Сейчас Знамя покоится в плотном брезентовом чехле. Только пятиконечная звезда и золотой венчик древка виднеются над головой солдата-часового, торжественно застывшего у полковой святыни. Но когда его выносят на площадь во дворе казармы, оно победно и призывно полощется на ветру, воскрешая в памяти ветеранов минувшие битвы, дни, когда ковалась великая победа, сплачивалось и закалялось в огне солдатское братство, добывалась полку слава. И в мужественных лицах бывалых воинов молодой солдат увидит то, о чем не смог бы ему рассказать ни один самый искусный рассказчик. Не нюхавший пороху, он вдруг почувствует запах сгоревшей взрывчатки; не видевший раненых, он увидит их кровь на снегу, услышит мужественный голос, зовущий вперед.
Это гвардейское боевое Знамя рассказывает само за себя. Семьдесят две осколочные пробоины — свидетели его славы, славы полка, славы тех, кто, презирая смерть и опасности, сражался под этим Знаменем, кому довелось пройти от Волги до Берлина. Под сенью этого Знамени учатся сейчас боевому мастерству советские воины — молодые и бывалые — наследники боевых гвардейских традиций.
Когда, развернутое, оно шелестит на ветру, мнится нам, что оно тихо и торжественно ведет рассказ о себе, о тех богатырях, что сражались с врагом, оберегая его честь, честь полка, честь Отечества. Прислушается к этому шелесту молодой солдат, и перед его мысленным взором встанет весь многотрудный путь части, путь, которым прошли его старшие товарищи, ныне здравствующие и те, которым Родина провозгласила вечную славу, что живут и всегда будут жить в нашей памяти.
Под Знамя, смирно!..
Слушайте быль о полковой святыне, быль о бессмертных подвигах людей, что пронесли эту святыню сквозь битвы и обагрили ее своей кровью.
Слушайте быль о Знамени.
Глухой сентябрьской ночью 1942 года полк переправился через Волгу и с ходу вступил в бой. И потом уже не прекращал этого боя до самого конца величайшего сражения. Тогда еще не было у полка этого Знамени. Но оно уже завоевывалось. Гордое звание «гвардия» пришло в полк одновременно с великой победой у волжской твердыни. Над ровными рядами победителей затрепетало багряное полотнище с образом Ильича, устремившего орлиные очи вперед.
Гвардейцы погрузились в эшелоны. Поезд помчал их по бескрайним просторам, усеянным исковерканной немецкой техникой и трупами вражеских солдат. Высокие дымы первых оживших заводов тянулись вслед за уходящим на запад эшелоном, как прощальные руки израненного, но живого города. Гвардия уходила на новые битвы.
...Курская дуга. Здесь проверялась великая клятва воинов, данная ими при получении гвардейского Знамени. Бои не смолкали ни днем ни ночью. Враг атаковал. Он еще надеялся прорваться, смять советских солдат, устремиться в глубь нашей Родины, к ее сердцу — Москве. Но непоколебимо стояли воины, обливались кровью, а стояли. Легкораненых не было на санитарных пунктах — они оставались в строю. И когда становилось особенно тяжело, когда казалось, не хватит человеческих сил сдержать стальную вражескую лавину, командир полка приказывал:
— Вынести Знамя!
Знамя появлялось в боевых порядках, там, где особенно жарким был бой, где особенно яростным был неприятельский натиск.
— Ребята!.. Знамя с нами! — стараясь перекричать грохот боя, восклицал знаменосец гвардии младший сержант Кузнецов. Он крепко держал в руках древко, над которым пламенело полотнище.
И чудодейственная сила вливалась в сердца гвардейцев. Они поднимались в атаку, и враг отступал. А Знамя, пропитанное дымом и закопченное, возвращалось на командный пункт полка.
Бои длились много дней. Потом советские войска перешли в решительное наступление. Неудержимым, стремительным потоком рванулись они в глубь Украины — на Харьков, на Полтаву, к Киеву. Днем и ночью без устали двигались колоннами по дорогам и без дорог, мимо спаленных врагом деревень и сел. Золотой венчик древка, как маяк, возвышался впереди, звал вперед, туда, где ждала освободителей украинская земля.
В те душные августовские ночи Кузнецову хотелось выше поднять древко, чтобы его золотой венчик был виден всем: и автоматчику Горюнову, что шагал вслед, и ездовому Архипову, что вез ящики с минами позади, и пешим разведчикам-следопытам, что ушли далеко вперед по вражьим тропам, и раненому Амергалиеву из третьего батальона, отказавшемуся уйти в медсанбат, и саперам, что отправились минировать мост на пути отступающего врага...
Немцы оказывали отчаянное сопротивление. Им нужно было во что бы то ни стало удержаться, чтобы успеть организовать свою оборону за Днепром.
Полк вел бой за деревню Кресино, близ Богодухова. Шел восьмой день нашего наступления. К утру деревня была освобождена, и туда было внесено гвардейское Знамя. Но к полудню немцы, сосредоточив на этом направлении массу танков и авиации, перешли в контратаку. Командный пункт части находился в школе, чудом уцелевшей от огня. Гвардии младший сержант Кузнецов был подле Знамени в одном из классов. Привычным и родным повеяло от пустых, голых стен. Кузнецов огляделся. На полу валялась групповая фотография выпускников седьмого класса. Веселые, улыбающиеся мальчишки и девчонки. Среди них — престарелые и молодые учителя. На углу фотографии отпечатался кованый след немецкого сапога. Он пришелся как раз на круглое личико девочки, вмял русые косички. И почему-то это было больнее всего видеть Кузнецову. Он поднял фотографию, вытер ее платком и положил в карман.
— Сволочи!.. Вот гады! — невольно вырвалось у него, и он принялся проворно и яростно выбрасывать через окно на улицу немецкие противогазы, сваленные в углу, и их старое лягушачьего цвета обмундирование. Его товарищ, стоявший в другом углу у Знамени, с удивлением наблюдал, еще не понимая внезапно взбунтовавшейся ярости сержанта. А тот повторял и повторял одни и те же слова, стараясь вложить в них всю накопившуюся злобу:
— Сволочи!.. Гады!..
Кузнецов собирался было очистить все классы от немецкого хлама, когда раздалась команда: «Воздух!» Знаменосцы выскочили на улицу. Когда дым от бомбежки рассеялся, кто-то громко и тревожно крикнул:
— Ранен командир полка!
Он лежал у крыльца школы. Осколок бомбы попал ему в живот. Мертвенная бледность покрывала лицо. Командир тихо, почти беззвучно спросил у поднимавших его офицеров:
— Знамя, Знамя как?..
И потерял сознание.
— Где Знамя?.. Знамя где?..
Это кричал старший лейтенант, первый помощник начальника штаба. Никогда еще не был так взволнован этот мужественный и спокойный офицер. Он бегал по дворам, по горящим классам школы, по хатам, но нигде не мог найти ни знаменосцев, ни Знамени. «Погиб, погиб полк... Нет боевого Знамени, позор!..» — эта тревожная весть, самая тревожная, какую только слышали за все эти трудные годы солдаты, молнией неслась по окопам. А враг все лез и лез. Его танки уже подходили к окраине деревни. Может быть, в его руки попало и Знамя?..
Но что это? Перед глазами гвардейцев, словно яркое пламя, вспыхнуло красное полотнище, иссеченное осколками. Кто поднял его, кто понес?
— Жив полк! Жив! Ура, товарищи!..
«Ура» росло и ширилось. Вот оно уже слилось в один протяжный и могучий клич. Батальоны поднялись в атаку. И не было страшней, неудержимей и злей той атаки!
Дрогнул, покатился враг.
Что же случилось со Знаменем? Как все произошло?
Когда немцы показались на окраине села, младший сержант Кузнецов был недалеко от боевых порядков части. Знаменосцы укрылись в каком-то старом окопе. Нужно было принимать решение: уносить ли Знамя в тыл или оставаться с ним здесь.
— Бегите и спросите у «хозяина», что нам делать! — приказал младший сержант бойцу-связному, который находился вместе с ним в окопе.
Тот побежал. Немцы заметили его. Открыли огонь из танковых пулеметов. Кузнецов видел, как возле ног бегущего солдата вихрились маленькие облачка пыли.
«Только бы добежал!.. Только бы не убили!» — сверлила голову знаменосца мысль. Подняться и отходить со Знаменем теперь не было возможности. Немцы заметят — и тогда все пропало: полк расформируют, и великий позор ляжет на головы солдат. Мыслимо ли это!
Кузнецов поднялся над окопом и что есть силы крикнул:
— Товарищи!.. Ни шагу назад!.. С нами Знамя!..
Но кто же услышит голос человека в таком аду? Он прозвучал так, что Кузнецов сам-то еле его расслышал. От обиды и беспомощности он искусал себе губы, упал вниз лицом на раскаленную зноем землю. Потом поднялся и крикнул громче:
— Стоять, товарищи!.. Стоять!.. Знамя полка с нами!..
И опять его никто не услышал, хотя и отступающих он не видел. Это ободрило знаменосцев. Взяв автоматы и гранаты, они приготовились к бою. Но тут случилось самое страшное. Прямым попаданием снаряда в окоп знаменосцы были убиты. Израненное полотнище лежало на искалеченной груди Кузнецова, который и мертвый продолжал прижимать его своими руками.
Судьба полка держалась на волоске. Знамя лежало, впитывая в себя кровь погибших знаменосцев. Немцы яростно рвались вперед. И в эту минуту связной, посланный Кузнецовым, привел помощника начальника штаба. Старший лейтенант, подбежав к Знамени, поднял его над головой, и тогда гвардейцы увидели его.
— Быстро ко мне! — крикнул офицер связисту Иванесу, который сидел недалеко в своем окопе. Но тот был контужен, оглушен взрывной волной. Однако по жестам офицера он понял, о чем идет речь. Рядом с Кузнецовым, залитая наполовину его кровью, лежала и школьная фотография, на углу которой отпечатался кованый след немецкого сапога. С фотографии по-прежнему глядели улыбающиеся, счастливые лица семиклассников. Может быть, многие из тех, кто заснят на этой карточке, так же вот сражались сейчас с врагом, неся у сердца партийные и комсомольские билеты. Все может быть: ведь снимок, судя по всему, был сделан задолго до войны...
Полк одержал победу в этом ожесточенном бою.
Багряный стяг развевался над Вислой. Под этим Знаменем полк участвовал в штурме Берлина и сейчас верным стражем стоит на охране великих завоеваний нашей Родины.
Так вслушайся же в тихий шелест полковой святыни, молодой солдат! Это тебе рассказывает Знамя о былых походах, о славных делах твоих товарищей, это тебе завещает завоеванную славу. Ты должен хранить память о доблестном воине Кузнецове и многих других героях полка, ты должен сберечь в чистоте их простые и добрые имена, ты должен так же горячо любить свою прекрасную Советскую Отчизну, как любили ее они!