Те не успели ответить, как были оттеснены стремительным натиском{1}. Утренний Федор{2} одной рукой повис на шее Сергея, другой потрясал увесистым Сергеевым чемоданом. Кусты смородины в палисаднике просияли, и с листочка, задетого локтем, пролилась полновесная капля росы{3}.
— Звезды блестят, светит луна, звуки летят, пробуждают от сна. Но при луне горестно мне — прежних ночей вспоминаю блаженство с ней. Воротить бы дни былые, счастья радостны мечты, испытать бы огневые ласки страсти и любви{4}.
— Что за черт, — сказал Сергей, — при чем тут луна? Сейчас утро и довольно жаркое. Кто это там играет на гитаре?
— Да, все время стоит жаркая погода. Пройдемте в комнату, не будем мешать им. Видите?
Три добродушнейших собачьих морды выставились из-под балкона. Старушечий голос, исходивший из кухни, звал:
— Лобзай… сюда…
«Полуденные страсти, — подумал Сергей, — лобзай меня, твои лобзанья мне слаще мирра и вина».
— Остальные двое, — говорил Федор, — это, позвольте вам представить, Фингал и Оссиан{5}, древние псы, паразиты трудящих масс{6}, остатки проклятого прошлого. Который вам больше нравится, Сережа?
— Вот этот. Он прыгает космато и тычется незрячей{7} мордой мне в колени.
— Ему выстрелили дробью в морду, когда он воровал яблоки. Теперь он исправился и присмирел, дружит с Оссианом и отучил его лаять. Но вы, Сергей, все-таки не туда смотрите.
— Задремал тихий сад{8}, от цветов аромат льется, никогда так, милый друг, мила ты еще не была. Для тебя, для тебя, мой кумир, я забуду презренный мир, пусть свидетелем мне ночь и сад и луна, что душа вся тобою полна, полна!
Из-за кустов в самом деле выглядывал округлый край гитары, а вдалеке у ограды сада, слушая гитару, стояло белое батистовое платье. Оно то отворяло калитку, то закрывало ее на себя, отчего шел неистовый скрип.
— Вот наш с вами приют, — вводил Федор Сергея в комнату, — не правда ли, уютно наше убежище Монрепо?
— Я не читал Салтыкова-Щедрина, — возразил Сергей. — А кто эта девушка у калитки, в белом платье? Какая Россия — прямо хоть отбавляй.
— И имя какое поэтическое: Леокадия{9}! А привезли вы мне трусики и бумагу от мух{10}?
— Вот они, синие, красные, зеленые, выбирайте, какие вам к лицу. Вот бумага. А вот в качестве принудительного ассортимента и мои стихи.
— Спасибо, бросьте это все куда-нибудь сюда.
На столе было тесно от сковороды с уже съеденной яичницей, от бутылки, стенки которой хранили след недавнего молока, и от рассыпанных всюду папирос.
— Нельзя сидеть в комнате в такую погоду, располагайтесь, Сережа, лучше здесь в холодке, под елкой, а мне пора на работу. Вернусь, тогда и поговорим обо всем, — и Федор стал впрягать лошадь. Ремни шлепали, уздечка бренчала среди утреннего безмолвия.
— Как у вас здесь тихо, Федя. А где же ваши пенаты, о которых вы мне писали?
— Вероятно, собирают малину. Прислушайтесь хорошенько, они слышны.
По дорожке к дому семенила в меховых туфлях маленькая старушка. Старомодный большой кожаный кошелек, привешенный на ленточке к ее шее, был раскрыт и, видно, до отказа наполнен собранной малиной. В такт маленьким шажкам старушка старательно напевала безжизненным голосом: «Ветерочек чуть-чуть дышит{11}, ветерочек не колышет в чистом поле ни листа, в темном лесе ни куста, ляля, ля-ля».
— Ах ты, мой ветерочек восьмидесятилетний, пес тебя дери, — запустил Федор руку в кошелек.
— А ты по чужим кошелькам не лазай, негодяй веселый. Да чего ты сияешь? Дождался-таки приятеля?
Подойдя к Сергею, бабушка протянула сморщенную ручку и представилась:
— Стратилат. Очень рада. Будьте как дома. Жаль, что у меня нет одеколона{12}.
Сказавши, она прошла в дом, а из кустов появился тот, кто играл на гитаре{13}.
Он взял несколько минорных аккордов.
— И думать не моги, а лошадь мы сейчас распряжем. Какая тут, к дьяволу, работа, раз приятель приехал. Он ведь тут без вас, слышьте, в отшельничество впал: на гулянку ни ногой и не пьет ничего. Все отнекивается: вот приедет приятель, тогда можно будет повеселиться. Да и я уж за компанию сегодня лавочку прикрою, и так каждый день торгуешь. Эй, тряхнем стариной, по-студенчески: «Народ, народ, один удел мне дан с тобой, в очах пылает гнев, душа кипит грозой{14}».
Чуткая лошадь повела ухом: она думала, что гитара будет ей нацеплена на голову — излишняя, непривычная упряжь.
— Ну, мы сегодня к тебе всей гурьбой, — закончил кооператор.
— Ладно. Бабуся, закупи всего, что нужно.
— На сколько человек?
— Двадцать, — отвечал кооператор.
— Господи боже, Федя!
— Бабуся, не прекословь.
— Да я не прекословлю, конечно, твои деньги, да только сам знаешь…
— А ты отдай деньги Сергей Сергеичу, он сам все и купит. Это не о вас речь, Сережа, — вы еще, кажется, не знакомы? — и он стал представлять друг другу кооператора и Сергея: — Мой приятель — Сергей Сергеич. А это тоже мой приятель и тоже Сергей Сергеич{15}.
Визг заглушил взаимные приветствия{16}. Ребятишки с писком катались по траве, задирая подолы рубашонок. Из корзинки учтиво вышли две кошки, за ними выползло штук восемь котят. Они, видимо, не очень различали, какая кошка кому приходилась матерью, и равно ластились к обеим. Сергей оступился, стенанье раздалось, и искалеченный котенок пополз паралитиком, влача уже негодные задние свои лапки.
Среди неразберихи можно было понять только следующие слова приезжей:
— Я похоронена в Ферапне… неверно говорят, будто я была повешена на дереве{17}.
Кооператор не видел этой протянутой ему руки.
— Давайте сюда деньги, бабушка, и не беспокойтесь: у нас на все казенный прификс{18}.
— Федор, — прошептал Сергей, — вы знаете, я ведь не один, куда бы нам поместить приезжую?
— Что же, — отвечал Федор, — бабушка у меня добрая, она может приютить и Елену. У бабушки, помню, жила бездомная старуха, спала на стульях, а так как в комнате было тесно, то вынимали ящик из низа шифоньерки, и старуха лежала, всунув ноги в шкаф. Впрочем, еще лучше вот что. Эй, Гриша Ермолов, отведи-ка приезжую в шалаш{19}.
Показался Гриша Ермолов в фетровой шляпе.
Раздался марш. Медные трубы играли{20}.
Федор вскочил на телегу и уже хлестнул лошадь. Сергей на ходу прыгнул к нему:
— Можно мне поехать вместе с вами на работы, посмотреть?
Федор стал объяснять устройство буровых скважин и дудок{21}, но встречная курица навела его на другие мысли:
— Бабушка все жалуется, что не хватает денег, как ни экономь. Я знаю, она ужасно забывчива: ей принесут курицу, она торгуется, торгуется, наконец выторгует за рубль, заплатит. А баба завтра опять придет получить за эту же курицу, и так ходит несколько дней. В результате курица нам обходится пять рублей.
— Неужели мы с вами будем разговаривать о курицах? Я бы тогда не приехал.
— А если я хочу говорить о курицах?
— А я не желаю.
— Что вы меня мучаете, как обезьяну! Не стесняйте, пожалуйста, индивидуальность ребенка{22}.
— Вы не ребенок, а дылда.
Лошадь понеслась вскачь, увлеченная происходившей на телеге потасовкой.
Подвыпивший мужичонка топтался посреди дороги. Когда объезжали его, он пустился в разговоры:
— Вы без шапки и я без шапки, значит, вы меня не раздавите. Моя баба в Москву поехала, ее там в больницу посадили. Хотите, бычка продам.
Девочка тянула его сзади за рубаху и плакала:
— Тятька, идем домой.
— Странное дело, — сказал Федор, — в здешних краях слово «инженер» стало означать «барин». А какие же мы с вами баре? Впрочем, вы даже и не инженер. Ну хватит, Сережка, уже приехали. Только вы, пожалуйста, молчите, а то вы с этими вашими финтифлю…
Рабочие за руку поздоровались с Федором. Сергей присел на куче песка у разведочного воротка{23}. Канатом был обмотан деревянный вал, двумя стойками подпертый с боков. Федор продел ногу в канатную петлю.
Так катаются на гигантских шагах{24}.
Федор сейчас оттолкнется ногой от земли и полетит, описывая круги в утреннем воздухе. На взлете увидит он всю эту слегка всхолмленную местность, поля, колючие от уже сжатой ржи, далекие буровые вышки.
— Спускай, — сказал Федор, разматывая сантиметр.
— С ветерком? — подмигнул парень, стоявший у ворота{25}.
— Ну давай хоть с ветерком.
Стремительно ушли в дудку ноги Федора, потом плечи и фуражка. Он исчез с земли.
«Индейцы так закапывают живьем»{26}, — подумал Сергей и произнес:
— Майн Рид!
Рабочие оглянулись. Сергей прикусил язык. Из дудки раздалось глухо:
— Молчите вы, наконец.
Канат перестал разматываться. Из глубины доносилось:
— Подымай! Так. Подошва красного песку. Кровля{27}. Метр двадцать. Так, еще давай. Еще.
Фуражка Федора показалась из-под земли, потом рука с записной книжкой и карандашом. Потом он весь выпрыгнул наружу. Брюки его замарались красным.
— Все в порядке, — сказал он. — Ну, пока, ребята. Вы, Сережа, посидите здесь в рощице, вас нельзя брать с собой, вы все дело портите. Я осмотрю еще несколько дудок, а к обеденному перерыву подъеду тоже сюда.
Сергей был высажен у белых стволов. Ручеек радовался полуденной тени. Было приятно болтать в нем босыми ногами и чувствовать, как между пальцев струится тонкий песок.
Девушки вышли из-за берез.
У каждой в руках было по большому белому грибу. Сергей сейчас же узнал их имена. Это были Дуня, Феня, другая Дуня, Домаша. Никому из них не было больше двадцати лет, и все они оказались сельскими учительницами.
Компания уселась на бережку. Сергей посредине, лежащий навзничь. Он видел цветочки пестрых деревенских ситцев, русые волосы на затылке, движущиеся от вольного ветерка, а повыше — зеленые листочки и очень яркое небо, покрывавшее четырех девушек.
Железнодорожники употребляли слово «путь» в женском роде{28}: пятая путь, эта путь, на одиннадцатой пути. Они были правы, и это их слово попадало в один ряд со словами «жуть», «муть», «суть». Не оттого ли чуть-чуть мутило Сергея вчера, когда он озирал раскинувшиеся по обе стороны от вагона рельсовые сочленения, округло сливавшиеся на стрелках друг с другом. Ему хотелось бы пожить некоторое время вон в том бездейственном вагоне, зеленеющем на одиннадцатом пути, подле канавки и травки. Взять бы с собой необходимый скарб: бритву, мыло, полотенце, одеяло, подушку — и поселиться там на нижней лавочке. По утрам бегать на станцию за кипятком и лететь стремглав обратно в вагон, боясь, что он уйдет из-под носа. Смотреть на неподвижный за окошком пейзаж: картофельный огород, железный дрязг, пятиэтажный дом с мелкими окнами — и воображать причудливые картины высоких городов с башнями на берегу океана. Ходить по коридору недвижного вагона, хватаясь за стенки, чтобы не упасть от сотрясений стремительного поезда. Читать все одну и ту же книжку, безразлично какую, — все равно она станет милой, так как была прочитана в вагоне.
Компания по-братски разделила хлеб и стала запивать его водой из ручья. Дуня ладошкой черпала и подносила ко рту Сергея, но рука эта слегка дрожала, и вся вода уходила между девических пальцев, капая на желтый подол.
Тогда Дуня провела мокрой рукой по лицу Сергея, промолвив:
— Вот вам, умойтесь.
Наконец, всех разморило, грибы были отложены в сторону, начались песни{29}.
Дуня с Домашей принялись первые:
— На платочку два цветочка{30}, голубой да синенький. Про любовь никто не знает, только я да миленький. С неба звездочка упала на душистый на сирень, проводи меня, залеточка, неужели тебе лень? Сошью платье я себе напериди стрелочкой, погонись, милой, за мной, как лиса за белочкой.
Феня и другая Дуня отвечали на это:
— На груди букет приколот, украшает грудь мою, поверь, милая подружка, не от радости пою. Расстегните белу платью, душно сердцу моему — шел ко мне, зашел к подруге, как не совестно ему? Где мы с миленьким стояли, снег протаял до земли, где мы с милым целовались, там цветочки расцвели.
Федор вошел в рощу и снял фуражку. Сергей вскочил к нему навстречу. Федор, недовольный, присел на пенек.
— Устали, Федор?
— А вы, Сережа, не устали? Вы ведь здесь тоже чем-то заняты.
— Вот эти мужчины, вечно ссорятся, — воскликнула Дуня, сорвала крапиву и начала стрекать Федора по рукам, приговаривая: — Вот вам, не будьте злыми.
Федор отстранился, Сергей протянул свои руки:
— А ну-ка меня, я тоже не хочу быть злым.
Уже целые пучки крапивы пошли в ход. Девушкам нравилось, что Сергей не моргая и со сжатыми губами так упорно протягивает вперед руки, уже покрасневшие и покрывшиеся белыми волдырями. Они не знали, что Сергей про себя думал в этот момент о Муции Сцеволе{31}.
Наконец девушки убежали, метнув всю крапиву в лицо сидящим.
— Свою работу я люблю больше всего, — говорил Федор, — вы подумайте, Сережа, ведь это древний тульский район. Урала тогда еще не было, Кривого Рога тоже, а царям нужны были железные орудия хотя бы для пыток. Чем же было истязать народ? Вот отсюда-то и брали руду.
— А короли, — спросил Сергей, — помните тульского короля{32}?
— Он был просто дурак, как все короли: бросить золотую чашу в воду. Это называется расточать народное достояние.
Посмотрели на замшелое дно ручья. Сергею виделся блестевший там на дне вычищенный кирпичом медный тульский самовар. Сергей бросил травинку в воду и следил, как она уплывает прочь, к полям, где сжата рожь и вырыты дудки.
Федор протянул руку:
— Это все мои владения.
— Значит, Федор, вы поверили моим стихам{33}?
— Я и не помню о них. Это мои владения, потому что я здесь работаю. Мои скважины, мои дудки. Горы, раскрытые горноделием, растительные продукты природы, отыскиваемые в сыром виде, добываемые, обрабатываемые, отделяемые, очищаемые и подчиняемые человеческим целям, — вот что интересует меня{34}. А какая красавица вот та вышка, как, по-вашему, Сережа?
— Вы знаете, Федор, это глупо, но я не могу отделаться; вы говорите: дудки понастроены, выходит, что это музыкальный инструмент.
— Что же! Мы на них и заиграем скоро. Вся страна запоет.
И Федор хлестнул крапивой Сергея по лицу, но уже поблекшие, съежившиеся ее листья не были жгучи.
— Заметили вы того парня, который крутил ворот? — продолжал Федор. — Он мне очень нравится. Когда этот Федя спускает меня в дудку, я спокоен: канат разматывается равномерно. Сейчас, должно быть, Феде принесли завтрак — квас, как здесь говорят. По-нашему, это скорее окрошка{35}. Я вас потом представлю его невесте, Марьянке, чтоб вам не было у нас скучно. Вообще, вы должны, Сережка, приезжать теперь ко мне каждое лето, где бы я ни работал, — на Алтай, в Сибирь, в Танутивинскую республику.
— Нет, — сказал Сергей, — в Танутивинскую не поеду: там много комаров.
— Не больше, чем в вашем Петергофе. Или у вас там и комары воспитанные?
— Скажите, Федор, верно ли, что у вас здесь чай продают без карточек{36}?
— Да, если только кулачье не скупило его, чтобы устроить кризис. Здесь ведь, в Мирандине, — кулак на кулаке{37}. Сперва, когда я приехал сюда на работу, никто не хотел сдать мне помещение. Пришлось поселиться поодаль от деревни, во флигельке. Кооперация вот там, видите, подле церкви. Идите все прямо, а потом направо{38}.
— А вам, Федор, купить чего-нибудь? Мыла? Зубную щетку, одеколон, хлородонт?{39} Отчего вы вообще не моетесь?
— Мыло купите, только не духовитое. А одеколон мне ни к чему, то есть я его, конечно, всегда пью с политурой. Ну, пока, пора мне на работу.
Выйдя из рощи, Сергей заметил, что пыль на дороге побелела от полуденного жара. Собака выскочила на Сергея из развалившейся избы. Обгоревшие бревна, обуглившиеся доски окружали уцелевшую торчащую трубу кирпичной печки, в которой пищали щенята.
— Как звать тебя? — стал разговаривать Сергей с собакой, — должно быть, Дамкой? Эй, Дамка, Дамка, ну чего ты, милая?
Сергей сюсюкал, посвистывал, причмокивал, но Дамка приподняла губу над краем своих зубов, показав крепкий оскал.
— Глупая, — продолжал Сергей, — чего ты беспокоишься? Я люблю твоих щенят не меньше, чем ты, то есть, конечно, даже больше. Сейчас мне не хочется брать их на руки, а то бы я повозился с ними.
Дамка прочитала любовь в глазах Сергея и, зарычав, исчезла в печке.
Сергей с падающим сердцем и ослабевшими коленями вбежал в кооперацию и упал на стул{40}.
— Милости просим. Для Федоровой вечеринки пакет уже готов, а вам чего прикажете?
— Чаю, — воскликнул Сергей, — как можно больше чаю и потом мыла.
Кооператор обрадовался:
— Понимаю. Хомуты да деготь — это у меня для декорации; гвоздей не держу. У меня и товар и покупатель тонкий: инженерия. Да ты меня не бойся, я рецепт знаю: когда испугался чего-либо или огорчение, тотчас выпить стакан холодной воды, намешав три чайных ложки сахару. А еще лучше пива.
Свет проникал в лавку только через отворенную дверь, так как никаких окон не было. С мыльных обложек улыбались красавицы, снабженные роскошными бюстами и надписями: роза, ландыш, гиацинт. На стене зеленая нимфа выникала из воды с драгоценным снадобьем в руках. Серая толстовка висела на распялке. Сергей пририсовал к ней продолжение: снизу босые ноги, сверху бороду, в ее кармашки поместил сморщенные руки — такой старик мог бы обучать княжну геометрии{41}.
Кооператор тем временем закрыл дверь наглухо. Все исчезло. Осталась теплая, немного потная рука кооператора, который тащил куда-то робкого своего покупателя.
Сергей почуял, что от кооператора пахнет свежей обувью, печеньем «Новый быт» и дыханием человека, который не употребляет для зубов пасты хлородонт. Ее выдавливают белой душистой колбаской на щетину зубной щетки. Паста пенится во рту вместе с теплой водой, и когда полощешь горло, то видишь потолок ванной: он меньше и темнее, чем в остальных комнатах.
— Сюда, сюда, — тащил кооператор Сергея в соседнее помещение, освещенное мутным окошком наверху, — это вы правильно поселились не в самой деревне — там бы к вам ходили под окна смотреть, что вы делаете. А ведь у нас с вами тайны — я понимаю. Вот она говорит, будто уже теперь вечерний свет ей больше к лицу, будто жить ей всего три года осталось, потому что после сорока на лице лишь обломки проклятого прошлого, тогда будто ей и пригодится ее невинность{42}. А я ей говорю: мы еще поживем, не волнуйтесь. Только не волноваться. Я тайком и вычисления сделал{43}. Митенька{44} говорит: куплю револьвер, надо на всякий случай научиться стрелять без промаха. Это он неверно. Нужно все в тишине — я ведь понимаю. Вы не сродственники его будете? Не из одного учебного заведения? Я сам, брат, слышьте, окончил Московский коммерческий институт.
Когда глаза Сергея привыкли к полумраку, он различил ободранную, но, впрочем, красного дерева мебель, которой была уставлена комната. Все это было с неприютными спинками, рассохшееся и частью развалившееся, но самого дворянского пошиба. Над диваном висела застарелая таблица с портретами вождей. Кооператор подвел Сергея к противоположной стене, тоже к таблице, старательно вычерченной.
Учет людей по профессиям, переваливших за восемьдесят лет{45}: Мамки — 2. Пастухи — 3. Гофмаршалы — 3. Кардиналы и епископы — 6. Купцы — 11. Живописцы — 3. Матросы — 2. Музыканты — 2. Экономы — 10. Офицеры — 21, из них 3 фельдмаршала. Папы — 1. Философы — 18. Ученые — 23. Школьники — 4. Солдаты — 12. Государственные министры — 4. Могильщики — 1. Врачи — 6. Кооператоры —?
Кооператор переводил взгляд с Сергея на портреты вождей и приметно подхихикивал:
— Понял насчет командных-то высот?
Вошла Дарья Федоровна и спросила, подавать ли обед, но кооператор мечтательно ходил по комнате. В углу под киотом висело фарфоровое пасхальное яичко, бумажные розаны, уже очень ветхие, были густо натыканы за образа.
— Скучное положение, — жаловалась Дарья Федоровна, — сын от скарлатины помер, так запретили вскрывать гроб. Что же, обедать-то будете?
— Что обед, до обеда ли тут, когда Федоров приятель приехал. А потому скучное положение, что жить не умеете.
Вошедший Алексашка облобызался с кооператором и стал рассказывать:
— Друг милый, вот уже третий день уезжаю в Москву, да никак не могу уехать — все работа по культпросу{46}, — молодой инженер подмигнул.
На столе появилась еще пара пива{47}, пенистая, как светлые кудри инженера. Все чокнулись, и Алексашка продолжал свой рассказ:
— Румыния — дрянь-страна{48}. В каждом доме, в окне, понимаешь, продают гадость, в каждом доме непременно адвокат, а жена его занимается гадостью. У меня там все белье украли. На постелях тысячи подушек, стопкой, наверху самая маленькая, но ложиться на них считается неприличным. Одно слово — боярская дрянь. Ну да что вспоминать фронт, дело прошлое. Ну-ка, за здоровье нынешнего просветительного фронта!
Выпив, Алексашка ушел.
Кооператор плеснул остатками пива в таблицу с портретами вождей.
— Мне, слышьте, все известно. Как Федор Федорович сюда приехал, пошла Домаша к его хозяйке, якобы в гости, засиделась и заночевала. В той комнате, что у Федора между балконом и его чертежной, постелила себе Домаша на полу, у самого порога. И что же вы думаете? Федор перешагнул, понимаешь, через нее вежливым таким манером и отправился чертить чуть что не всю ночь. Домаша от обиды тоже всю ночь глаз не сомкнула. Ну а я, слышьте, сразу понял: отшельник и чертежник… Я ведь и сам, понимаешь, я на твое честное студенческое слово полагаюсь.
— Я не студент, — возразил Сергей.
— Рассказывай! Да ты не стесняйся: на то у меня и красный уголок оборудован.
Сергей повернулся на диване красного помещичьего дерева и пребольно ущемил себя рассохшимся его сиденьем. Пока проходила боль и пока Сергей украдкой потирал ущемленное место, он успел совершить с Федором маленькую прогулку. Впрочем, сперва Сергей шел один и глядел на колеи дороги. Они были наезжены многочисленными крестьянскими телегами.
Сверху на снопах сидели ребятишки, шавки тявкали на лошадей, высунув язык как можно больше, потому что собаки вовсе не потеют, и в жару язык служит им единственной отдушиной. Федор подошел сбоку и взял Сергея под руку. Сергей потащил его вперед, Федор сперва застыдился и не хотел двигаться дальше, хотя идти было очень удобно: славно подметенная дорожка вела к дому. Клумбы с цветущими розанами расположились по обе стороны. Но ярче розанов алело что-то другое, как раз то, чего и устыдился Федор.
Появились розги, и уже от первого их хлестанья проступили полосы, на мгновенье белые и сразу же затем багровые. Лица парня, лежащего ничком на скамейке, не было видно: подол рубахи навернулся ему на голову. Криков тоже не раздавалось; порка протекала благолепно и не мешала Зюзи ходить в тени лип с французской книжкою в руках{49}. Округлые листики лип образовывали подвижную тенистую сетку на барежевом ее платье. Она всем сердцем, девическим и невинным, погрузилась в раздумья Лелии, чья неутомимая любовь заставила Адольфа броситься в водопад{50}. Приметив Федора с Сергеем, двигавшихся по дорожке прямо на нее, Зюзи сдвинула хорошенькие свои бровки.
— Куда прешь, — воскликнула она, — людям не велено ходить по парку.
Тут Сергей понял, что, действительно, они с Федором явились в неподходящих костюмах. Хорошо еще, что они были не в трусиках, а в брюках, но все остальное никуда не годилось: Федор был в безрукавной спортивной майке; голые его подмышки золотились русым пухом, босые ступни едва прикрывались продырявленными сандалиями.
Уже Зюзи готовилась с криком «ах» упасть бездыханно на желтенький песок, как вдруг Сергей нашелся:
— Не пугайтесь, ради бога, не пугайтесь{51}, — сказал он по-французски, выговаривая как можно лучше, — я и мой друг, мы, конечно, люди, то есть несчастные жертвы рока: на нас напали разбойники. Впрочем, их предводитель уверял нас, что пламя неразделенной страсти терзает его. Мы оставили сэра Ральфа сидящим на опушке леса и свивающим венок из листьев дикой омелы.
— Все равно, — возразила Зюзи, — согласитесь, я не могу разговаривать с молодыми людьми наедине. Это неприлично. Если вы просите моей руки, обратитесь к папа.
Все трое миновали место экзекуции. Спина парня уже не походила на человеческое тело, и Федор перестал стыдиться. Это было крошево из прутьев лозняка и мяса, брызжущего кровью.
— Папа, папа, как это мило{52}, — воскликнула Зюзи, подымаясь по ступенькам балкона, — к нам нежданные гости из Мирандина, очаровательный визит.
Она упорхнула оправить туалет.
— Милости прошу, — вынул старик фуляровый платок из кармана. — Пойдемте, я покажу вам скотный двор и псарню. Надеюсь, вы ночуете у меня?
— Нет, мы на сеновале.
— Да, бывают охотники. Вот и покойный Анемподист Палыч тоже. Эй, Прошка, подать сюда.
Приветливый старик засуетился. Подслеповатый, не заметил он костюма Федора и Сергея.
Те захотели ответить любезностью, поэтому сказали:
— Мы могли бы вам показать, если вы приедете к нам в Мирандино, фотографию вашей правнучки с надписью на обороте «Memento mori». Серпухов, 13 сентября 1903 года.
— Прошу прощения, я несколько туг на ухо. Что вы изволите мне показать в Мирандине?
— Фотографию вашей внучки.
— Я, конечно, не получил такого блестящего образования. Зюзи, пойди-ка сюда, что значит по-французски «фотография»?
— Это, папа, наука такая{53}.
— А, да, конечно. Но внучки у меня нет, Зюзи еще рано думать о свадьбе, Вольдемар тоже молод — нынче осенью определился в Петербург, в дворянский полк. Впрочем, пожалуй: Володьке ведь уже шестнадцатый годок минул. Сами понимаете, дело молодое. Почем знать, быть может, у меня и есть петербургская натуральная внучка, но только таких-то фотографиям, извините, не обучают; всех обучать, так никаких наук на них не хватит. На деревню их, там пускай на толокне и растут. Хе-хе, потешили старика. Сам был молод, знаю: «Люблю разгульный шум, умов, речей пожар и громогласные шампанского оттычки{54}… Вы не из гусаров ли? — оттирал старик выкатившуюся из красного омертвелого века слезинку.
— Нет, — отвечали Федор и Сергей.
— Как нет? Но, надеюсь, вы дворяне?
— Благодарю вас, не очень.
Негодующий старик вскочил и пошатнулся. Федор протянул руку поддержать его. Подслеповатым глазам старика явилась золотистая подмышка Федора, и он упал замертво на натертый воском пол.
— Папа, папа, он умер, боже! — кричала Зюзи, бросаясь на труп отца.
Федор запел:
— До основанья, а затем{55}.
Все зашаталось. Мелькнул тонкий запах воздуха под сводами вековых лип, траченный молью судейский мундир, белая фуражка с дворянской кокардой, пестреющая сетка солнечных кружков на песке аллеи, все это вперемежку с унылой песнью: «Нашу бедную Параню хочут с барином венчать — две собачки впереди, два лакея позади»{56}.
— Ничего себе стишки, — заметил кооператор, — но нынче их уже не поют. Знаете, двадцатый век — век пара и электричества! У нашего брата теперь тонкость чувств дошла до точки: «Эх, помнишь, я пришел к тебе больной, ты ласк моих ждала — и не дождалась{57}».
— Да, — продолжал кооператор, — жаль, что Лёв Николаич не писал стихов{58}, а бывают прекрасные, так и проникают в сердце, особливо девичье. Позавчера Домаша пришла строгая да сумрачная. Я ей и подпустил: «Почему это грусть в прекрасных чертах молодого лица?» — «А потому грусть, — отвечала она, — что жрать охота». А я ей опять: «Мне безумно мучительно хочется счастья и слез и люблю без конца»{59}. И что же вы думаете? Ведь осталась обедать со мной, ну, я из кооперации банку шпротов прихватил, чтоб ей за обедом не обидно было.
Сергей посмотрел на брюшко кооператора, на румяные его щечки и произнес отчетливо:
— Я тоже пишу стихи.
— Ура, — завопил кооператор, — люблю студентов и поэтов. Да настоящий студент всегда поэт: «Через тумбу, тумбу раз, через тумбу тумбу два{60}». А позвольте запомнить вашу фамилию?.. Очень приятно. Вы потомок того, великого{61}?
— Как же, родной сын.
— А вот Лёв Николаич в Ясной Поляне наплодил детей кучу, и все бесталанных, прямо хоть плачь. Стало быть, не всегда талант передается. Ну-ка, брат, читай свой стих.
— Сейчас, — сказал Сергей, — одну минутку. Вот, готово.
Кооператор полез целоваться:
— Вы — оазис в Аравийской пустыне. Смотри, береги себя, для будущего мы с тобой еще доживем. Ну, брат, раз доверие, так доверие. Ну-ка, подвинься. Раз, два, три.
Сергей соображал: сейчас будет показан карточный фокус, и загаданная карта окажется лежащей сверху колоды. Потом начнут играть в фанты{62}. Проигравшему покроют голову платком, он станет оракулом. Все будут подходить к нему, касаться пальцем его макушки и спрашивать, что делать этому фанту. Он назначит одного зеркалом, другого зажигальщиком фонарей, а третьему прикажет вертеться на одной ножке.
— Вот, — сказал кооператор и отодвинул увесистый стол, единственная ножка которого, начинаясь колонкой, потом расширялась в красный овал, меньший, чем доска стола, но все-таки большой и удобный, как скамеечка для ног.
На полу обнаружилось кольцо, лежащее в выдолбленном углублении, словно ювелирная вещь в своей коробочке. Кооператор раскорячился толстенькими ляжками. Схваченная за кольцо, поднялась потайная дверка. Стали видны две-три верхние ступеньки деревянной лестницы, уходящей в черную эту дыру.
— Это могила? — полюбопытствовал Сергей.
— Нет, там все, что нужно для жизни. Не бойтесь. Я тебе доверяю. Ну-ка, брат, спускайся в склеп{63}.
Зажженная свеча оплывала сбоку, обдаваемая кооператорским дыханием.
Внизу оказался цементированный пол и воздух, лишенный времени года: он пахнул не летом, не зимой, а вечностью: салом, конфетами, керосином{64}. В — подвале было прохладнее, чем при спуске по лесенке, когда живот сзади наседал на Сергея, а свеча в воздетой руке угрожала закапать ему макушку горячим стеарином.
Медный подсвечник был поставлен на бочонок.
— Вот здесь я уединяюсь среди дефицитных продуктов. А в этой плетенке — мараскин, я выписал его из Москвы. Мой священный принцип: дефицитное для дефицитных. Все равно на всю деревню не хватит, так стоит ли отпускать по восьмушкам да по щепоткам? Народу лучше страдать, это возвышает душу, а нас мало, мы должны поддержать себя для будущего. Здоровый желудок — залог пищеварения. Погодите, мы потом окажемся всего полезнее: доля народа, счастье его{65}. Хотите колбаски? Довольно жирная, — вертел кооператор ножом.
— На чем это я сижу? — спросил Сергей. — Подо мной что-то твердое, с острыми углами.
— А вы встаньте и полюбуйтесь.
Кооператор развязал мешок и извлек оттуда кусок колотого сахара, похожий на Казбек.
— Разве не красота?