С Наташей мы познакомились летом 2002 г., когда каким-то не до конца понятным образом очутились в автобусе, следовавшем от еще совсем не разгромленного и униженного, а либерального и обоснованно заносчивого РГГУ в Переделкино на летнюю школу. «Мы» — это я и моя будущая на тот момент жена Ольга Рогинская. А школу собрала Галина Андреевна Белая, которая на историко-филологическом факультете РГГУ была «большой мамой» всем, кто занимался XX веком и за глаза называл ее «дочь писателя». Наташа тоже специализировалась на XX веке, но только на кино. На этой почве мы и задружились.

Кажется, представились мы друг другу еще перед посадкой в автобус. Долго ждали профессора Юрия Троицкого, которого я видел впервые на другой летней школе, которой было суждено изменить мою жизнь. Именно там я, уроженец Эстонии, впервые осознал, что хочу остаться в России по-настоящему, а не потому, что так «само получилось». Летом 2000 г. в пансионате на берегу Бердского залива (так называемого Обского моря) при поддержке фонда Сороса и усилиями Сибирского отделения РАН и Новосибирского университета уже не первый раз проходила школа с характерным для тогдашней гуманитарной теории названием «Коммуникативные стратегии культуры». Кстати, Наташа тоже ездила туда годом раньше — все были тесно связаны, образовывали «сеть академических контактов». Троицкий тоже был из тех мест и относился к «сибирской мафии», как иногда называли костяк активной в 1990–2000-е гг. кафедры исторической и теоретической поэтики РГГУ.

Взойдя в автобус, Троицкий был встречен аплодисментами. Мне показалось, что Наташа хлопала громче всех, хотя мы, видимо, просто сидели к ней ближе всех, и кричала: «Юрий Львович! Ю-рий Льво-вич!» Я с раздражением подумал: вот к чему это, не иначе как хочет себя показать! Со временем я понял, что ошибался. Наташа по разным поводам испытывала неподдельный восторг. Мне это трудно понять и сейчас, но одно я знаю наверняка. Восторженное отношение к самым разным предметам — от фильмов Каурисмяки и каких-нибудь неубиваемых ниндзя до университетов и журналов, куда постоянно в охотку писалось, — было органично присуще Наташе.

Еще одна особенность тоже почти сразу дала о себе знать. Наташа называла своими близкими друзьями всех, кого назначала таковыми. Рассказывая об одной известной философской тусовке, в которую входили переводчики модных книг и авторы передовых концепций, Наташа говорила: «Мой близкий друг X уже писал об этом…» или «Я встретила на улице Y, она моя хорошая подруга, и мы проболтали целый час». У людей закомплексованных и снедаемых завистью это вызывало ярость, что я хорошо знал по себе. Но поскольку Наташа делала это естественно и трогательно, ярость довольно быстро поутихла и сменилась принятием причуды. Надо признать, очень человеческой.

Не всегда запоминая, что именно говорит Наташа, я часто ловил себя на том, что слушаю ее переливчатые интонации. Сначала я ошибочно распознал в этой речи признаки демонстративной кротости в духе позднесоветских хиппи. Вскоре стало понятно, что эта речевая маска (в смысле Бахтина) была частью самой Наташи, проявлением ее индивидуальности. И потенциальное раздражение, которое она могла вызывать и вызывала, была платой за последовательность поведения. Я не помню, чтобы Наташа подстраивалась или мимикрировала под собеседника.

Это, вероятно, и отличает человека цельного от человека расколотого. Первый (здесь, впрочем, первая) равен себе независимо от переживаемых изменений и всегда продвигает свою повестку, распространяет взгляд, который считает правильным. Второй пытается встать на точку зрения другого и признает, что она возможна. Это не идеал толерантности; у многих это просто бесхарактерность. Или же увлечение схоластикой: можно так доказать Бытие Божие, а можно так…

Кажется, Ноам Хомский еще до того, как прочно поехал налево и далеко, делил науку на два направления — God’s Truth и Hocus Pocus. Будучи ярким представителем первого направления, Наташа горячо не соглашалась, всегда возражала, чтобы «привести в порядок» то, что казалось ей нарушенным. При этом интонации были всегда очень примирительные, если не ласковые. Как я уже написал, переливчатые.

Этим голосом, напоминающим весенний ручей, Наташа артикулировала зачастую предельно жесткие вещи. Она всерьез подходила к теме, что делало ее реплики к докладам очень нероссийскими, то есть принципиальными и содержательными. Это напоминало группу T. Rex, в песнях которой Марк Болан подчеркнуто сладким и вкрадчивым голосом говорил о безжалостных вещах, а гламурный блеск одежды и сценографии контрастировал с разоблачаемой грязью жизни. Мягко стелящий голос, который грозит вас уничтожить, — он запоминался!

На летнюю школу в Переделкино в том году приехали с творческими вечерами Евгений Пастернак и Фазиль Искандер, читали лекции Георгий Кнабе и — в качестве, если не ошибаюсь, почти случайной предыстории— Сергей Аверинцев. Бывшая на той школе саратовская подруга Лена Трубецкова напомнила мне под постом памяти Наташи, который я написал вскоре после ее похорон в марте 2021 г., что Аверинцев собирался уезжать с какого-то предыдущего семинара, но по просьбе Белой задержался на несколько часов. Я помню, разумеется, расхожий, едва ли не открыточный облик Аверинцева, но в Переделкино его почему-то не помню. Как обычно, все пропустил.

Зато хорошо помню ночные вечеринки в номерах. Наташа с радостью участвовала в них. Мы танцевали под саундтрек фильма Pulp Fiction, за окном занимался рассвет, за стеной стучали изнуренные соседи. Боюсь, эти впечатления косвенно указывают на причины, по которым мне не запомнился Аверинцев. Но зычный голос Наташи, сообщавший, что переходящее звание Джона Траволты и Умы Турман сегодня получает такая-то пара, запомнился мне лучше всего на этих вечеринках. Кто-то спал, кто-то пытался целоваться, но функция тамады удавалась Наташе до самого утра. А потом она еще заставляла вместе с ней убираться. То есть нет, не так: ей просто нельзя было не помочь.

В Переделкино не было горячей воды, поэтому мы ходили мыться группами в нашу с Олей квартиру в Солнцево. Точнее, Оля снимала квартиру на улице Авиаторов напротив вертолетного поля (образ Ми-8 в окне был естественен, как троллейбус на Садовом кольце), а я туда заявился с несколькими коробками вещей за три месяца до школы в Переделкино. В квартире была ванная, а летняя профилактика, на наше счастье, уже прошла. Так что все «наслаждались», как позднее научились говорить официанты, пытаясь перевести «инджой». Наташа была в этой компании пару раз в течение школы. Разумеется, мы пили пиво (ведь баня же!), сидели на балконе, кто-то курил, играла музыка. Все были в простынях, что придавало сцене налет эротизма. А может, просто были молодые и все хотели друг друга.

В следующий раз Наташа пришла к нам в гости на масленицу следующего, 2003 года. Мы очень хотели повторить атмосферу, и это почти получилось. Историк театра Валера Золотухин, с которым мы подружились там же на школе, притащил несколько видов варенья, а Наташа — и это помнится точно — принесла тосканские паштеты из курицы, грибов и птичьей печени. Обычно из них делают кростини, объяснила нам Наташа, но мы будем их, так и быть, мазать на блины. И мы делали это! Водку пили мы с Золотухиным, то есть по гендеру. Женская часть — белое вино, которое в наши дни предпочитают все без разбору.

Весь этот мусор повседневности, который сейчас вспоминается как нечто крайне трогательное, хотя и незначимое, Наташу интересовал никак не меньше научных проектов. Но той весной у нее был на подходе препринт в серии «Гуманитарные исследования» ГУ-ВШЭ. Туда ее уже пригласил вести вместе с ним занятия Борис Владимирович Дубин, который читал курс в ИЕК РГГУ. Наташа была выпускницей этой программы, выбрав культурологию после Полиграфического института. О Дубине она отзывалась со знакомым восторгом, а о паштетах — вскользь.

На масленичном вечере было много разговоров о «Вышке»: теперь это место было, безусловно, лучшим на земле, а РГГУ меркнул, отъезжал и таял. Я жаждал работать в РГГУ и о какой-то «Вышке» слушал с недовольством. Но Наташа, у которой везде шел фарт (до кучи она еще и возглавила серию «Кинотексты» в издательстве «Новое литературное обозрение»), счастливо смеялась и приглашала написать статью в страшно увлекавший ее сборник по фантастическому кино. «Как ты можешь не любить Кубрика? — удивлялась она. — Ты просто его не понял, пересмотри!» Кубрика я пересмотрел, но статью не написал, а сборник у Наташи вышел отменным.

Дружбы у нас не получилось. Наташа вскоре целиком получила от Дубина курс по социологии культуры, вошла в команду ИГИТИ и застолбила за собой сначала тему кино (ее спецкурс помнят многие), потом фан-фикшн, потом начались граффити, манга, снова фанатские практики, но уже на витке именования их «культурами соучастия». Я, напротив, занимался какой-то ерундой и все больше сворачивал не туда, а с 2006 г. и вовсе принял приглашение работать в кинокомпании, что означало уход из академии. Вернулся я туда через несколько лет и оказался в той же «Вышке», где Наташа была уже крупной фигурой с учениками, раскрученными курсами и всей прочей машинерией, окружающей успешного университетского ученого. А потом она взяла и заболела.

Ее вытаскивали, а потом просто держали над водой всем миром. Не знаю, в какой степени это было эффективно. Вполне возможно, что, будь у Наташи только семья и близкий круг друзей, она бы не попала в гамбургскую клинику, потому что на это бы банально не хватило денег. Онкология — это дорого настолько, что в голове не помещается. Наташа проходила «химию», ужасно выглядела, то худела, то снова толстела, потом вроде оживала, но всегда писала и говорила много хорошего.

Сейчас я напишу то, что многих возмутит. Иных людей болезнь портит, делает вконец невыносимыми. А других — возносит над грязью блестками глэм-рока, то есть раскрывает с лучшей стороны. Наташа принадлежала ко второму типу. Болея, она стала более чуткой и внимательной к миру не как к объекту, а как к дару. Она стала благодарной, и это — признак богатого эмоционального интеллекта. Раньше он, видимо, расходовался по делу, целенаправленно. А болезнь отпустила этот дозатор. Поэтому, несмотря на мучения, которые Наташе пришлось перенести, я знаю, что она умерла счастливой. Спасибо ей и за это. В этом она важный пример для всех, кто ее знал.

Можно попенять мне, что Наташа — пример для многих коллег в первую очередь в том, что за свои неполные 49 лет она создала немало ярких исследований, часть из которых — первопроходческие. Да, несомненно, у нее получилось реализовать замыслы, до которых большинство из нас никогда бы и не додумались. Говорить на этом фоне о болезни, студенческих забавах и масленичном паштете — мелко и совсем не концептуально. Тем не менее дуновения обыденной жизни, все еще доносящиеся из прошлого, пока жив ты сам, напоминают нам нынешним о том, в чем же состояла уникальность человека, которого уже нет с нами. Даже в самых незначительных чертах, достраивающих образ человека, есть презумпция его чаемой полноты.