Бедность и богатство в сравнительно небольшом городе, таком как Первый Свет, существуют бок о бок, так что путешествие из одного района в другой подчас вызывает поразительные ощущения. Я рад, что вампиры заняли более современные локации в Центроземье, например Светопад. Времена, когда Первый Свет был для вампиров всем, ушли – ушли навсегда. Континент от этого стал лучше.

РЭЙВЕН

Я читаю его запах так же, как читала бы книгу. Мы с ним проходим один путь, только не одновременно. Преследовать его куда сложнее, чем Тони Штуббе. Он не бежит в испуге. Наслаждается собой. Думает, что ускользнет от меня, а если нет, то хорошо проведет время. Он куда опаснее Тони. Какая же честь – еще одна облава, к тому же такого уровня. Сквозь шкуру ощущаю волну драйва.

Снова нюхаю землю, просчитываю его маршрут. От волчьей тюрьмы в восточной оконечности города беглый заключенный Сансет Гарнье – светло-рыжий безумец, гений и серийный убийца – шел на запад до тех пор, пока не добрался до Юго-Восточной Пади. Затем пересек эту часть изморского поселка в западном направлении. По его следу я бегу окраинными улочками, где дома – не более чем соломенные хибары, не дотягивающие и до непритязательных изморских жилищ, которые встречаются ближе к центру. Даже волку, ищущему укрытия во время погони, захочется условий получше.

Большую часть времени Сансет бежал на четырех ногах, однако, когда препятствие становилось проще преодолеть человеку, он мгновенно принимал человеческое обличье, а секунду спустя вновь превращался в волка. Необычная стратегия, но, пожалуй, для города она подходит. Не знаю. В городах я давно не задерживалась надолго.

Сейчас ночь; ночная погоня сильно отличается от дневной. Особенно в городе, где тебя никто не ожидает увидеть. Всем известно, что волки иногда сбегают из тюрьмы, но в город они бегут редко. У меня есть разрешение находиться здесь с целью его поимки, только кто об этом знает? Не то чтобы меня это беспокоило, однако, если я не буду держаться в тени, они со страху могут натворить дел.

Вскоре я добираюсь до Юго-Восточной Пади, и соломенные хижины постепенно сменяются примитивными домами из деревянных реек, обмазанных глиной с соломой и песком, – такие можно встретить и в самом изморском поселке. Солнце только что село, и на улицах пока пусто, поэтому можно бежать быстро, не рискуя посеять хаос. Я прилагаю все силы, чтобы отстраниться от встречающихся на пути запахов. Среди них есть физические: запах кровяного вина с прошлой ночи, все еще забористый, хотя уже наступила следующая ночь; ароматы горшечных цветов из выходящих на улицу окон – это один из способов, с помощью которого изморы борются с запахом скисшей коровьей крови на улицах; вонь от застарелой вампирьей мочи, если на исходе прошлой ночи кто-то не успел добежать до сортира, – ее ни с чем не спутаешь. Присутствуют и чувственные: устойчивый гнилостный запах похоти (ведь мы, волки, ощущаем сладость только собственной страсти и страсти своих любовников; похоть всех остальных для нас – гниль); аромат лилейной розы в местах, где прошлой ночью расчувствовавшиеся пьяницы останавливались поплакать по дороге домой; и свежий дух адреналина и волнения, напоминающий гребневую древесину, из чего я делаю вывод, что какие-то юные озорники встали раньше всех и выскочили на улицу поиграть, а может, и что-нибудь стибрить. От безбашенных вампиров всего можно ожидать.

Во время забега по этим улочкам мне встречается одна-единственная душа – изголодавшаяся по крови бездомная женщина, от которой все еще несет любовными приключениями предыдущей ночи. В сдвинутой набекрень шерстяной шапке она ковыляет вдоль дороги, трет ладонями лицо, словно пытаясь стряхнуть остатки сна, и бросает взгляд на меня, крадущуюся в тени. Вижу по глазам, она никому не расскажет: для нее я всего лишь плод воображения, персонаж ее вампирских кошмаров. Улыбаясь, показываю, что видение ее не съест – по крайней мере, не сегодня, – но, по-моему, легче ей не становится.

Наконец я покидаю Юго-Восточную Падь. Душа моя рвется от мысли, что Сансет пробрался в Центральную Падь, в самую сердцевину этого перезревшего города, от которого распространяется хаос, словно лучи от солнца. Вскоре я уже на центральной площади, где расположены корпоративные здания и увеселительные заведения для аристократов и влиятельных мидвеев. Времени совсем мало: скоро это место станет таким оживленным, что даже я, веками уклонявшаяся во тьме от взглядов, ничего не смогу поделать. Чувствую, пора выкинуть все из головы; пусть сеется хаос, пока Полуночный Ассасин пробирается через офисы торговых и финансовых учреждений. Только бы не нарваться на выволочку от шефа тайной службы Сакса: тогда я наверняка вцеплюсь зубами ему в лицо, а из-за этого у меня возникнут дипломатические осложнения.

Я пытаюсь ускориться, чтобы не потерять след Сансета. Его запах усилился, и это хорошо, – значит, я постепенно его догоняю. Слева замечаю приземистое здание в три этажа, построенное в старомагическом стиле из известняка и мрамора. Это рынок крови. Фриз над колоннами украшен резными изображениями тонких сосудов с кровью, скрещенных между собой наподобие мечей. Иногда, когда я вынуждена вести беседы с представителями младшего поколения вампирской знати, они неизменно переводят разговор на то, что происходит в этом здании. Терпеливо объясняют мне эти новые (по крайней мере, возникшие всего полтора столетия назад) концепции невидимых товаров – тех, которыми вы владеете на рынке, но к которым не можете прикоснуться. Говорят, это все равно что купить флягу крови, только вы покупаете теоретическую, невидимую флягу. Если физическая новая партия зачарованной крови приобретет популярность у мидвеев или лордов, то на своей невидимке вы заработаете монету, поскольку стоимость крови вырастет. В противном случае просто потеряете вложенные деньги.

Юные лорды завтрашнего дня терпеливо меня просвещают, а затем я объявляю, что прожила уже в пять раз больше их и знаю все, что знают они, только мне до всего этого нет дела. А вот прежний рынок в Светопаде мне нравился. Там была настоящая кровь, и какую-то часть могли получить даже изморы.

Эти слова обычно заставляют их захлопнуть рот.

Неожиданно я чую запах – сильный, выдержанный – от одной из передвижных брезентовых палаток за рынком крови, куда поступают первые отзывы о новых партиях перед отправкой информации непосредственно на рынок. Я бегу посмотреть и понимаю, что там такое, даже не добравшись до места. У входа в палатку перед столом со свитками распластался мидвей в залитой кровью простой хлопчатобумажной рубахе и штанах. Кровь уже успела засохнуть. Грудная клетка разорвана, вокруг разбросаны ранее заключавшиеся в ней органы. Из такого состояния не способна вывести даже волчья кровь. Глаза, почти безжизненные, встречаются с моими и застывают. Он превратится в пепел, едва жизнь окончательно покинет тело. Я возобновляю погоню. Негоже ждать, пока он рассыплется в пыль. Точнее, у меня нет времени. Кивком головы я отмечаю для себя эту смерть и задаюсь вопросом, не станет ли образ огромного черного волка последним, что запечатлелось у него на радужке.

Припускаю быстрее. Похоже, возникнут большие проблемы. Серийный убийца-волк носится по городу и убивает мидвеев. Интересно, попадет ли за это Саксу от первого лорда? На секунду меня посещает мысль: может, ну его, этого Сансета, пусть себе бегает. Посмотрим тогда, какой хаос начнется среди благородных аристократов. Однако те, кто стоит ниже их, не заслуживают смерти ради моей забавы. Наверно, не заслуживают.

Запах Сансета уводит меня из Центральной Пади и, к моему огромному и бесконечному облегчению, ведет не в Северную Падь, не к дворцу первого лорда и не на северо-запад, к кровяным фермам и поселкам кинетов, заряжающих магией кровь. Меньше всего я хочу, чтобы его запах затерялся в запахах от чанов со всевозможными видами крови или, что еще хуже, чтобы в это были замешаны колдуны. Однако он, похоже, направляется в Западную Падь. Обуревающая Сансета жажда убийств весьма удачно совпадает с моим желанием: пусть обстановка будет такой, чтобы можно было легко затеряться во тьме.

На подходе к Западной Пади я слышу, как звонят три колокола; на осмотр города ушла добрая треть ночи, и город успел ожить. В темноте я тащусь вдоль дорог на запад от Центральной Пади, сторонясь главной трассы. Сейчас меня не замечают лишь потому, что ходят здесь преимущественно изморы и мидвейская беднота, а с их зрением в густой тьме почти неосвещенных дорог они не различат мой мех цвета воронова крыла.

Оказавшись в Западной Пади, в этом необычном месте необычного города, где изморы и простые мидвеи живут дружно, выступают на сцене, занимаются искусством, живописью, ремеслами и прочими вещами, которые не вполне понимают и которыми совсем не интересуются волки, я снова обнюхиваю землю и понимаю: нет, здесь он не остановился, а повернул на юг, в сторону Юго-Западной Пади, еще одного изморского поселка. Вспоминаю обо всех тамошних лачугах и их обитателях, о том, как там сейчас многолюдно, – прекрасная возможность легкой добычи, которой Сансет не преминет воспользоваться. И рычу. Лучше умереть, отдав кровь, чем жить волчицей. Но я не позволю, чтобы этот безумец растерзал самых неблагополучных. Мне доводилось наблюдать вблизи их бессмысленное существование; им не настолько хорошо живется, чтобы был оправдан такой конец.

Я ускоряю шаг.

Улица Урн, самая западная в Юго-Западной Пади, расположена почти в предгорье. Я пробежала весь этот провонявший гнилью город и немного ощущаю его запах даже на моих веками не знавших усталости ногах. Он достаточно сильный, чтобы мне стало понятно: путь почти закончен. Почти такой же сильный, как резкий металлический привкус у меня во рту. А это говорит о том, что улица охвачена страхом, что ее обитатели убежали или дрожат в своих трущобах, воочию увидев обезумевшего гигантского светло-рыжего волка.

В подтверждение этому я замечаю перевернутую телегу; битые стеклянные флаконы валяются в грязи у лавки торговца, которому они, судя по всему, принадлежали. Кровяные крысы выскочили из нор и облизывают осколки – это лакомство, похоже, им нравится больше коровьей крови, которой они обычно питаются. Уличный факел погас. Вампирские факелы просто так не гаснут, даже в изморском поселке, а значит, здесь повеселился Сансет, без сомнения вселив ужас в души местных жителей.

Дальше по улице есть еще один магазинчик, поизящнее, – по-видимому, принадлежащий заезжему торговцу, более богатому, чем изморы, к которым он приехал попытать счастья. Посреди тротуара лежат осколки флаконов, кувшинов, декантеров и прочей посуды, а еще ночные орхидеи и дневные цветы, и тряпье, горшки, шали, сапоги, некоторые подбитые, другие почти не заслуживают упоминания. Я внимательно принюхиваюсь и чую острый металлический запах – торговец все еще в страхе. Потом замечаю лужу крови, вампирьей крови, которая говорит о том, что ему не удалось выбраться из останков своей лавки полностью невредимым.

Поняв, что Сансет уже недалеко, я задумываюсь, не замаскировать ли мне собственный запах, дабы обеспечить себе дополнительное преимущество в столь непривычных условиях. Вообще-то волки этим не занимаются. Преследуемый, будь то волк или кто угодно, всегда должен знать, что за ним идут. Удастся убежать – так тому и быть. Не знаю. За последние несколько веков я ни разу не теряла добычу.

В самом конце улице стоит хибарка, почти не заметная за поворотом в параллельную улице темную аллею. Судя по запаху, Сансет там ненадолго останавливался. Я принимаю человеческий облик и ступаю легко, чтобы не потревожить обитателей дома. Дверь открыта.

На первом этаже всего одна комната. В углу на плите – кастрюля с еще не остывшей мутной жижей. Хозяин – кто бы он ни был – совсем недавно подогревал кровь. Двумя бесшумными прыжками я преодолеваю лестницу. Знаю, здесь никого нет, но у меня привычка двигаться тихо.

Для такой лачуги спальня довольно просторная, слегка подгнившие деревянные балки, на которых держится тростниковая крыша, гнутся дугой под высоким потолком и в свете свечи отбрасывают плотные прямоугольные тени. По запаху я мгновенно понимаю: здесь живет монетчица. Будучи волком, привыкаешь ко многим запахам. Но не к солоноватому запаху спермы. У одной стены стоит подобие кровати: соломенное основание, на нем одеяло и тонкая, свалявшаяся подушка. Рядом туалетный столик с косметикой и украшениями. Напротив кровати большой гардероб с потускневшими позолоченными дверцами – неожиданное роскошество для такого жилища. Наверняка в прежние времена он выглядел элегантно, но сейчас растрескался и покосился. Однако сейчас не до мебели.

Остальная часть комнаты завалена перепачканной кровью одеждой. Спустя несколько секунд я нахожу искомое по запаху, поскольку трупа не видно – он затолкан за шкаф. Непонятно, какой был смысл его прятать. Или он просто решил так пошутить? Тело сильно истерзано, за недостатком времени он особо не осторожничал. Лицо не тронуто, если не считать пятна крови. Ниже шеи внутренние органы раскурочены, а мышцы разорваны, он явно старался погуще измазать шерсть ее кровью. Забрать жизнь бессмертного существа – и все ради того, чтобы скрыть от меня свой запах? Какая нелепая затея! Я почти жалею, что она не сработала. Хоть какое-то было бы оправдание. Но теперь я просто возьму след по ее крови, а не по его запаху, так что эта смерть была совершенно напрасной. Должно быть, потеряв свободу, он потерял и мозги.

Я глажу застрявшую за шкафом мертвую монетчицу по белокурой головке. Волосы мягкие и сухие, в отличие от жидкого месива, в которое превращено ее тело.

– Мне жаль, незнакомая девочка, – говорю я. – Я обязательно сделаю ему больно.

Утешения это не приносит. Ей не становится легче. Мне тоже. Я вновь обращаюсь в волка, однако, не успев выпрыгнуть из окна, чтобы продолжить погоню, внезапно чую запах. На миг останавливаюсь и повожу носом. Вот он, опять. Скрывался за всей этой вампирьей кровью.

Не проходит и мгновения, как я понимаю, что была права лишь наполовину. Кровь использовалась как прикрытие. Но не для него, а для приготовленной им ловушки.

Через секунду удар по затылку лишает меня сознания.

Едва придя в себя, я слышу его голос:

– Великая Рэйвен Ансбах. Проклятие вампирьих батальонов в Войне двойников. Полуночный Ассасин. Неутомимая Преследовательница. Черная Смерть. Я верно запомнил все твои прозвища? Ты, кажется, питаешь к ним страсть?

Ко мне возвращается зрение и – на удивление поздно – нюх. Лучше бы не возвращался. Стоящий передо мной волк грязен, даже если не принимать в расчет то, что он с ног до головы измазан кровью. Сейчас он в человечьем обличье: у него выгоревшие на солнце светлые волосы с едва уловимым рыжим оттенком, длинные и косматые, а борода и того светлее и космаче. По виду вы ни за что не догадаетесь, кто он на самом деле, если не заглянете в глаза. У нас, у волков, очень выразительные глаза, и этот экземпляр не исключение. Они у него широко раскрытые, голубые, горящие; отчаянного безумия в них столько же, сколько и изощренного ума. Я бы с удовольствием их вырвала, не приставь прячущийся за ними волк нож к моему горлу.

– Нож, – замечаю я. – Это так многообещающе, Сансет.

Сансет Гарнье мотает головой:

– Я бы так не сказал. Горло он тебе не перережет – по крайней мере, не до конца, – но поможет ненадолго отобрать некоторое количество крови. Пусть остановить тебя нельзя, зато, как и всем живым существам, можно причинить серьезное… – он быстро облизывает губы, – неудобство.

– Итак, каков твой план, Сансет?

– Кто сказал, что у меня есть план, Рэйвен? Может, я всего лишь хотел отдохнуть от своих тюремщиков, которые все как один тупые, даже по вампирским меркам. Может, я просто хотел побегать. Может, я просто хотел… – он поводит носом и нюхает кровь на лапе, в которой нет ножа, – поохотиться.

– Это не охота. Это кровавая расправа.

Он улыбается, большие глаза внимательно смотрят на меня.

– Вообще-то, здесь не так уж много интересной добычи. Порой приходится довольствоваться тем, что есть.

Я вздыхаю. Злюсь на себя. Я стала допускать небрежность в работе. Пару веков назад я запросто учуяла бы в этой комнате его запах, несмотря на кровь. Вот что бывает, когда нет войны или междоусобиц, чтобы оттачивать мастерство. Целое столетие я занималась тем, что ловила отчаявшихся заключенных, и это меня расслабило. Но ненамного.

– В самом деле, Сансет, что ты намерен теперь делать? Я восстановлюсь через пару часов после того, как ты перережешь мне горло, – разумеется, если у тебя хватит сил сделать это как полагается. Затем с отставанием в два часа я вновь пойду по твоему следу. Ты добьешься лишь того, что добавишь интереса, сделаешь охоту более увлекательной для меня.

– Вряд ли ты понимаешь, Рэйвен, – вздыхает он. – Моя охота закончена. Видишь ли, охотнику необязательно кого-то преследовать. Иногда нужно просто бежать.

– Тоска берет от этой твоей загадочности, – рычу я.

– Я бы так не сказал. – Сансет мотает головой. – Мне кажется, это у тебя тоскливая жизнь, Рэйвен. Когда ты не преследуешь беглецов – а они, положа руку на сердце, едва ли сравнятся с теми, на кого ты охотилась в прежние времена, – ты вынуждена торчать возле Первого Света, не имея возможности надолго вернуться в Волчий край; вынуждена общаться с кровавыми. Так вот, я предлагаю немного изменить положение вещей. Собственно, поэтому я и сбежал. Хотел встретиться с тобой. Предложить тебе кое-что. Конечно, я подумал, будет лучше сделать это на своих условиях, потому что ты, изловив свою жертву, с ней обычно не разговариваешь.

– Я всегда даю возможность сказать последние слова.

– А мне отчаянно нужны слова, с которых кое-что начнется. – Сансет бросает взгляд куда-то вдаль, будто провожая свое утраченное здравомыслие. – Что-то поистине захватывающее. Я занимаюсь хаосом, и ты мне его подаришь.

– Опять ты, Сансет, со своими загадками. Но у меня тоже есть загадка. Позволь рассказать тебе одну историю.

Большие голубые глаза смотрят на меня, а я – на руку, держащую нож у моей шеи. При всем его безумии рука остается очень твердой.

– Почему нет, – говорит он. – Валяй.

– Жил да был волк, – начинаю я, – и захотел он стать лучше. Пришел он к лучшему из всех знакомых ему волков и спросил, как стать идеальным охотником. Тот посоветовал ему подойти к быстрой речке, стать на берегу, уколоть себя, уронить несколько капель крови в реку и идти по берегу за каплями, пока те не достигнут излучины. А затем снова их проглотить, вернуть в свое тело.

– Ясно, – говорит Сансет. – Немудреная притча. Дай-ка угадаю. Этот волк – ты, да? И этой историей хочешь мне показать, какая ты могущественная?

– Нет. Не могущественная. Быстрая.

Едва последнее слово слетает с моих губ, я выбрасываю вперед правую руку и хватаюсь за лезвие, но он успевает полоснуть по шее. Рефлексы у него срабатывают быстрее, чем я думала, но все же не так быстро, как мои: не обращая внимания на кровь из пореза, я успела отвести его руку, не дав причинить большого вреда. Я все еще удерживаю правой рукой его запястье и ребром левой ладони наношу резкий рубящий удар по горлу. Ахнув, он выпускает нож и не успевает отдышаться, как я вскакиваю на ноги и сосредотачиваюсь на руке, которую до сих пор не выпустила. Сломать руку оборотня – задача не из простых. Помимо силы, здесь нужен верно рассчитанный угол и немного везения. Мою злость подогревает безупречное лицо монетчицы с остекленевшими глазами, так что я быстро нахожу в себе силы и везение и ломаю ему руку, наблюдая, как выскакивает из сустава кость. Уступив зову природы, я продолжаю гнуть предплечье и наблюдать, как все сильнее выпячивается кость, а потом резко делаю загиб в противоположном направлении, и кость ломается еще раз.

Он издает громкий, булькающий вопль – ничего похожего мне не доводилось слышать. Одинаковых криков не бывает, как не бывает одинаковых отпечатков пальцев или радужных оболочек. За свою жизнь я слышала бесчисленное множество вариантов.

Но едва крик утихает, он разражается смехом, изо рта вытекает немного крови.

– Придется еще кого-нибудь убить, чтобы ускорить заживление, – произносит он, когда его лицо становится спокойным, насколько это вообще возможно, – так что новая жертва – это все, чего ты добилась.

– С какой стати ты решил, что это еще не твой конец, Сансет? Ты убил альфу собственной стаи. Приговор ясен.

– Он был грубиян и насильник.

– Пытаешься оправдаться?

– Нет. Всего лишь хочу показать, что из всех совершенных мной преступлений у того, за которое меня упекли за решетку, были, пожалуй, самые веские причины. Должно быть, мы все порой немного купаемся в нашем лицемерии, и ты не меньше меня.

– Возможно. И все же это твой конец, Сансет.

– Ничего подобного, Полуночный Ассасин. Я хочу тебе кое-что рассказать, – это сохранит мне жизнь.

Я смеюсь и дергаю за его переломанную в двух местах руку. Надо отдать ему должное, он больше не кричит, однако от боли его лицо на секунду принимает вменяемое выражение.

– Помни, с кем разговариваешь, – говорю я.

– Тебе нужно это услышать, Рэйвен. О том, что они делают с серыми. Что они заставили делать меня. Есть тайны, способные сделать очень интересной и твою и мою жизнь.

Мне хочется и дальше причинять ему боль, и я уже чую в воздухе его смерть, так что у меня нет желания останавливаться. Однако такого я от него не ожидала.

Продолжая теребить кости его руки, я уступаю:

– Рассказывай все, что знаешь, Сансет Гарнье.

И он рассказывает.