Вампиры никогда не бывают удовлетворены тем количеством крови, которое у них есть. Если разобраться, это их главная движущая сила. Это отражено в их вере. В Бладхалле. Что есть Бладхалла? Некое место у них над головами, высоко в небесах, где, угощаясь лучшей, чистой кровью, пируют кровавые боги, якобы их прародители. Если вы поклоняетесь этим богам и жертвуете кровь в молельных домах, то, когда вы умрете – если вы вообще умрете, – вам позволят сесть рядом с ними, с собственными богами, и вечно пить лучшую кровь. Целая религия выстроена не на нравственных убеждениях, не на мистических верованиях, а на бесконечном пополнении запасов крови.
Просыпаясь, я машинально приступаю к утренней рутине. Десять лет одно и то же. Одевание, умывание, потом первая вечерняя коровья кровь из затрапезных деревянных чашек в столовой для слуг-изморов. Мы сидим на низких скамьях из плохо обработанной мольхи, расщепленных во многих местах, смотрим вверх, на каменные своды. Здесь нет окон, чтобы отвлечься хотя бы на лунный свет. Мрачная тишина висит в комнате, полной служанок, которых ждет длинный список работ по уборке – тех же самых, что они выполняют шесть дней в неделю, бог знает сколько лет подряд, питаясь при этом слишком слабой кровью, неспособной облегчить их тяжелый труд.
Только сегодня все немного по-другому. Сегодня похороны младшего Адзури. С его гибели прошел месяц, и для меня он тянулся невыносимо долго. Прошел месяц с тех пор, как я познакомилась с первой горничной с сильным акцентом жительницы давно ушедшего в небытие города, приставившей нож к моему горлу. И с ее благородной госпожой – королевой Пиявицей. Сперва я решила, что они со мной свяжутся. Однако постепенно до меня дошло, что леди Окар меня больше не вызовет. Потому что эта королева Пиявица лицемерила, как обычная аристократическая задница. Теперь мне все ясно: дала обещание, чтобы не расстраивать, а сама тем временем выудила полезную информацию. Мило поболтала с чудаковатой служанкой и отправила восвояси. Похоже, подпольные сети горничных действуют так же, как лорды: наговорят с три короба, лишь бы заполучить, что им требуется. Не важно, какой я выберу путь: ни один из них ничем хорошим не кончится.
Самое ужасное, что я до сих пор не осмелилась воспользоваться запретной секцией библиотеки. Всеми этими знаниями, которые меня ждут. Но, помня о том, что я под колпаком у пиявиц – если эта леди не соврала, – я задумываюсь: а не следит ли за мной еще кто-нибудь? Впервые я нервничаю. Впервые вижу препятствия на пути к свободе, а мне-то уже казалось, что у меня все шансы ее заполучить.
Это невыносимо.
Самый трудный отрезок пути пройден, и впереди уже маячат стены Первого Света – осталось всего полмили.
После напряженного противостояния с серыми в Южном Центроземье мы больше их не видели, даже мельком. Благодаря обретенной таким образом свободе мы быстро продвигались вперед: преодолеть расстояние от нашего храма до ворот Первого Света удалось чуть меньше чем за месяц. Успели как раз к похоронам. Путешествие оказалось на удивление непродолжительным – вероятно, потому, что мы ехали верхом весь день и сколько могли ночью, не утомляя лошадей. Мы понимали, что враждебную территорию обойти не удастся, но не испытывали желания надолго задерживаться в этом жутком, заброшенном Центроземье. До чего непривычен этот мир; однажды утром Джейкоб очень точно заметил: «Как же не хватает нашей мрачной пустыни». Мы пересекли континент по диагонали в северо-восточном направлении, однако держались как можно западнее, подальше от руин Светопада и прочих больших городов, павших вслед за ним. Несомненно, такой выбор маршрута добавил пару дней к нашему путешествию, но не хотелось, чтобы в пути нас тревожили – или отвлекали – развалины некогда великой страны. Если не считать пустых извилистых дорог, иногда нам встречались брошенные деревни, в прошлом населенные колдунами, волками или вампирами, а теперь необитаемые, и по мере приближения к северной горной цепи все сильнее ощущалось вампирское влияние.
Имея приблизительное представление о том, чего ожидать, составленное по немногочисленным рассказам выживших в странствиях по Центроземью – таких можно пересчитать по пальцам одной истерзанной волком руки, – мы тем не менее были потрясены. Ни костей побежденных, ни целых скелетов мы не видели. Трупов от вампиров не бывает в любом случае, но пули серых не оставляют ничего от любых бессмертных; колдуны исчезают во вспышке света, будто поглощенные собственной магией, а волки растворяются, словно тонут в волкобойном аконите. Мы увидели лишь следы жизни, которую они вели, прежде чем покинуть эти места или умереть. Ржавый фермерский инвентарь, брошенный в полях. Валяющиеся на дороге стеклянные флаконы для крови. Изредка встречались перевернутые телеги, остатки гниющей древесины придавали им сходство с тушами диковинных животных. За пределами деревень все выглядело так, будто ничего не случилось; зверье чувствовало себя привольно, и даже еще привольнее, чем раньше, ведь теперь за ними гонялось меньше волков и куда меньше вампиров жаждали высосать из них кровь. Домашний скот давно исчез, зато дикие животные водились в изобилии.
Разговаривали мы с Джейкобом мало; нас пугали мысли о только что обнаруженном иммунитете и о том, что это может означать для наших соплеменников. Подозреваю, что Джейкоб, помимо еженощного недосыпа, вдобавок страдал и от виски, который помогал ему это пережить. В дороге я раздумывал о том, как внезапное исчезновение людей меняет окружающую среду. Как за сотню лет изменились реки? А леса? Колдун, склонный к размышлениям такого рода, мог бы провести множество гениальных исследований на эту тему. Мне очень хотелось, чтобы путешествие завершилось здесь и я записал бы свои мысли о мире без бессмертных.
У Центроземья есть еще одна большая тайна, ключ к разгадке которой, возможно, кроется где-то в пределах его границ. Именно в Центроземье появились вампиры, волки и колдуны, до великого обретения разума они были бездумными тварями. Те немногие из них, кто дожил до нашего времени, не помнят трансформацию, посредством которой они обрели самосознание. Они утверждают, что просто существовали и внезапно стали разумными. Их воспоминания об этом событии подозрительно расплывчаты. Я пытался выяснить, не помнят ли они присутствия смертных. Все без толку. Нет, ответ таится где-то под землей.
Но пока есть вероятность, что Адзури убили из-за расследования, которое он вел по нашему поручению и с которым связана какая-то тайна, – мне нужно продолжать, невзирая на то к чему меня призывает моя душа ученого. Двойная опасность в виде чувства вины и любопытства влечет меня на неизвестную территорию.
Наконец мы достигли северо-восточной гряды Клыкастых гор, начинающихся сразу за долиной, в которой уютно расположился Первый Свет. В последнее мое посещение главного вампирского города, случившееся более века назад, крепостная стена имела далеко не столь впечатляющий вид и добротное исполнение. Она не особенно высока – определенно ниже, чем я себе представлял, – но ведь нет никаких доказательств, что серые умеют летать, и намерений использовать осадные орудия они тоже никогда не выказывали, поэтому высота не так уж важна. А вот мощность у нее хорошая: огромные известняковые плиты двухфутовой толщины скреплены между собой цементным раствором. В опасениях вампиров есть логика: враг, обладающий немыслимым смертоносным оружием, может иметь в своем распоряжении и устройства, способные пробивать горные породы. Тем не менее признаков недавних строительных работ не видно; судя по всему, отсутствие прямых атак на стену со времени нашествия усыпило бдительность вампиров, создав ложное ощущение безопасности.
– Почти добрались, – говорит Джейкоб у меня за спиной. – Может, ускоримся в последние полмили? Честно говоря, этот кусачий ветер уже доконал. Мне бы костер пожарче да спутника подушевнее.
– Нет, – отвечаю я. – Идем медленно. Без капюшонов. И держимся ближе к факелам. Если нас примут за серых, ветер моментально перестанет тебя волновать.
– Вы же знаете, что причина всех этих волнений – вы, – вздыхает Джейкоб.
– Напомни-ка, зачем ты потащился со мной? – ворчу я.
– Затем что ваши речи невозможно слушать: вы будто читаете с клочка пергамента тысячелетней давности, я же разговариваю с людьми так, что они сразу все понимают.
– Не знал, что с монетчицами и буфетчиками так сложно общаться.
– Поработайте над этой шуткой, старина. Глядишь, через несколько лет она станет смешной.
Двигаясь вдоль длинной вереницы факелов, мы подходим к воротам и слышим отдаленный звон колокола, возвещающий о нашем приближении. Вскоре в укромных проемах в стене появляются лучники, сверху на нас смотрят дозорные. Чуть погодя ярко вспыхивают факелы, и в их свете становятся видны полускрытые фигуры. Картина напоминает кишащий насекомыми огромный улей или шкуру гигантского спящего зверя, по которой прыгают блохи. Мне вдруг нестерпимо хочется убежать обратно в ночь, в леса, к серым, в уединение. Я перебарываю это желание. Думаю, уединения с меня достаточно.
– Ну и что изменилось бы, если бы мы прибыли днем? – спрашивает Джейкоб. – Почему у вампиров нет крыши, подобной той, что закрывала половину Светопада? Они никогда не спешили с инновациями и подобным дерьмом, но все-таки нужно отдать им должное: крыша была впечатляющая. Впрочем, площадь здесь куда меньше. За сотню лет после нашествия серых уже могли бы полностью закрыть все это злосчастное место.
– Не знаю, – отвечаю я, – но сдается мне, что это страх.
– Страх?
– Они закрыли крышей половину города. Не прошло и года, как откуда ни возьмись возникли серые и разрушили упомянутый город. Полагаю, самые набожные из вампиров решили, что серые – наказание, ниспосланное им кровавыми богами за то, что так свободно разгуливали днем.
– Свет лучезарный Люца, – вздыхает Джейкоб. – Как я скучаю по дому!
Мы почти у стены. Скорее всего, они уже поняли, что мы не серые: медленно, неумолимо открываются каменные ворота, стонут и натужно скрипят в ночи невидимые рычажные механизмы.
Я оборачиваюсь и смотрю на Джейкоба:
– Как только мы войдем, пути назад не будет, старина. Готов?
Джейкоб жмет плечами, и его безмятежный взгляд говорит о том, что он гораздо меньше меня опасается этого места.
– Вы здесь собираетесь удовлетворить свое любопытство. А я – спать с вампирами. О чем тут думать?
Мы шагаем вперед, и Первый Свет поглощает нас.
Не знаю, как относиться к этим колдунам. Столетие назад маги крови – кинеты – пришли сюда вместе с нами, спасаясь бегством от серых, и с тех пор больше ничья нога не ступала в Первый Свет. Факт сам по себе уже достаточно удивительный. Однако незадолго до того, как их привели ко мне, Редгрейв сообщил, кто они такие. И теперь меня терзает необычайное любопытство.
Мы устраиваемся у камина; обычно я не позволяю сильно его растапливать, но официальное начало зимы стремительно близится, и уже задувают студеные горные ветры. Благодаря крови я почти не чувствую холода, а вот колдуны из пустыни вряд ли к такому привыкли. Мы обмениваемся любезностями, и прежде, чем приступить к разговору, я быстро оцениваю их взглядом. Тот, что представился братом Бэйли, высок, худощав, у него русые волосы, щеки заросли щетиной, кожа слегка смуглая, как у пустынных магов, что живут ближе к Центроземью. Его спутник невысокого роста, коренастый, с короткой ухоженной бородкой, которая у меня ассоциируется скорее с вампирами, нежели с магами. Кожа черная, как ночная мгла, – такая бывает у магов с самого юга пустыни.
Одеты они совершенно одинаково, что вполне ожидаемо для колдунов одной секты. Но мое внимание привлекают их мантии. Необычно, что на них нет отличительных знаков, – по крайней мере, так это принято среди магов, оставшихся в Первом Свете. У кинетов с кровяных ферм – красные мантии в оранжевую полоску, орнамент на завязках на рукавах и шее обозначает принадлежность к секте. Несколько оставшихся в городе нейрасов носят мантии нестерпимо-белого цвета без орнамента спереди, а на спине чернилами нарисована пара глаз с небольшими драгоценными камнями по центру зрачков. Тот же чернильный рисунок – глаза с камешками – повторяется на лентах и завязках мантии.
А что же у этих магов? Ничего. Зеленые мантии самого обычного кроя, без орнаментов и рисунков. Даже цвет не из тех, к которым я привык. Не так уж часто мне встречались квантасы, с этим видом чародеев я незнаком. Забавно.
– У меня несколько вопросов, – начинаю я, пока мой камердинер наливает им самой лучшей люцской медовухи, которой мне удалось раздобыть.
Она не так хороша, как та, что продают у колдунов на юге, но мы больше не можем отправлять туда повозки за товаром.
– Конечно, первый лорд Адзури, – кивает брат Бэйли.
Кажется, его собрату медовуха пришлась по вкусу – кубок у него уже почти пуст.
– Прошу, называйте меня Вермиллион. В конце концов, здесь вы представляете архимага. Признаться, мне крайне любопытно, как вам удалось выжить по дороге сюда. Вряд ли стоит упоминать, что после нашествия серых вы первые, кому это удалось. Насколько я понимаю, вы оба квантасы?
– Да, так и есть, – снова кивает брат Бэйли. – Как и все члены нашей общины. И пожалуйста, зовите меня Мудрец, а второго брата – Джейкоб.
– Вы из секты «Гуманис»?
– Да.
– Должен сказать, я о вас наслышан. До нашествия многие в Светопаде с интересом изучали ваши труды. Вы верите, что смертные действительно существовали, что это не миф, если не ошибаюсь? Что они правили всем континентом, а потом исчезли и на их место пришли бессмертные?
– У вас весьма точные сведения, да, – отвечает Мудрец.
– И вы нашли тому доказательства?
– Мы накопили… артефакты, позволяющие сделать такие предположения. Образцы резьбы с подземных археологических объектов, возраст которых, возможно, превышает возраст самых древних стоянок бессмертных. Материалы этих образцов и мастерство исполнения превосходят все, что имеем мы. Пока нет ничего определенного, чем можно было бы похвастаться. Надеемся, когда-нибудь у нас будут более убедительные доказательства.
– И что вы тогда намерены делать?
– Разумеется, мы предъявим наши находки всему континенту. Постараемся узнать, чему можно было бы научиться у такой расы людей. И возможно, что-то выясним о нашем собственном происхождении.
– По-вашему, когда это произойдет?
– Надеюсь, слишком долго ждать не придется.
Вдруг я отчетливо понимаю: он далеко не в первый и даже не в сотый раз ведет такой разговор, и скорее загорит на солнце моя кожа, чем я получу от него четкие ответы.
– Ясно, – отвечаю я. – Мой первый помощник рассказывал, что в определенных кругах магов серых считают смертными, вернувшимися сюда, чтобы забрать свои земли обратно. Полагаю, ваша репутация в значительной мере укрепилась благодаря этому.
Мудрец почтительно кивает:
– Да, многие так думают. Как бы то ни было, у нас не получилось сформулировать однозначный ответ на этот вопрос. Что касается нашей репутации, думаю, вы преувеличиваете.
– Могу я поинтересоваться, почему вы не пришли к четкому ответу?
– Потому что изучение серых представляет определенные трудности, учитывая их привычку убивать любого, кто оказался поблизости.
Не могу сдержать улыбку. Я думал, что колдуны, отчаявшись найти того, кто согласится поехать, прислали сюда болтливого олуха, ничего не смыслящего в правилах игры. Однако хотя Мудрец Бэйли в реликвиях явно разбирается лучше, чем в людях, я гляжу, он вовсе не дурак.
– Но у вас, несомненно, должно быть собственное мнение по этому вопросу?
Он пожимает плечами, внимательно изучает медовуху и делает большой, медленный глоток, явно пытаясь изобразить раздумья, хотя ответ давно готов. Отличная игра в дипломатию, но я занимаюсь ею веками, меня не проведешь.
– Возможно, хотя некоторые сомнения у меня имеются, – наконец отвечает он. – Необычное оружие согласуется с некоторыми мифами о смертных, но ничего из того, что мы о них знаем, не указывает на то, что они выглядели как серые, и не объясняет, почему на протяжении последнего столетия серые рыщут по земле как убийцы, не давая нам выйти за границы континента, не строят городов и не выдвигают реальных претензий на землю.
Сидящий рядом с ним Джейкоб издает странный звук, и я настороженно поворачиваю голову. Он с шумом вытягивает остатки своей медовухи.
– Итак, отсюда вытекает следующий вопрос, – быстро говорю я. – Как, во имя Бладхаллы, вам удалось сюда добраться живыми и невредимыми?
– Мне бы очень хотелось дать вам исчерпывающий ответ, – откликается Мудрец; для того, кто готов отвечать на вопросы, он справляется с этой задачей из рук вон плохо. – Но боюсь, нам просто повезло. Перед нашествием серых я многие годы путешествовал по поручению секты, искал подтверждения тому, что на этой земле жили смертные, и мне известно, где проходят самые укромные пути. Могу лишь предположить, что лишь благодаря этому нам удалось избежать встречи с серыми.
– Тем не менее, – возражаю я, – вы добрались сюда на удивление быстро. Успели к похоронам. Эти укромные пути поразительно точно совпадают с самой короткой дорогой в Первый Свет.
– Я ведь говорю, у нас обширные познания в географии.
Я ненадолго умолкаю, намереваясь разнести в пух и прах этот довод. Можно подумать, серых проведешь, если выберешь чуть менее проторенный путь. Так ответить мог только идиот, каковым этот колдун точно не является. Но продолжать допытываться как-то недипломатично – по крайней мере, пока. Я наклоняюсь к приставному столику, чтобы плеснуть себе медвежьей крови из граненого графина. Нюхаю ее, тяну время, обдумывая следующий ход. Медведь не зачарованный. Нет смысла слишком… заряжаться для осторожной игры в кошки-мышки.
– Что ж, это подводит нас к вопросу о причинах. Конечно, я благодарен, что вы будете присутствовать на похоронах моего сына. Но зачем рисковать жизнью, ведь столько ваших людей решили этого не делать.
– Хотите откровенно, первый лорд? – говорит Мудрец. – Причина – ваша библиотека. Подлинный кладезь информации, самый большой на земле, даже больше, чем то, что осталось в Люце. В ней содержатся фолианты, которые, полагаю, прольют бесценный свет на период до нашего доминирования на этой земле. Возможно, в них есть и данные о смертных, с помощью которых мы могли бы убедительно доказать их существование.
Н-да. По всей видимости, книжный червь. Таких, как он, у меня в городе раз-два и обчелся.
– Хм, – отвечаю я. – Что ж, не удивлюсь, если так оно и есть, брат Бэйли. Я мог бы прожить еще тысячу лет и даже не прикоснуться к этому собранию книг. Как-то раз в одной из них, старой, с линялой обложкой, я прочитал о деревне где-то далеко, на северо-западе континента, гораздо севернее руин Тенепада. Вампиры в этой деревне почитали коров как священных животных, можете себе представить? Верили, что среди животных у них у первых появилась кровь и что только коровья кровь – настоящая. И если взрастить достаточное количество коров, то боги вознаградят их неуязвимостью к солнечному излучению. В итоге они захватили десять деревень, создали нечто вроде империи в миниатюре, но продержались недолго, поскольку коровья кровь не останавливает старения. Однако, поговорив со старейшими из знакомых вампиров, я выяснил, что даже они не слышали о существовании такого места. В этих книгах описаны удивительные вещи, не сомневаюсь.
– На это и уповаю. – Маг кивает.
Затем в его взгляде внезапно что-то меняется, будто он принял какое-то решение. Когда он начинает говорить, в голосе звучит сомнение:
– Знаете ли вы, Вермиллион, почему я посвятил жизнь этим мифам?
Я заинтригован. Чувствую, сейчас последует признание, выходящее за рамки дипломатии. Такие вещи случаются примерно раз в столетие.
– Почему, Мудрец?
Он поворачивается к собрату-колдуну, будто просит прощения за свою прямоту, но Джейкоб лишь пожимает плечами.
– Если смертные действительно существовали… – начинает Мудрец. – Да, у меня пока нет доказательств, но если это действительно так, то мы не знаем, куда они ушли. И не знаем, появятся ли они вновь.
– Если они появятся… это плохо?
– Исходя из той малости, что мы знаем или предполагаем?
– Да.
– Это было бы очень плохо.
Я откидываюсь на спинку и в задумчивости отпиваю кровь. Этот колдун так много недоговаривает о себе. Беру обратно свои слова о медвежьей крови. Хотелось бы мне сегодня иметь кровь почудодейственнее и от более благородного животного. Тогда мой разум был бы чуть лучше подготовлен к этому разговору. Как наставлял меня мой отец: для каждой встречи следует тщательно подбирать кровь.
– Вы то и дело намекаете, что знаете некую тайну о смертных, изучению которых посвятили свою жизнь, – начинаю я, надеясь, что поспею за своими мыслями. – Вы сказали, что у вас нет доказательств их существования, однако у меня такое впечатление, что вы знаете гораздо больше. Что именно хранится в вашем храме? Просто обрывки лжи и непонятный вздор, как многие думают, или нечто большее?
– Когда у нас будет что сказать, уверяю вас, первый лорд, на улицах все только об этом и будут говорить.
– Смелое заявление для пары неисправимых мечтателей.
– Простите?
– Кажется, это ваш девиз: «Есть миры за пределами моего мира, и есть вещи, к которым я лишь мечтал прикоснуться»? Я тоже провел небольшое исследование, – добавляю я, отмечая про себя, как вытянулись их лица. – Вы тут имеете в виду какие-то конкретные миры или просто царство сна?
– Как и в случае с любыми снами, будет лучше помолчать о них, пока мы не истолкуем в полной мере их значение.
– Весьма дипломатичный ответ. Вы неплохо справляетесь с задачей, Мудрец Бэйли. А еще мне кажется, вам повезло, что немногие колдуны вас уважают и верят вам, иначе в вашем храме было бы больше посетителей. Запертый в стенах Первого Света, я не имею возможности удовлетворить свое новообретенное любопытство. Жаль, что я не съездил к вам до нашествия серых.
Мудрец слегка прищуривается, и кажется, что в глубине темно-карих глаз мелькает удовольствие от игры, в которую мы с ним играем.
– Я был бы рад вас принять, но, подозреваю, вы не остались бы довольны.
Пристально смотрю на него. Он смотрит в ответ. Затем отводит глаза. Он более опытен в этом деле, чем я сперва подумал, однако еще не совсем овладел искусством выдерживать взгляд.
– Что ж, – наконец произношу я и улыбаюсь, чтобы разрядить обстановку, – может статься, со временем вы дадите мне нужные ответы и сыграете роль в будущих битвах.
Оборачиваюсь к его помощнику, поглядывающему на бутылку люцской медовухи в буфете с напитками:
– Ну а вы, Джейкоб? Не стесняйтесь, выскажите мнение. В эту странную эпоху серых мы все здесь союзники.
Бородатый колдун отрывает взгляд от своего кубка, я замечаю на его лице то ли отсутствие интереса, то ли скуку. Трудно сказать.
– Очень надеюсь, что смертные существовали, первый лорд. – Он ставит кубок на стол, видимо утратив всякую надежду получить добавку. – Потому что в противном случае это будет означать, что я потратил полторы сотни лет на научные труды, а мог бы потратить на женщин.
Мудрец поднимает брови и словно пытается проникнуть взглядом в голову помощника.
– Прошу прощения, – говорит Джейкоб. – Хотел сказать, что мог бы потратить эти годы на большее количество женщин.
Передо мной три чашки с кровью, и я пробую понемногу из каждой. Конечно, сегодня мне необязательно этим заниматься. Через час я окажусь на юге, на Закатной площади, запруженной лордами и мидвеями, а тысячи изморов с прилегающих к ней малых площадей будут изо всех сил стараться увидеть меня хоть краешком глаза. Я прочитаю молитвы богам крови над урной с прахом младшего сына. Затем готия Бладхаллы прочтет псалмы введения во храм, чтобы подготовить моего сына, все еще удерживаемого в прахе, к переходу, и урну унесут с площади в близлежащий солнечный склеп. Там она останется до светопада следующего дня, когда солнечный луч проникнет сквозь отверстие в крыше склепа, упадет прямо на прах и заберет моего мальчика наверх, в мир иной.
Церемония не совсем обычная. По крайней мере, сейчас. Сразу после нашествия серых такие устраивали часто – но почти никогда для знати. И мне действительно следовало бы порепетировать, однако жесткие задачи управления не отступят на задний план только потому, что теперь сын умещается в моей руке. Так я себе говорю, и это звучит почти как правда.
– Это из последних партий? – спрашиваю я у Редгрейва, прежде чем еще раз проверить чашки с кровью.
Мы в подвальном помещении западного крыла, доступ в которое есть только у меня и у него. Мебели здесь мало: лишь обычный стол из джильма передо мной да кресло с обтянутой кожей спинкой, которое Редгрейв притащил сюда, чтобы придать презентабельности этому месту, как будто мы намереваемся использовать его не только для этой повседневной задачи.
– Определенно, первый лорд. Слева – последние партии зачарованного оленя, ястреба и кита.
Я улыбаюсь:
– По одному от земли, от воздуха и от моря. Какое изящество.
Принюхиваюсь к каждому и приятно удивляюсь. В них заметно меньше привкуса напитка, над которым поработали маги.
– Они и впрямь так хороши, как уверяют кинеты?
– Колдуны утверждают, что повысили максимальную крепость неволчьих сортов, первый лорд. Теперь такая кровь увеличивает силу вампира не в четыре, а в пять раз.
– Правда? И как же они это определили? Неужели с помощью добровольцев, готовых молотить стены, и наблюдателей, фиксирующих глубину вмятин?
Редгрейв бросает на меня бесстрастный взгляд:
– Вообще-то, первый лорд, именно так это и происходит.
– Хм. Ну… хорошо.
– Понимаю, некоторым хвастливым заявлениям кинетов трудно не удивляться, первый лорд. Но я действительно считаю, что у них есть подвижки. Магия усиливает кровь медленно, но неуклонно, – я в этом убежден. Как и официальные дегустаторы.
Внимательно смотрю на своего первого помощника. Весьма сложно определить, что у него на уме, особенно мешают эти нелепые усы, но, по-моему, во взгляде читается уверенность, – пожалуй, сейчас он не прибегает к своей обычной манере говорить одно, а подразумевать совершенно другое. Помнится, именно он незадолго до нашествия серых уговорил меня привезти в Светопад кинетов, работающих с кровью. Он слышал об их новых разработках: о том, что теперь они специализируются не на крупных объектах, как в прежние времена, а на малом, невидимом. Начали они с изменения свойств алкоголя и продовольствия. А впоследствии заявили, что могут необратимо изменять мельчайшие частицы крови животных, чтобы она действовала сильнее, эффективнее.
Редгрейв меня убедил, что их заявления небезосновательны и что это может навсегда изменить наши представления о крови. Своим решением отдать в руки колдунов такую власть над кровью я рисковал вызвать гнев общественности. Не уверен, что все лорды старшего поколения меня простили. Но результаты оказались настолько поразительными, что я и представить себе не мог, и, когда выжившие бежали от серых на нашу историческую родину – в Первый Свет, – я позаботился о том, чтобы прихватить с собой кинетских специалистов по магии крови. Ведь может статься, что они обеспечат нам будущее. Если эффективность крови животных, добыча которой проще, чем крови вольфхайндов, и при этом не требует дипломатических ухищрений, сравнится с эффективностью волчьей крови, то на подготовку к решающей битве с серыми уйдет несколько лет, а не десятилетий.
– Но они уже близки к успеху, Редгрейв?
– Вы можете оценить сами, первый лорд, однако правда в том, что пока открытие не сделано. И до него еще достаточно далеко. Но со временем это случится. Я убежден.
– В самом деле? Думаете, колдуны обеспечат нам то, что раньше обеспечивали несметные запасы волчьей крови? Мы станем летать на оленьей? Увеличим в пятьдесят раз силу на лисьей? А может, добьемся неуязвимости на коровьей?
– Все возможно, первый лорд. Однажды я это понял.
– О, свернуть ту кровь, Редгрейв, хоть бы они это сделали! Тогда мы расторгли бы это идиотское соглашение с волками. Когда мы его подписывали, все думали, что это сделка на пять веков. Заставить волков регулярно поставлять нам кровь – и все ради того, чтобы в один прекрасный день ее оказалось достаточно для битвы с серыми? Мы не могли поверить, что они на это согласились.
– Помню, – говорит Редгрейв, с трудом сохраняя невозмутимость. – Я был там.
– Тогда вы помните и то, что именно это поддерживало нас в суровые первые месяцы после нашествия. Давало маленькую надежду. Но чем больше проходит времени, тем чаще меня посещает мысль, что волки никогда не верили в наш план и даже в то, что мы копим кровь. Они, вероятно, думали, что мы втайне упиваемся их кровью. Уверен, их волнует лишь то, что теперь у них есть куда сплавлять самых опасных своих преступников. И каждый раз, когда они сбегают – а они постоянно сбегают, хоть Рэйвен Ансбах их и отлавливает, – у нас есть возможность воочию убедиться, насколько они опасны. Надеюсь, оно того стоит. Хоть бы нам удалось скопить достаточно крови, чтобы облететь эту чертову землю десять раз, если это потребуется. И пусть тогда серые попытаются нас застрелить. Пусть только попробуют!
Я умолкаю, слегка раскрасневшись. Редгрейв участливо смотрит на меня тем самым своим взглядом.
– Да, Редгрейв, понимаю, я слишком разболтался и, возможно, меня немного понесло. Как всегда, когда вы рядом, я полностью отдаю себе отчет в том, что делаю. Но сейчас вам лучше промолчать, старина, не то поссоримся.
– Хорошо, первый лорд, – отвечает он, предусмотрительно отводя взгляд.
Я смотрю на стоящие передо мной бокалы и начинаю с ястреба – осушаю одним глотком.
– На вкус недурно. Посуше и поизысканнее, чем я ожидал. Это хорошо. Нам нельзя потерять насыщенность вкуса в попытке добиться большей крепости.
– Мудро сказано, первый лорд, – замечает Редгрейв. – А как настроение?
Я выжидаю с минуту.
– Легкая эйфория… Чувствую прилив энергии, но контролирую ее. Все еще ощущаю спокойствие. Возможно, под ним есть намек на агрессию. Меньше, чем с ястребом, к которому я привык. Скорее, напоминает… оленя.
– Да, похоже, колдуны его используют в качестве шаблона.
– Интересно. В этом отношении олень почти идеален. Впрочем, не уверен, что всем понравится, если от всей крови будут одинаковые ощущения.
– Этого действительно стоит опасаться, первый лорд. И наконец, как насчет силы?
Я оборачиваюсь и подыскиваю подходящее место на каменной стене. Вены начинают пульсировать, и я чувствую прилив сил от бегущей по ним первосортной крови. Отвожу назад руку, и кулак с приятным треском врезается в камень, от стены отлетают мелкие обломки. Вмятина глубокая, немного глубже остальных.
– Красиво, – замечаю я.
– Боюсь, как отделка – не очень, первый лорд.
– Тогда приведите мне серых, убивших моего сына, и я отделаю их.
Это странный подход к теме, однако день сегодня тоже необычный.
Мой первый помощник не отвечает. Он знает, когда стоит промолчать.
– Прошел месяц, Редгрейв. Целый месяц! А у меня ненамного больше информации, почему мой сын превратился в кучку пепла, чем у простого измора. Сакс со своим планом испытывает мое терпение. Он ведь так и не добыл полезной информации от тех, кого так бесцеремонно похитил мой старший сын?
Редгрейв смотрит на меня, я – на него, и, зная друг друга на протяжении десятилетий, сосчитать которые не хватит пальцев на обеих руках, мы оба понимаем, что сейчас он попытается меня обнадежить.
– Слишком много изморов и мидвеев нужно… опросить, первый лорд. Уверен, ему всего лишь нужно чуть больше времени.
– Мне нужны ответы как можно скорее. Или я возьму все это в собственные руки.
Какое-то время я храню молчание, надеясь, что тишина, повисшая после угрозы, придаст словам веса. Чувствую, как внутри осаждается смесь крови, и немного успокаиваюсь.
– Я еще не был в его комнате, – говорю я, глядя на стол, не на Редгрейва. – Помню, как привел его туда после того, как мы в отчаянии бежали из Светопада. Ему тогда было всего четыре десятка. Неприятно, когда тебя изгоняют из дома. Я показал, где он будет жить, взял за плечи и посмотрел в глаза. «Мы здесь не навсегда, сын, – сказал я. – Но пока это наш новый дом. Мы сделаем его крепким и уютным, и нашествие серых останется в прошлом, обещаю». Эти слова должны были его подбодрить, укрепить нашу с ним связь, но он лишь посмотрел на меня печальными глазами, в них не было той страсти, которая есть в глазах его брата. Помню, меня раздражало, что мои слова его не тронули. Хотелось его встряхнуть, потрясти как следует, чтобы грусть сошла с него как омертвевшая кожа, чтобы он пришел в себя. «Отец, – произнес он чуть слышно, – крепким был наш старый дом. И он должен был существовать вечно». Помню, меня оскорбила его трусость: как так получилось, что мой сын охвачен страхом? Я больше не разговаривал с ним в те ужасные первые месяцы в Первом Свете, и с тех пор, конечно, наши отношения становились все хуже. Но сейчас, когда я вспоминаю об этом, мне хочется одного – вернуться туда, задержаться в его комнате и подольше с ним поговорить.
Редгрейв не отвечает, и я рад, потому что сейчас мне не нужно слов.