Кислота разливается внутри меня и поднимается вверх по горлу. Раскаленные иголки впиваются в кожу.
– Зачем ты так со мной?
Я дрожала от горечи.
– Ответьте на вопрос, Кейт.
– Это жестоко.
– Отвечайте. И правду на этот раз.
– Правда тебе известна. Марк мертв. Я уже сказала, что он погиб в глобэлэйровской катастрофе.
– Правда, занятно, что мы называем ее именно так? Вы никогда не замечали, Кейт, что при авиакатастрофе мы почти всегда думаем об авиалинии, а не о тех, кто сделал самолет? Рейс Pan Am над Локерби, рейс MH370 Malaysian Airlines. Катастрофа Global Air. Как думаете, почему так? Хороший пиар-отдел?
Я вцепилась в подлокотники, перед глазами вспыхнула картина. Все та же чудовищная картина, мучившая меня в самых жутких кошмарах.
Самолет разламывается на части. И падает. И Марк, понимающий, что происходит, не помнящий себя от ужаса, цепляющийся за кресло.
Я слишком хорошо разбиралась в авиаперелетах, чтобы обманываться насчет его последних минут. Я знала, в какой момент выпали кислородные маски. Я знала, что пилоты до последнего не кричали «Держись! Держись!». Я знала, как орали и плакали пассажиры и – хуже всего – как Марк понимал, что надежды нет.
Он был авиационным инженером. С лётным опытом. Самолет падал с высоты одиннадцати с половиной километров. Посреди Атлантического океана.
– Кейт.
В моих кошмарах я тоже летела на борту вместе с Марком, когда самолет проваливался в бездну, но я никогда не могла прикоснуться к нему или заговорить с ним – сказать ему, как сильно я его люблю. Я могла лишь беспомощно смотреть, как салон с притушенными на ночь огнями трясется и грохочет и наполненное криком падение тянется, пока черный океан не устремляется нам навстречу и мир не укатывается кувырком от нас обоих.
– Кейт, посмотрите на меня.
Я не посмотрела. Не смогла. Я крепко зажмурилась и тяжело дышала, будто меня привязали к этому креслу и избили. Под веками до боли ярко вспыхивали пятна.
– Кейт.
– Да как ты смеешь?
– Кейт…
– Двести десять человек погибли.
У меня болело в груди. Я чувствовала себя опустошенной. Горло саднило. И в то же время внутри ширилась жаркая, колотящаяся ярость. Если бы я не цеплялась за кресло, я бы его ударила.
– Двести. Десять. Ты понимаешь, что это значит? Хоть какое-то понятие имеешь?
Вот теперь я подняла на него глаза. Не спеша. Я чувствовала, что мое лицо безобразно исказилось злобой.
– Ты больной? – спросила я. – В этом все дело? Тебя возбуждают чужие страдания? Ты нравишься себе больше, когда заставляешь других страдать?
Он мне не ответил. Его взгляд оставался нейтрально-спокойным, будто он глядел на меня с безопасной дистанции. Еще немного подождав, он разочарованно выдохнул, потянулся к телефону на столе и набрал длинную вереницу цифр.
Последовательность была длиннее любого телефонного номера. Я решила, что это код, возвращающий связь.
Набрав, он чуть выждал и нажал на кнопку микрофона.
Куб наполнился громким «тр-р-р-р!».
Продолжая смотреть мне в глаза, он еще раз набрал какую-то последовательность цифр. В этот раз внешний номер.
Телефон зажужжал и защелкал, прежде чем прорезались гудки.
Спустя два гудка трубку взяли.
Послышалась возня, потом, после короткой паузы, чье-то тяжелое дыхание.
– Говори, – произнес хриплый голос.