1

Здравствуй, Алеша, славный гвардеец запаса! Пишет тебе твой младший брат, гвардии рядовой Николай Прокудин, только что сменившийся с поста. Здесь, за многие сотни верст от родимой сторонки, ты, мой старший брат, закончил свой большой поход. Здесь я, наследник боевой славы, принял от тебя оружие и теперь служу Родине.

В нашей ленинской комнате тепло, уютно, празднично. Пройдет еще несколько часов, и из маленького голубого приемника, что стоит на тумбочке, раздастся далекий звон кремлевских курантов — голос Москвы, голос Родины нашей...»

Живое, теплое, материнское слово Родины! Как оно дорого солдату, несущему службу за рубежом родной страны.

...Горы, горы, горы кругом... Белые хлопья облаков скользят по их вершинам, бросая на заснеженные долины свои причудливые тени. Все здесь мне незнакомо: и эти усадьбы, и пейзаж, и одежда, и быт горцев. И вдруг среди этого взор ласкает бесконечно родное, близкое сердцу, наше, — домик с трепещущим багряным флагом над крышей... Скорее, скорее к нему! Солдаты только что сменились с поста. Звучат русская речь, русские песни. И уж, конечно, эта:

И долго тает в ущельях звук этой песни. И ты, затаив дыхание, прислушиваешься к ней, будто настраиваешь свое сердце на нежную, до трепета душевного родную волну своей прекрасной родной социалистической державы. Невольно поворачиваешься лицом на восток, туда, где загорается утренняя зорька, как улыбка Отчизны. В эту минуту исчезает огромное расстояние, отделяющее нас от родимой стороны, ощутимее становятся нити, связывающие нас с советской землей, глубже чувствует сердце любовь Родины.

Живой чистый родник этой любви бьет непрерывно. Его биение мы, солдаты, видим в письмах, слышим в эфире, о нем рассказывают нам книги, газеты, журналы. Но особенно сильно бьет этот родник с приближением Нового года. Свежая его струя врывается к нам потоком милых писем от замечательных советских людей. И происходит то, что невозможно ни в одной капиталистической стране, то, что мы называем непрерывной связью нашей армии со своим народом и что делает эту армию и народ несокрушимою, могущественною силой.

Письма героев труда и ответы наши — явление прекрасное, их нельзя читать спокойно, не испытывая великой гордости за советский народ, за его армию, за Советскую Родину.

«Хочется расцеловать ваши дорогие руки», — написал в своем ответе на письмо землячки, добившейся урожая свеклы 812 центнеров с одного гектара, ее односельчанин, а мой товарищ по службе, гвардии рядовой Иван Приходько. И закончил свое письмо словами: «Мы, ваши защитники, крепко держим в руках оружие и не дадим вас в обиду. Пусть беснуются империалисты. Им нас не устрашить! И 100 миллионов долларов, ассигнованных на вербовку шпионов, диверсантов и другой разной сволочи, не помогут империалистическим хищникам осуществить их кровавые замыслы. Мы — зорки! Мы — сильны! Мы — на посту!»

Да разве можно победить страну, в которой народ и армия едины, связаны прочно и делают одно общее и великое дело — строят коммунизм. Нет, такая страна непобедима! Дивным светочем сияет она на одной шестой части земного шара, вселяя в сердца миллионов простых людей мира светлую надежду.

2

«У меня большая радость, Алеша. Теперь я стал наконец в ряды передовых воинов нашей роты. Через несколько часов пробьют кремлевские куранты и возвестят начало Нового, 1952 года. Праздник, Алеша! Все подводят итоги сделанного за прошедший год. Вот и ты, отличный экскаваторщик с Волго-Донского канала, написал о своих победах. Так разреши же и мне порадовать тебя своими успехами. Ведь ты знаешь, что давались они мне нелегко.

Служба моя в армии началась с принятия присяги.

Я стоял перед строем солдат, держа перед собой небольшой листок с отпечатанным текстом, и давал торжественную клятву на верность Родине. Голос мой слегка вздрагивал от волнения. Ты же знаешь — такая минута бывает только один раз в жизни!..

И думалось мне: вся огромная наша страна, от края и до края, застыла в напряженном внимании, слушает меня, как бы шепча про себя: «Хорошо, Прокудин, хорошо! Но не забывай своей клятвы. Делами ее подкрепляй!»

Делами, конечно. Это я знал. Только немножко побаивался: из твоих слов я знал — нелегка солдатская служба. Хмурился, думал... Поразмыслив, решил:

«Ничего, не боги горшки обжигают...»

И уверенно взял в руки карабин. А в это время за мной уже пытливо и внимательно следили умные глаза командира.

Настал наконец такой день: командир меня похвалил.

Только признаюсь, Алеша, от его слов мне стало еще беспокойнее: «Оправдаю ли надежды своего сержанта?» Вот что волновало, тревожило. Как-то вскоре, подойдя ко мне, сержант пристально посмотрел в мои глаза (я еще тогда не знал, что наш сержант-сверхсрочник — твой сослуживец и что вы с ним вместе всю войну отмахали, во всех походах участвовали), посмотрел и говорит:

— Солдат должен быть в постоянной боевой готовности.

— А это как надо понимать? — спросил я.

— Это... — сержант задумался. Взяв из моих рук карабин, он улыбнулся, потом опять лицо его стало серьезным: — Это значит, Прокудин, в любую минуту быть готовым вступить в бой с врагом. А если поглубже взять этот вопрос да пошире, то скажу вот что: учиться надо только на «отлично», нести службу образцово, быть дисциплинированным и исполнительным воином, всегда жизнерадостным и бодрым, не тяготиться службой, а главное, всем сердцем любить свою Родину. Вот так, товарищ Прокудин!..

Понял я его слова, конечно. Ведь и ты мне говорил то же самое, провожая в армию. Но зато командиру моему потом досталось, не давал я ему покоя: то мне покажи, другое расскажи. И не уйду до тех пор, пока в толк все не возьму да не разузнаю хорошенько.

Были, Алеша, у меня и неудачи. Этого я от тебя не скрываю — ты ведь тоже сержант, в одном звании с моим командиром. Ничего, что ты в запасе...

Еще недавно на собрании военнослужащих нашей части говорили обо мне:

— Если Прокудин по физподготовке поднатужится — быть ему отличником. Сами посудите: на стрельбах лучшего стрелка не сыскать, по тактике — опять же молодец, по политподготовке — тем более. А вот по «физо» пока что отстает. Трудно ему, но старается...

А сейчас, Алеша, на рубеже Нового года и физподготовку одолел.

— А как у тебя с дисциплиной? — спросишь ты. — Не пишешь почему-то об этом.

Не пишу, правда. Но об этом тебе сообщает мой командир, а твой друг. Вот вкладываю в конверт и его маленькую записку.

«Не беспокойся, Алексей, за брата. Ты же знаешь меня — не потерплю я недисциплинированности в своем отделении. Твой брат хорошо помнит присягу. Посмотрел бы ты в его карточку взысканий и поощрений: 14 поощрений и ни одного взыскания. Так-то, по-нашему, по-гвардейски, служит братуха твой!..»

Вот мои итоги, Алеша.

...А там, за невидимой чертой, которую называют демаркационной линией, другая жизнь, другая армия, другие думы — черные, злобные. Я об этом знаю. Я это вижу. Я даже слышу иногда — ведь мне не раз приходилось стоять на заставе...»

———