Вот тут Пётр Алексеич впервые повернулся к Олёше. Будто, за помощью. Но тот помочь не смог. Все силы потратил на то, чтобы не рассмеяться в лицо севастократору. Царевич разочарованно отвернулся.

— Тебя, значит?

Людолов оживлённо заболтал головой: вверх-вниз.

— Истинно говорю, Пётр Алексеич, лучше того и быть не может. Ужо тогда всё злато в Темноводье в твоей власти станет. И не токма оно. Я всю Русь Черную принудю тебе служить. Истово! Москву ясаком и дарами завалим! Обласкает тебя царь!

— Но ты же… — царевич не решался закончить мысль свою, но брезгливость в его словах проступила весьма явственно.

Надо сказать, что юный Романов вообще местный уклад выборов правителя находил блажью и дуростью. В его словах часто слышал Хун Бяо такое мнение, что природа власти заложена в человеке изначально. Либо она есть, либо нет её. Всё от Бога дано. И уж никакие сиволапые неспособны увидеть эту суть в достойном. Они будут радеть за свои шкурные интересы, поставят на престол того, кто пожрать от пуза пообещает.

«Тако всякая мерзость ко власти и пройдёт» — говаривал он.

И сейчас он смотрел на раскрасневшегося байстрюка Устинку… и рот его непроизвольно кривился.

— Ты же ни в атаманах, ни в князьях не ходил, — попытался вывернуться царевич.

— Большаком может стать любой чернорусс! — возмутился Перепёла. — Рази Дёмка ходил в атаманах? Даже Болончаном верховодит Сенька Шуйца, а допрежь того — Княгиня.

— Но ведь он… — Пётр Алексеич снова не договорил. Но на этот раз Перепёла ясно понял недосказанное: «…сын Дурнова». Краска тут же проступила на его шее и лице, Устинка резко дернулся назад, ровно, кто перед ним факелом махнул. Хун Бяо ясно видел в глазах людолова проступившую боль. Он-то! Он, Перепёла, как раз неведомо, чей сын! Безрод, байстрюк. То ли выдававший себя за сына Ивашки Иванова, то ли и впрямь его сын, но не признанный. Хоть так, хоть этак — безотцовщина. Сам себе путь в этом мире прогрызающий.

И ведь неплохо прогрыз! Вон уже — советчик севастократора. Причем, лучший советник, не чета бесполезному никанцу.

«Да, Устинка явно ценит в себе это, — понял Олёша. — А сейчас он читает в глазах своего господина, что всё это пустое. Что важно одно лишь: чей ты сын».

Царевич, кажется, и сам приметил неладное.

— А как, по-твоему, смогу я сделать тебя Большаком? Просто указ издать? Так, ясно, что не примут такого местные. Только сильнее озлобятся.

— Не указ, — Перепёла старательно притворялся, что вовлечён в беседу, но выходило у него не особо. — Подбить надобно князей, атаманов, что голос имеют. Ты ведь Романов! Севастократор! Облечён высшей властией! Потребно подход к каждому искать. Кому-то и тёплого слова от тебя будет в избытке. Кому-то пригрозить можно. С кем-то сторгуемся. Главное: ежели увидят они, что ты за моей спиной стоишь незримо — то и призадумаются, кого им выгоднее над собой поставить.

Юный севастократор слушал советника и, похоже, всё больше уверялся в своей неприязни к выборности власти.

— То мы подумаем. Дело, всё одно, небыстрое. А задачи у нас скорые имаются. Где потребных товаров достать, чтобы зиму пережить?

— У тебя есть золото, государь. Надо самим торговлю вести, — подал голос Олёша.

— В Пасти Дракона Ивашка сидит, — буркнул Устинка. — Этот не пустит. А судов и подавно не даст. Да и плохая пора уже для морских походов.

— До Чосона можно и сушей добраться, — не останавливался Олёша. — Правда, дороги туда нет. Но совсем близко Великая Цин.

— Богдойцы? — изумился Пётр. — Разве это не главные враги Черной Руси?

— Ныне войны нет, государь. Много лет уж нет. Почему бы не учинить торговлю? Рубежи Великой Цин близко, речной путь — удобен. Ну, или есть ещё Северная Юань. Монгольское ханство подальше, но тоже доступно. И вражды меж Русью и ханом Бурни нет. В своё время Сашко Дурной помог тому стать ханом.

Этой истории Пётр ещё не знал. Вернее, не запомнил; Олёша точно ему о том как-то сказывал. Но, видимо, юному царевичу тогда было не до того. А вот ныне — до того.

— Сказывай про Бурни! — повелел севастократор. — И особливо то, как ему помогли…

Рассказ затянулся, у Петра Аексеича была тьма вопросов, а по итогу…

— Отправишься в Степь, Олексий Лександрович. Найдёшь их старшин или самого Бурни-хана и обговоришь торговые вопросы меж нами.

И глупый даос Хун Бяо отправился в негостеприимные монгольские степи с мешочком золотого песка в качестве то ли дара, то ли задатка (мешочка, который жёг ему руки и мешал спать в тех разбойных степях). Месяц у него ушёл на то, чтобы найти в иссохшем травянистом море людей державного склада; чтобы убедить тех людей, что он важный посланник ещё более важного человека; уговорить их помочь ему добраться до ханской ставки…

Степь уже сменила окрас с серо-жёлтого на белый, когда он, наконец, добился своей цели; когда до встречи с ним снизошел сначала какой-то хунтайджи, затем гун — чуть более ближний к свету ханского внимания… И после этого, уже почти достигнув цели, Олёша вдруг бросил всё, потратил остатки песка на найм косматых верблюдов (которые только и могут пройти зимнюю степь) — и устремился назад, на Сунгари.

…– Вернулся? Уже? — Пётр с легкой настороженностью смотрел на изможденное лицо своего советчика.

«Плохого советчика».

— Виделся ли ты с ханом Бурни? Договорился ли о торговле?

— Нет, севастократор. Не успел.

«Посланник я тоже не особо хороший».

— Так, почему ты вернулся? Тебя ограбили в дороге?

— Слава Господу, обошлось. Я был близок к цели, государь. Но в шатрах тамошних вельмож услышал одну новость. И мне показалось, что ты хотел бы о ней услышать. И пораньше.

Пётр встал и заложил руки за спину.

— Ну?

— Хан Бурни вознамерился сам вести переговоры с Русью Черной. Он даже послал своих вестников вперёд и велел им передать, что будет ждать черноруссов у Темноводного.

И Олёша вцепился своим взглядом в глаза царевича. Он молился всем возможным богам, чтобы увидеть в них покой и уверенность. Это значило бы, что с Амура ему тоже передали ту весть. А,стало быть, всё хорошо…

— За спиной моей сговариваются!!! — с искажённым лицом заорал Пётр.

Махнул рукой над столом, сметая кубки. И ясно давая понять: ничего не хорошо. Не сказали черноруссы севастократору о переговорах. Демид не сказал.

«Что же я наделал? — ужаснулся Олёша. — Зачем ему сказал… Но Пётр и так всё узнал бы. Не сейчас, так после. Разве меньше он осерчает? А переговоры уже завершатся. Мало ли, о чём там сговорятся?».

Больше всего на свете сейчас лекарю хотелось перечитать те листочки Дурнова, что отдал он Демиду. Да, он помнил их дословно, но вдруг прикосновение к Сашко даст понимание? Что он, никанец Хун Бяо всё-таки наделал? Спас Россию от Смуты? Или просто перевёз её из Москвы на Черную реку?

— А ты молодец, Олексий! — царевич уже слегка умерил страсти и смотрел твердо и решительно. — Правильно, что бросил всё. Это важнее. Когда хан отправится в Темноводный?

— Не ведаю, Пётр Алексеич, — развёл руками Олёша. — Вызнал то я от людей не самого ближнего круга. И поспешил сюда. Известно, что хан вовсю собирался в путь. Может, уже и выехал…

Пётр принялся яростно измерять палаты своими длиннющими ходулями. Голову наклонил, о чём-то старательно думы думал. Застыл.

— Едем! Сегодня же! — тут же сам метнулся в тяжёлой двери, приоткрыл и рявкнул окольничему. — Николка! Быстро послать за Перепёлой! Пусть в дорогу сбирается.

Ехали долго. Ехали тяжко. Большим крюком — по льдам Сунгари и Амура. Зато дорога почти ровная, лошадки особо не уставали. Поезд из двух крытых коптанов и девяти телег добрался до Темноводного к исходу января. Добрались до великого ледяного поля на слиянии Зеи и Черной реки — и даже заворачивать к Темноводному не стали.

И так всё было видно.

Бурни-хан раскинул огромный стан прямо на южном берегу Амура. Лошадей вокруг — чуть ли не тыща! Видать, и людей — не одна сотня. С перепугу можно даже подумать, что войско пришло осаждать город Темноводный.

Преображенцы заголосили взволнованно, застучали по крыше коптана. Пётр Алексеевич высунул голову из духоты возка, глянул на столпотворение и, ни мигу не сомневаясь, рявкнул:

— Туда правь! — и влез обратно.

Внутри сидели молчаливые советчики. На людолова было тошно смотреть, но Олёша подозревал, что и сам выглядит не лучше. Сам же, выходит, всё заварил. Несколько недель пути по мёрзлому Темноводью ни на золотник не убавили ярую силу царевича. И эта ярая сила влекла их сейчас в самое кубло… Чего? Заговора? А ведь вокруг севастократора всего два плутонга преображенцев.

Чахарцы Бурни-хана тоже издаля заприметили незваных гостей. Свист, вопли, улюлюканье — и вот уже с полсотни всадников принялись нещадно настёгивать своих маленьких, но крепких лошадёнок. Луки ловко вылетали из саадаков, копья со свистом рассекали встречный ветер. В короткий срок монголы взяли поезд в полукольцо и начали угрожающе подступать к преображенцам, тоже повыхватывавшим пищали да востры сабельки.

Тут уже наружу полез Олёша. На совсем слабом монгольском он кричал, что они посланники, что в коптане сидит истинный правитель Руси Чёрной.

— Брат Белого Царя! Брат Белого Царя! — надрывался он, уже не в силах выдать что-то более внятное.

По крайней мере, их не тронули. Дерзкие чахарцы велели всем разоружиться и, хотя бы, сложить оружие в телеги. А севастократора с обоими советчиками, так уж и быть, согласились пропустить к ханской юрте.

О! Та была огромна. Наверняка больше дюжины верблюдов везли войлок для этой юрты. Коренастые, увешанные промёрзлым железом доспехов стражи сначала наотрез отказались пускать царевича внутрь.

— Там сейчас и так не протолкнуться! — хмыкали они.

Но Пётр ярился не на шутку, и Олёша уломал-таки старшего чахарца пройти внутрь и спросить… Ждали долго, зато монгол, вернувшись, сразу откинул полог и бросил:

— Входите!

Внутри юрты оказалось тепло, смурно и крепко воняло потом: людским и конским. Проморгавшись, Олёша и впрямь увидел, что здесь битком. На кошмах сидели все известные ему черноруссы: Ивашка Иванов, Якунька Дуланчонок, западный князь Есиней, оба хана Кундулар и Номхан, Индига, атаман темноводский Бурнос, Сенька Шуйца и, конечно, Большак Демид с братом Муртыги-Маркелом. Были и незнакомые: какой-то тщедушный чернец, пара русских мужиков с бородами по пояс. И еще…

— Туда идите! — тихо велел стражник, указывая на проход в центре, промеж сидящими черноруссами.

Пётр сразу шагнул вперед, не забывая по пути испепелять взглядом сговорщиков. Советчики поспешили следом.

Хана Олёша разглядел сразу. Его кошма была постелена на крутом возвышении, так что Бурни выделялся. Но и не только этим. Такой же смуглый (очень смуглый даже для монгола), он всё-таки сильно изменился со времён давнего похода на Пекин. Роскошные одежды, изобилующие мехами, не могли скрыть почти необъятное брюхо богдыхана Северной Юани. Однако плечи всё равно нависали над расплывшимся животом. Велик и могуч был хан Бурни — это становилось видно с первого взгляда.

Сзади и по бокам хана окружали стражи, ближники, помощники, слуги. Олёша лениво оглядел незнакомые круглые монгольские лица… но на одном вдруг застыл. Толстые губы, которыми хозяин так любил фыркать по лошадиному. Круглые глаза, которые хозяин любил закатывать напоказ. Лишь вислые усы покрыла неотвратимая седина.

— Здравствуй, Удбала, — одними губами прошептал Хун Бяо и невольно улыбнулся.

Он был рад, что ушлый чахарский проводник не пропал, не сгинул в суровой Степи. А даже преуспел. Кажется, он тут за толмача выступает. Кому же, как не ему, столько лет прожившему в Руси Черной.

— Кто таков? — Бурни-хан говорил тяжело, слова его, словно, камни падали на ковры юрты. Причём, он не у самого Петра Алексеича интересовался, а смотрел на сидящих посторонь черноруссов. Царевич зарделся в гневе.

— Это Пётр Алексеич, севас… — начал было Демид, но осёкся, поняв, что произносит бессмысленные слова. — Это младший брат самого Белого Царя всей России, Бурни-хан. Белый царь прислал его сюда, присматривать за Русью Черной.

— Одного прислал? — снисходительно спросил хан. — Знаю-знаю. Рассказали мне, что к вам на Черную реку целое войско приходило. Войско пришло, а свары не было. Теперь понимаю.

Он наконец перевел взгляд своих чёрных глаз на севастократора.

— Будь гостем в моем шатре, брат Белого Царя. Я бесконечно рад нашей встрече, — и Бурни указал рукой куда-то далеко в левый край юрты, где ещё оставалась свободная кошма.

Пётр ненадолго застыл деревянным истуканом…

— И ты будь гостем на моей земле, хан, — кивнул он головой и спокойно прошел в угол.

Бурни выслушал перевод слов царевича, как-то странно хрюкнул и растёкся в улыбке. Потом что-то тихо бросил своим ближникам — и монголы громогласно заржали. И снова богдыхан Северной Юани поворотился к старым гостям.

— Не знал я о брате Белого Царя… Но тем лучше! Пришла пора рассказать вам думы мои. Хорошо, что все ответили на мой зов — не придется повторять.

Олёша насторожился и невольно переглянулся с Перепёлой. Что-то сговор какой-то очень странный выходил. И, кажется, все собравшиеся в юрте черноруссы знают о предстоящем не больше севастократора.

— Чахарская Орда, вся Северная Юань издавна была дружна с Черной Русью. Если отдельные нойоны на службе у проклятых Айсиньгёро и убивали ваших людей, то мои люди такого никогда не делали. Так ли оно, дорогие гости?

Черноруссы вразнобой кивали. Да, грабили монголы амурские земли и не раз. Но всегда они были на службе маньчжуров.

— Наша дружба крепка, друзья всегда помогают дуг другу. И вот я пришел помочь вам. Времена меняются… И всем необходимо меняться вместе с ними. Не знаю, что вам известно о делах на далеком юге… Но там война окончательно угасает. Хунхуа, император Чжоу, совсем не жаждет войны. Нет в нём жилы воина, как у его дела. Сдаётся мне, скоро широкая Янцзы станет окончательной и нерушимой границей между Чжоу и Цин. А главное — мирной границей. Понимаете, черноруссы, к чему это приведёт?

Тишина. Но по лицам ясно читалось: черноруссы понимали. И всё же Бурни-хан решил сам всё в красках расписать.

— Восемь Знамён двинутся на север. Я думал, что Небо даст нам сил покончить с проклятым Канси. Но никто не ведает воли Неба… Северная Юань не боится восьмизнаменников! Они бессильны одолеть нас в бескрайней степи… Хотя, кажется, придётся оставить мечты вернуть нашу Северную столицу — Ханбалык.

И теперь Бурни перешёл к главному.

— Однако у империи Цин есть другой враг. Более давний. И более злой… Вы. Черная Русь стоит очень далеко, но маньчжуры доберутся до вас. Рано или поздно. А потому! — богдыхан встал; весь в мехах он казался бочкой на ногах. — Я предлагаю вам свою помощь и дружбу! Придите под руку мою, и я дам вам защиту! И от маньчжуров, — монгол бросил взгляд налево и добавил значительнее. — И от любых других врагов! Будьте верны мне — и Русь Черная не исчезнет.

Черноруссы зашумели! Кто-то даже вскочил со своих мест. Олёша тоже задохнулся от волнения. Вот тебе и сговор!

— Неволишь нас, хан⁈ — выкрикнул злой, как чёрт, Индига.

— Не неволю! — махнул рукой Бурни. — Предлагаю помощь и защиту. Я много знаю. Знаю, сколько на Черной реке людей, и каковы ваши силы. Знаю, что вы не выстоите. Ни против маньчжуров, ни против России, ни против Чосона даже. И против Чахарской Орды не выстоите.

— Многие тако рекли! — выкрикнул кто-то из задов. — Теперь раков на дне Черной реки кормят!

— Погоди-ка! — это, наконец, подал голос Демид. — Не выстоим против Орды? Это ты нам грозишь, что ли, хан?

— Не грожу, — улыбнулся Бурни. — Зачем мне воевать с друзьями? Я просто предлагаю идти под мою руку. Станем сильнее. Мы — Степь, вы — Лес. Нам нечего делить, мы ничего друг у друга не отнимем. Просто признайте власть богдыханову, дайте мне выход и помогайте ратной силой.

— Больно кривая дружба выходит.

Это уже Злой Дед голос подал.

— Слыхал ли ты, хан, байку про вершки и корешки? Нет? Жаль! Я-тко думаю, лучше б нам повременить тебе всю репу отдавать, да ботвой питаться. Ты нам славно всё расписал. Токмо пойдут ли восьмизнаменники на север? А ежели пойдут, то к нам или к тебе? И доберутся ли вообще до наших-то лесов? Многовато вопросов, хан! Слишком много, чтобы все корешки тебе отдавать.

Богдыхан раздул ноздри. А те у него и так были немалые.

— Я протянул вам руку дружбы, а вы в нее плюёте? Видно, и впрямь вы уверились, что сможете противостоять мощи Северной Юани! Так вы её узрите!

— Ах, ты грозишь нам…

— Тихааа!

Глотка у севастократора лужёная. Шум не смолк сразу, а прижал уши, как настороженный заяц. И пока гвалт стихал, юный царевич встал во весь свой рост и шагнул прямо к богдыхану. Худой, нескладный, он всё ж таки оказался выше Бурни, даже стоящего на возвышении.

— Послушай-ка теперь меня, Бурни-хан.

И началось!