Культ Кемаля рос вместе с концепцией «турецкости». Даже посещая Турцию сегодня, невозможно уйти далеко от проницательного взгляда смотрящего с портретов красивого и сурового лица Ататюрка. Его портрет висит над прилавком почти каждого магазина, на стене в любой конторе. Его изображение напечатано на всех банкнотах. Он вездесущ. В этом светском государстве Ататюрк как высший авторитет заменил Бога. Действительно, ислам не одобряет натуралистические изображения в сакральном искусстве и архитектуре, и потому образ Ататюрка еще сильнее бросается в глаза. В некотором смысле Ататюрк становится высшим – вместо ислама – символом Турции, потому что он олицетворяет саму Турцию.

Повсеместное присутствие Кемаля Ататюрка в Турции – продукт его собственной саморекламы. Как и другие мировые правители своего времени, он использовал могущество СМИ, чтобы завоевать расположение общественности, восприимчивой к влиянию кино и радио. Так, в интервью и в своих речах он переосмыслил свою роль успешного и опытного генерала в Галлиполи, став «человеком, спасшим Константинополь». Легенда эта разрасталась, и к концу своей жизни Ататюрк был известен своим соотечественникам как «человек, спасший Турцию» и «отец народа». На протяжении всех последних лет жизни Ататюрка каждая его речь или интервью разрушали репутацию его современников, одновременно возвеличивая его самого. Школьники начинали каждый день с клятвы: «О, великий Ататюрк! Клянусь, что буду неустанно следовать пути, который ты открыл, и цели, которую ты указал. Пусть мое личное существование будет принесено в жертву существованию турецкой нации. Как счастлив тот, кто говорит: „Я – турок“». По сей день закон № 5816 определяет критику Ататюрка как преступление. Этот закон неоднократно применялся против журналистов.

Чтобы быть «отцом народа», должен существовать сам «народ». Это важный элемент национализма. «Народ» можно определить через культуру, язык, религию. Однако, как правило, в основе лежит идея «чистоты крови». Вся идеология младотурок строилась на расистском понятии чистокровности. Возможно, люди с «чистой кровью» и существуют где-то на севере, за Полярным кругом или на каком-нибудь изолированном острове в Тихом океане. Но территория бывшей Османской империи – последнее место на Земле, где возможна была генетическая «чистота». Не только сам этот регион был огромным плавильным котлом народов, но и сама природа турецкого общества и его институтов обеспечивала постоянное смешение нетюркской «крови» с генетическим наследием завоевателей, которые когда-то пришли с Дальнего Востока. Сам Ататюрк, светлокожий и голубоглазый, скорее всего, происходил от европейцев-славян, а не от тюркских кочевников-завоевателей.

Ататюрк не только переписал турецкую историю, не только определил позицию правительства Турции о полном отрицании скоординированного уничтожения армян, но и сделал всю предшествующую письменную историю фактически недоступной, потому что она буквально стала нечитаемой. До 1929 года турецкий язык записывался арабской вязью; после 1929 года была введена латинская письменность из 29 букв. (По иронии судьбы, эту новую азбуку создал армянин Агоп Дилячар (Мартаян), один из любимцев Ататюрка[106].) Сами слова тоже были изменены, чтобы сделать их более «турецкими». Некоторые слова удаляли и создавали новые.

Топонимы по всей стране были тюркизированы (например, Смирна стала Измиром), что лишь добавило путаницы и создало еще одно наслоение, покрывающее и искажающее историю. Фактически турецкий язык столь радикально изменился с момента Nutuk Ататюрка, что современный турок вообще не смог бы понять, о чем он говорит. Его речь буквально переведена для современных носителей турецкого языка. Но самое важное – любые записи, документы или исторические источники, созданные до 1929 года, теперь совершенно нечитаемы для всех турок и даже для большинства ученых. Влияние этой реформы, одного из самых разрушительных достижений Ататюрка, значительно затруднило исторические исследования.

В 1938 году привычки Кемаля Ататюрка: короткий сон, крепкий ракы, беспрестанное курение и несчетное количество чашек черного кофе – положили конец его бурной жизни. Он скончался от цирроза печени в возрасте пятидесяти семи лет. К тому времени его почти божественный статус в Турции был незыблем. Подобно Сталину и Мао, он десятилетиями держал страну в кулаке, а после его смерти пришедшие ему на смену личности и институты безуспешно пытались заполнить вакуум. Борьба, которая продолжается в Турции и по сей день, – это наследие радикальных реформ Кемаля Ататюрка, ставших возможными благодаря его невероятной энергии, харизме и приверженности целям младотурок. Видение, которое разделяли младотурки и после них Кемаль Ататюрк, не оставляло места для немусульманского населения, некогда входившего в состав Османской империи.