— У тебя тогда была желтуха, Федор?
— Ну да, а в Париже? А все-таки, как ты думаешь, Файгиню, он дурак или нет? Вот на деревне все говорит, что дурак.
— Отчасти, пожалуй, — отвечала Лямер.
— Я еще тогда сразу после первого знакомства справлялся у общих знакомых. Те прямо заявили, махнув рукой: «Сергей Сергеич? Так ведь он же с придурью».
Мать и сын барахтались, невольно скатываясь с пригорка. Наконец Лямер оттолкнула от себя Федора, проговорив:
— Ну и жарко же. Освежите меня яблоками, ибо я изнемогаю{293}.
— От любви? — осведомился вернувшийся Сергей.
— От жары, впрочем, это почти что то же самое.
Федор, не вставая, потянулся за яблоками, лежавшими кругом в изобилии под яблонями.
— Я тоже изнемогаю, Сережка.
— И тоже от того же?
— Нет, куда мне такая поэзия. Я — от мух. Удивительно, даже в саду их пропасть. Разве попробовать ветром прогнать их?
Федор, приподнявшись, стал трусить яблоню. Ветви заходили. Лямер и Сергей отпрянули в сторону. Федор приговаривал:
— Эй вы, Ньютоны, открывайте скорее какие-нибудь законы. Нет, это на мух не действует.
— В Петергофе, — сказал Сергей, — комаров отгоняют куреньем.
— Так давайте закурим, здесь ведь не вспыхнет. Ну а как там у нас?
— Все в порядке, — отвечал Сергей, — бочка на месте.
— А живого инвентаря нету?
— Нет, потому что мы с вами здесь, а не там.
— Да нет, я про псов.
Сергею следовало бы сказать, что свезли вику, в полях стало просторнее, в сенном сарае теснее. Свет по-прежнему тонкими полосками шел сквозь ивняковую плетенку, но внутри все уже не было таким желтым: к соломе и хлебу прибавился зеленый цвет вики. Мятая газетка, оброненная работником, лежала, вдавленная в землю каблуком.
— Ох, хорошо бы искупаться, да недаром поют на деревне: «Хорошо бывать у прэда, далеко ходить оттуда», — отмахивалась Лямер платочком. — Раз даже здесь под яблоней так, то что же сейчас в поле? Вчера, когда я пела в полдень под темным небом, у меня загорел нос, кожа сходит, на ночь смазала гольдкремом. Спать хочется, меня что-то разморило. Ну-ка, Сергей, читайте скорей ваши стихи!
Вскоре Лямер пробормотала, зевая:
— Ну, один уже готов. Пусть отсыпается за всю неделю. Наваливается как. Руки разбросал. Читайте, читайте, не останавливайтесь. Сегодня перед вами другая аудитория, чем вчера. Проверьте и на ней свое творчество.
Сергей, сидя над уснувшими, махал руками, отгоняя мух, думал:
«Если бы мои стихи печатались на мышьяковистой серой бумаге{294}, то вокруг каждого стихотворения шла бы печатная надпись: «Осоавиахим. Борьба с вредителями». Мои стихи клались бы на тарелочку, сверху наливалась бы вода, посыпали бы немного сахару. сахарного песку. А от него — смерть мухам, все летят на него и умирают. Трупы валяются по всей комнате. Бабушка веником выметает их, куры клюют мышьяковистые трупы, а потом дохнут. Их продают по шести рублей нам на обед. Мы едим, и вот уже два трупа. Сейчас и я буду таким. Хорошее томленье, только бы вытянуться поудобнее. Ноги липнут в клейкой бумаге. Некоторые мухи приподняли передние ножки, отчаянно машут ими и от этого еще сильнее увязают задними. На их маханье никто не обращает внимания».
— Гражданин, дайте еще стаканчик{295}. Гражданин, я вам, кажется, говорю, а вы ноль внимания.
— Дражайшая моя половина на даче, весь день торгуешь, придешь домой — обедаешь кое-как, во щах никакого навару нет, понимаешь, да и постель не постелена.
— Что говорить, Осип Прокофьич, недаром в церкви венчаны.
— Виноват, Осип Прокофьич, не признал вас. Что прикажете?
— Сообрази-ка ты нам, братец, яишеньку, да еще бутылочку.
Тузы, ехавшие из Москвы в Сочи и в Кисловодск, поглощали тульские пряники, бутерброды с ветчиной и обжигались кофеем. Официанты стояли у них за спиной, мысленно отмечая, кто сколько съел. Один из официантов думал про себя:
«Хорошее было тогда в Государственной думе заседание{296}. И Замысловский говорил, и буфет торговал. И вот все прошло. А ветчина осталась».
Раздался звон серебряных монеток, лязг на перроне, и все видение курьерского поезда исчезло в клубах пара. Тогда и Сергею подали стаканчик спитого чая. Он решил быть не хуже тузов и тоже спросил себе пряник. И раньше случалось Сергею проезжать через Тулу но это всегда было ночью, часа в два, и Тула помнилась фонарями и сонным буфетчиком, нехотя продававшим зачерствелые пряники. А теперь, в закатные часы, пряник оказался свежим, начиненным розоватым вареньем, и свежо розовели вокзальные воззвания. Буфет между тем заполнялся туляками, не боявшимися опоздать ни на какой поезд. Глядя по сторонам, Сергей думал:
«Все-таки какой я дурак!.. Проспать, проспать почти весь день. Где же мои наблюдения, где крестьянский быт? Позор!»
Сергей вскочил. Выпавшие давеча из его рук стихи разбросались по телам Федора и Лямер. Один из листков торчал из ласковой пасти теленка, подошедшего во время всеобщего сна. Солнце было явно на ущербе, удушье уже миновало.
Сергей, метнувшись, наступил на ногу Федору и машинально извинился перед спящим. Но у того приоткрылся глаз:
— Ничего, Сережка, ничего. Я люблю рано вставать.
Лямер тоже проснулась и сказала:
— Ваши стихи произвели на меня чудесное впечатление. А теперь давайте немного пройдемся перед обедом, надо разогнать этот сон. Идемте вот туда, я думаю, вы проведете меня к Елене.
— Провести вас? Я этого не собирался делать, но если вы хотите, то извольте, мы с Федором проведем вас.
Окликнутый матерью, Федор сперва опешил, потом набросился на нее с поцелуями, распевая свой «Материнский гимн»: Ой же ты моя пампушечка, Файгиню, душечка!..
— Хватит, Федор, — оборонялась Лямер, подражая Леокадиной интонации: — Ах, оставьте, сумасшедший мальчишка, противный, противный!
Сергей взял под руки и Лямер и Федора и повел их, по дороге занимая разговором:
— На Кавказе, например, в Сванетии, находят много старинных монет. Взгляните на этот мой золотой зуб, — Сергей приподнял верхнюю губу, — он покрыт коронкой времен Веспасиана. Вообще, в Тифлисе хорошие зубные врачи.
— Пожалуйста, Эсэс, не заговаривайте нам зубы, а ведите прямо к Елене.
— Я нисколько не уклоняюсь от прямого пути, но дайте мне кончить.
Одна знакомая барышня купила за тридцать копеек в Тифлисе на базаре три римских серебряных монетки. Ее жених, которому она показала их, объяснил, что на эти монетки можно было бы дважды пообедать в Древнем Риме, между тем за тридцать копеек едва ли можно промыслить в Тифлисе самый плохонький чохохбили.
— Очевидно, веспасиановские деньги теперь ничего не стоят, как и николаевские, — заметил Федор.
— Там же, в Сванетии, — продолжал Сергей, — в одной горской церкви открыли серебряную позолоченную икону, изображающую распятие. По обе стороны, как обычно, луна и солнце, но, знаете, какие они? Солнце — кованая головка, луна же — в высоком венце.
— Да бросьте вы, наконец, этот Кавказ, — возмутилась Лямер.
— Никак нельзя его бросить, потому что мы сейчас вступаем в него: этот яблочный сад велик — девятнадцать десятин — и делится на части: Погорелое — здесь когда-то был пожар, Псарка — по имени бывшей здесь некогда псарни, и, наконец, Кавказ — родина ваших грузинских предков, граждане Стратилаты. Видите, какие здесь колдобины, рытвины, ямы, здесь растут самые лучшие яблони.
— Прощай, бабы, прощай, девки, уезжаю, уезжаю я от вас на злосчастный на Кавказ! — загорланил Федор.
Лямер споткнулась о сучок. Сергей показывал путь обоим. Встретившийся садовник служил лишним доказательством, что действительно уже начались пределы Кавказа, так как это был черкес. Еще при помещике наняли его охранять усадьбу, надеясь, что незнание русского языка охранит его от влияния окрестных крестьян и сделает из него верного стража. Теперь он уже состарился, сохранив тонкий нос и еще более тонкий стан. Он сидел под яблоней и плел корзинку, напевая что-то, где повторялись звуки «ч», «х», «р».
— Что ты поешь? — спросила его Лямер.
— Вот слова песни, — отвечал черкес: — «Зачем ты мне даешь, бог, плохо, мне хочется харашо!»
— Вот первые проблески антирелигиозности, — заметил Федор и уже готовился запеть похоронный марш, но Сергей увлекал вперед:
— Не стоит тратить время, нам предстоят вещи более интересные. Этот черкес — его зовут Сервиром{297} — совсем обыкновенный.
Лямер, увлекаемая Сергеем, все-таки успела на бегу задать ему вопрос.
— Ну да, — отвечал Сергей, — в ту пору по Темзе еще плавали лебеди; молодые актеры, перед тем как идти играть Джюльет и Розалинд{298}, купались под мостом и, нырнув, раскрывали под водой глаза, видели зеленую воду и смутный сквозь нее театр «Глобус». Потом, одеваясь на бережку, повторяли друг другу: «Thou art all my art{299}».
— Уроки английского языка — это полезно, — воскликнула Лямер, ахнув при виде открывшейся прогалины.
Вид в самом деле был хорош: свежая лужайка, обступленная лучшими яблонями. В зеленой мураве румяные садовники лежали, отдыхая. Тут были: Вася Мускобойлов, Петя Петров и Гриша Ермолов, последний в фетровой шляпе. Через отверстие в шалаше были видны дородные колени Елены — видимо, ей было очень жарко, и она сидела в легком одеянии. Вскоре раздался ее небесный голос, заполнивший ясную эту поляну.
— Как чудесно поставлен голос, — шепнула Лямер, — какая кантилена, какие верхи.
— Да, это верхи, — подтвердил Сергей.
— Кому же из нас петь? — совещались смущенные Лямер, Федор и Сергей. — У Сергея совсем нет голоса, Федор вообще просто горланит.
— Придется вам петь, — обратились к Лямер.
— Так и быть, — согласилась та, — хотя выступать перед Еленой гораздо страшнее, чем в концерте. Ну, попытка не пытка, попробую костромскую.
Лямер села на пенек и начала.
— Повеселее! — повелительно раздалось из шалаша.
— Еще веселее! — вскоре последовал шалашный возглас.
Лямер уже давно вскочила с пенечка. Ее локти и плечи ходили в такт песни, лицо разгорелось, она подмигивала углами рта. Сергей только сейчас вполне понял, какая чудесная артистка таилась в ней. Оглянувшись по сторонам, он заметил, что все садовники, взявшись за руки, действительно образовали живое кольцо, золотое в этот час. Федор плясал вприсядку посреди них. Ноги Елены, видимые в отверстие шалаша, мерно топтались в лад происходившему. Тогда Сергею ничего не оставалось делать, как бить в ладоши, за что он и принялся с усердием. Потрясенные яблоки падали с ветвей.
Наконец все умаялись. Тогда Елена позвала Лямер к себе в шалаш. Садовники тем временем подобрали опавшие яблоки и разложили их кучками по сортам.
Когда двинулись в обратный путь, Лямер взяла под руки Федора и Сергея и повела их. Предварительно все запаслись яблоками: коричным, грушевкой и аркадом. Аркад оказался всех слаще.
— Ну, что вам сказала Елена? — спросил Сергей Лямер.
— Многое, но сейчас у меня как-то разбегаются мысли. Помню, она сообщила мне, что искусно приправленный угорь так и назывался ее пищей{300}. Потом она хвалила вот эти аркадские яблоки. Потом она сказала мне еще что-то, что мне неудобно повторить.
— Нет, Файгиню, скажи непременно, — настаивал Федор, — а то придется прибегнуть к методам воспитания.
— Ну хорошо. Она сказала мне, что я очень умная женщина и умная мать. Вот и все. Ну и в заключение Елена поцеловала меня в лоб, вот сюда.
Лямер показала на свой лоб, сверху полуприкрытый желтой повязкой, по бокам огражденный белокурыми прядями. Сергей и Федор почуяли аромат, исходивший от недавнего этого лобзания.
— Не правда ли, эта Елена красива? — спросил Федор.
— В шалаше было темно, и я не могла разглядеть, но, по-видимому, она действительно хороша.
— То-то же, — подтвердительно произнес Сергей, а затем прибавил, обращаясь к Федору: — Видите, Феденька, этот Кавказ, куда вы собрались уезжать, совсем не такой злосчастный, как Петергоф.
— Да, — сказала Лямер, — я никогда не любила дачных мест: полотняные занавески, площадки для тенниса, велосипеды. В такой обстановке я совсем не похожа на хозяйку дома или на мать. Федор тогда был совсем маленький. Один знакомый непрошенно приехал как-то в Подсолнечную, где мы жили на даче.
Нашего адреса у него не было, моей фамилии он тоже не знал, но он умел хорошо описывать мою наружность. Стал он ходить по дачам, расспрашивать, и ему сразу указали: «А, это та молодая дама с мальчиком, которая совсем не похожа на мать». Когда этот знакомый пришел к нам, мы в тот день ели привезенный им абрикосовский торт, немного, признаться, размякший в дороге. Однако посмотрите: Жоржик Гусынкин опять принялся за яблоки. Смотри, Жоржик, как бы у тебя не началось все опять сначала.
— Я не пойду туда, — взмолился Федор, взглянув на балкон, — что за чертовщина: опять там кто-то. Это уже называется повторение пройденного.
— Ах, — воскликнул Сергей, — если б можно было вернуть обратно эти три дня. Как бы мы с вами разумно прожили бы их. Никаких кооперативов, никакой этой чепухи.