– Марк? Поздно уже, ты чего не спишь? Иди ко мне.
– Сейчас.
– Марк.
Я босиком пробралась через гостиную, чувствуя, как к бедру прикасается старая футболка. Марк сидел за раскладным столиком у окна, окруженный сиянием света от торшера. Из открытого чемодана вылетело несколько бумаг.
– Что бы ты ни делал, оно никуда не убежит до утра, – сказала я ему.
Я положила руки ему на плечи и почувствовала, как они напряжены. Он был в старой майке и семейниках, одна рука запущена во взлохмаченную ото сна шевелюру. Я заметила, как он попытался потихоньку убрать документы, и потянулась к ним прежде, чем он успел это сделать.
– Марк, пожалуйста. Не делай так.
Я взяла в руки отчет. Я помнила, как помогала его составлять. Меня попросили перевести техническую информацию на человеческий язык. Я делала подзаголовки, диаграммы, графики.
За три месяца до того Марк влетел ко мне в офис в штаб-квартире MarshJet, размахивая толстенным отчетом. Его составила команда независимых экспертов и одобрило управление гражданской авиации.
– Пришел! – сказал он, не скрывая своего облегчения. – Наше подтверждение пришло.
– То есть там все хорошо?
– И даже лучше. – Он пролистал первые несколько страниц и ткнул пальцем в строчки: «Средние результаты за два года полетов показывают, что качество воздуха на борту самолетов MarshJet соответствует или превосходит стандартный воздух внутри помещений».
– Во всех-всех самолетах?
– На одном рейсе мы почти превысили показатели. Теперь у нас есть доказательства, Кейт. Неоспоримые.
Я встала и обняла его. Я лучше других представляла себе, какую страшную ответственность означала работа Марка. Глава научно-исследовательского и проектного отдела MarshJet, он изводил себя мыслью, что проекты и чертежи, которые он одобрил и подписал, могли каким-то образом угрожать жизням экипажей.
Я обняла его крепче.
– Мне уже можно об этом рассказывать?
– Можно рассказать всем до единого. Бей в барабаны, объявляй с центральных площадей, сделай так, чтобы об этом узнали во всем мире.
Так я и сделала. Мы пошли в газеты. Мы рассказали о результатах профсоюзам пилотов и кабинных экипажей. Мы снабдили юристов MarshJet всей необходимой информацией.
Но обвинения продолжали выдвигать. В медиа крутили жуткие сюжеты про членов экипажа, страдающих от тяжелейших болезней. Профсоюзы проводили независимые исследования. Цитировали работы, из которых следовало, что случаи хронического неврологического дефицита и других изнурительных болезней значительно чаще возникали среди тех пилотов и экипажей, которые летали преимущественно или исключительно на самолетах MarshJet.
Что вернуло Марка к его бумагам и проектам. И к отчету. Как будто, зарывшись в него, он мог спрятаться от своих тайных, глубинных страхов.
– Марк, милый, пойдем спать.
– Сейчас приду.
– Пожалуйста, пожалей себя.
– Это мне-то себя жалеть?
И тут он наклонился к портфелю и бросил мне еще одну бумажку. Письмо, написанное от руки, вложенное в крышку его портфеля. Бумага была тонкая и хрупкая. Буквы прописные, чернила синие. Развернув письмо, я увидела, что между тонких страниц заложена фотография женщины лет сорока пяти – пятидесяти, с пустыми глазами и головой, обмотанной платком в турецких огурцах. Она задувала свечку на именинном торте с чьей-то помощью, видимо, внука или внучки.
– Это письмо от ее внучки, – сказал мне Марк тихим, надтреснутым голосом, который словно доносился откуда-то издалека. – Ее звали Мелани Тернер. Она двадцать лет летала стюардессой на самолетах MarshJet. Умерла на прошлой неделе.