Как он это сказал. С таким нажимом в дрогнувшем голосе.
«Он должен был сгинуть вместе с остальными».
С упором на «должен был».
Как будто он намекал, что катастрофа не несчастный случай.
Я на секунду попыталась припомнить все, что знала о трагедии, – данные, с которыми мне пришлось познакомиться, детали, которые я собирала, прося об одолжении бывших коллег. Все они сводились к одному. Расследование продолжается. Промежуточный отчет сообщал, что самолет развалился не раньше, чем ударился о воду, что означало: взрыва не было. И бомбы. И ответов тоже почти не было.
Официально международная группа продолжала искать черные ящики. Неофициально большинство газетных статей, судя по всему, пришли к выводу, что черные ящики навсегда затеряны на глубоком и труднодоступном участке океанского дна.
Из ста девяносто семи пассажиров, трех членов летного экипажа и десяти членов кабинного среди обломков самолета удалось выловить 58 тел пассажиров. Одним из них был мой друг из пиар-команды. Марка не нашли.
В газетах рассуждали о том, не могло ли стать одной из причин крушения то, что пилот неверно понял, как работает новая компьютеризированная система защиты от сваливания. С тех пор как я ушла из MarshJet, компания опубликовала несколько заявлений о том, что их оборудование не виновато в аварии. И хотя некоторые из старших пилотов выступали против обвинения в ошибке пилота, их авторитет подрывало то, что с другими самолетами MarshJet ничего похожего не происходило.
Если только в MarshJet не врали.
Вот в чем беда: без доступа к черным ящикам можно раскрутить любую теорию заговора.
– Погибло двести десять человек, – повторила я.
Я непрерывно возвращалась к этому. Потому что это подтверждало глубину, трагичность, неотвратимость ситуации. Подтверждало неоспоримое. Одним из погибших был Марк.