Данные социологических опросов населения на тему «Как идет перестройка?», проводившихся ВЦИОМ, из года в год показывали нарастание внутренних противоречий, причем все больший вес среди них занимали именно социально-классовые. Так, в 1989 г. по сравнению с 1988 г. уменьшилось число респондентов, видевших причину возникающих трудностей в «засилье бюрократов» (с 41,4 до 39,1 %), зато увеличилось число тех, кто называл причинами коррупцию, пьянство, спекуляцию, воровство, т. е. проявления мелкобуржуазной стихии (с 56,8 до 58,5 %). А 35,9 % опрошенных отметили впервые появившийся в опросе такой фактор, как влияние мафии и организованной преступности. Также уменьшилось число респондентов, полагающих, что от идущих в обществе перемен в первую очередь выигрывают крестьяне (с 6,9 до 4,9 %), рабочий класс (с 7,1 до 5,7 %) и интеллигенция (с 3,6 до 2,0 %). Зато стало больше тех, кто к выигрывающим от перестройки отнес руководящих работников (с 8,3 до 18,3 %), кооператоров и вообще частников (с 53,2 до 58,7 %), а также махинаторов и жуликов (с 20,7 до 38,7 %)[467].

Таким образом, реальность расходилась с утверждениями официальной пропаганды о том, что главным тормозом на пути реформ являлись главным образом консерватизм и корыстные интересы управленческого аппарата. Но партия давно отказалась от классового подхода к анализу развития советского общества. Вместо глубокого анализа социальной неоднородности и противоречивости советского общества, социальной структуры власти, в которой были представлены и противоборствовали противоположные взгляды, идеи и интересы, вплоть до антисоветских, партийное руководство и партийная теоретическая мысль скатились на анархистские позиции, а то и прямые заимствования из буржуазных политических систем.

С точки зрения официальной идеологии, в стране строящегося коммунизма не могло быть классовых противоречий. И уж тем более каких-либо «пережитков капитализма» или даже совершенно архаичных, доиндустриальных. «Мы же сейчас подготовлены политически, опытом жизни в социалистическом обществе, — успокаивал советских людей М. Горбачев в начале перестройки. — Мы же пришли к этому этапу перестройки не откуда-то — разъединенными, придерживающимися различных идеологий, различных ценностей, политических взглядов, мы все — поколения социалистического периода, и наш главный капитал сформировался здесь. И надо этот капитал использовать. Может быть, это самая уникальная возможность. Такой сплоченностью располагает единственное общество в мире, каким является Советский Союз»[468].

Но провозглашение общедемократических принципов на практике приводило сначала к противопоставлению интересов различных групп и институтов советского общества, затем усилению их противоречий и конфликтности, перераставших в открытую непримиримую борьбу. Реформаторское крыло, разрабатывавшее проект политической реформы, недооценило социальные противоречия советского общества. Так, выступая на совещании в ЦК КПСС по вопросам подготовки и проведения выборов народных депутатов СССР 21 декабря 1988 г., член Политбюро и секретарь ЦК КПСС В. А. Медведев призывал партийные организации на местах при проведении идеологической работы «способствовать не усилению разногласий, не выпячиванию противоречий, а консолидации всех сил общества, выступающих за перестройку и обновление»[469].

Ошибка здесь состояла в том, что нельзя было идти на внедрение принципа альтернативности при выдвижении кандидатов, предвыборных программ, ожидая, что между ними не может быть серьезных разногласий и противоречий. Как это ни парадоксально, горбачевское окружение, поощряя альтернативность, само оставалось в рамках безальтернативного мышления. Вместо того чтобы четко делать выбор в пользу одной альтернативы и требовать от партии единства действий в отношении этой альтернативы и консолидироваться против других альтернатив, было заявлено о самоценности каждой из них и равнозначности их друг другу. Поэтому партийным организациям на местах хотя и предлагалось «учесть имеющийся опыт», но при этом предоставлялось «больше свободы в выборе средств и форм идеологической работы в предвыборный период», предлагалось «не навязывать для всех одну и ту же рекомендацию»[470].

На этом же совещании с инструктивным докладом выступил кандидат в члены Политбюро, секретарь ЦК КПСС Г. П. Разумовский[471]. По мнению Г. П. Разумовского, избирательная кампания — это «незаменимый стимулятор демократии», «возможность широко вовлечь миллионы людей в активный политический процесс». Таким образом, вновь между социализмом и общедемократическим движением масс ставился знак равенства. Поскольку «каждый демократический шаг поднимет из глубин народа целый поток встречной инициативы», было «важно сразу же поставить дело так, чтобы эта борьба велась в рамках социалистической морали, на принципах уважения чести и достоинства каждого советского человека». Таким образом, партийное руководство заботило только то, что на выборах те или иные кандидаты могут отступать от норм нравственности. Вот такое представление о политике как о борьбе нравственных и безнравственных людей предъявлялось первым секретарям, которым предстояло заниматься выдвижением кандидатов, организационной, идеологической работой на выборах.

Г. П. Разумовский предупреждал секретарей, что «будут ситуации, когда партийным организациям придется, проявляя такт, следить лишь за этической стороной избирательной кампании». Фактически это означало принижение идеологической и политической сторон предстоящей кампании, обезоруживало партийные организации перед возможными столкновениями не только на идейно-политической почве, но и, что более существенно, на социальной. Последнее отметалось сразу. «Неприемлемо противопоставление так называемым „официальным“ кандидатам кандидатов якобы от „народа“», — инструктировал Г. П. Разумовский. Очевидно, что такого противопоставления не случилось бы, если бы партийные органы целиком взяли на себя функции по выдвижению, ведению кандидатов и организации за них голосования. Но это означало бы взятие на себя аппаратом определенных функций регламентации избирательного процесса. А это значило бы навлечь на себя упреки критиков «командно-административной системы», против которой, как объявлялось, и затевалась политика демократизации.

Все это могло привести вообще к дистанцированию партийных комитетов от всякого «официального» выдвижения, «официальной» поддержки (во всяком случае, открытой) строго определенных кандидатов, подталкивало к работе со всеми кандидатами (в том числе с самовыдвиженцами), что еще более размывало идейное ядро партийности, порождало идейную всеядность, неразборчивость, страх навлечь на себя гнев «народа». Партия пасовала перед беспартийностью масс, делая вынужденно ставку не на наиболее идейно выдержанных кандидатов, а на наиболее популярных среди массы избирателей. При этом партийным комитетам просто физически не удалось бы в равной мере уделить внимание всем кандидатам. А поскольку не удалось бы обеспечить равных условий, а главное, возможностей для всех кандидатов, неизбежно началось бы их противопоставление, чего так хотелось избежать М. С. Горбачеву и его окружению.

«Если раньше партия до мелочей опекала предвыборный процесс, — пишет в своих мемуарах Е. Лигачев, — то теперь, при переходе к альтернативным выборам, она <…> почти полностью отстранилась от участия в политической борьбе. Это было поразительно! Во всех странах развитой демократии именно в предвыборный период, когда нарастают острота, накал борьбы, происходит активизация партийных структур. У нас же случилось наоборот!»[472] По воспоминаниям бывшего руководителя московской парторганизации Ю. А. Прокофьева, «когда готовили выборы, орготдел и отдел пропаганды и агитации ЦК запрещали партийным органам вмешиваться в подготовку выборов, мотивируя тем, что „у нас одна партия, и наш народ сознательный“»[473].

К этому фактически подталкивало партийные комитеты на местах само Политбюро устами Г. П. Разумовского: «Идти не от цифры, а от живых людей, советоваться с народом, знать настроения коллективов, различных общественных групп — такой путь демократичен, понятен, эффективен». Отказ от разнарядок, которые почему-то однозначно были отождествлены с формализмом, был понят как отказ от регламентации вообще. Имея в виду последнюю отчетно-выборную кампанию в партии, Г. П. Разумовский заявлял: «Мы убедились, что отсутствие регламентации сделало выборы более естественными, живыми, состязательными». Поскольку без какой-либо регламентации не ведется никакая деятельность, подобные установки подталкивали партийные организации к самодеятельности, стихийности в таком важном политическом мероприятии, как выборы народных депутатов. Причем заранее еще не избранные депутаты объявлялись достойными, поскольку якобы «сама жизнь расставит все по своим местам». Г. П. Разумовский выражал уверенность, что в новом депутатском корпусе будут депутаты из рабочих, колхозников, интеллигенции, женщины, молодежь, коммунисты и беспартийные и т. д.

Такая позиция логично вытекала из основного идеологического постулата об «общенародном социалистическом государстве». Значит, в органах власти должен быть представлен весь народ. Но такого не было и нет ни в одной стране мира, даже там, где действуют те или иные более менее регламентированные системы пропорционального представительства. Ни в одной стране, кроме тех, где правящие компартии брали на себя функцию регулирования социального состава выборных органов власти, не было и нет системы политического представительства ВСЕХ классов и социальных групп в соответствии с их долей в структуре населения. Нигде и никогда, при любой системе, ограниченного или «широкого представительства республик, краев, областей, наций и народностей, общественных организаций», представительные органы власти не объединяли «людей, умеющих отражать общенародные интересы» в классово разделенном обществе. Таким образом, демократия была понята инициаторами политической реформы анархически, что неизбежно должно было усилить процессы размежевания в советском обществе.

Уже первая выборная кампания 1989 г. свидетельствовала об усилении тенденции противопоставления и взаимного отчуждения различных групп общества: рабочие не голосовали за рабочих, а интеллигенция — за интеллигенцию. Одни руководители состязались с другими, одни группы интеллигенции с другими группами интеллигенции, одни кандидаты-рабочие с другими кандидатами-рабочими и т. д. по нарастающей. Вопрос о соответствии депутатского корпуса социальной структуре общества уже не возникал. В своих воспоминаниях о «рождении советского парламента» А. Собчак так описывает этот момент предвыборной борьбы: «Балтиец явно наберет куда больше очков. Он говорит неловко, но прямо: я, мол, за рабочих, я буду защищать их интересы, я считаю, что интересы рабочих должны защищать рабочие, а всякие профессора не знают, как рабочие живут»[474].

Выборы со всей ясностью показали мнимость провозглашавшегося «идейно-политического и морального единства советского общества». Конечно, это еще не было четким осознанным проявлением классового сознания, но обозначало тенденцию размежевания уже не только по идейным основаниям, но и по социальному признаку: по принадлежности человека, кандидата на высшие выборные должности к определенному социальному слою. Кого поддерживать в этой борьбе: рабочего или профессора, тем более если они оба коммунисты, тем более если провозглашается «общенародный» характер советского государства?

Дезориентировало то, что подавляющее большинство кандидатов были членами партии. После выборов в Политбюро даже возобладала точка зрения, что они стали безусловной победой партии, поскольку более 80 % избранных были членами КПСС, что существенно превышало численность коммунистов в прежнем составе Верховного Совета СССР[475]. Однако, как показали последующие события, это была не победа партии, а шаг к ее поражению и отлучению от власти руками… самих коммунистов.

Во-первых, такое представительство членов партии в высшем законодательном органе вело к отчуждению основной массы беспартийных от власти, что противоречило марксизму-ленинизму, провозглашавшему идеалом участие каждого трудящихся в делах управления социалистической республикой. Во-вторых, партия теперь могла рассматриваться как едва ли не единственный канал политической мобильности, позволяющий общественно активным гражданам рассчитывать на прохождение в народные депутаты. В-третьих, депутаты, обязанные своему продвижению партийным комитетам (а выдвинутые от общественных организаций — тем более), оказывались наиболее подверженными колебаниям партийного курса, бездумно «во имя консенсуса» следуя всем новациям горбачевских реформаторов.

Парадокс ситуации состоял в том, что в условиях однопартийной системы КПСС соперничать было не с кем. Поэтому коммунистам приходилось конкурировать друг с другом во имя принципа альтернативности. Многие депутаты-коммунисты, поскольку их не выдвигали, за них не боролись собственные партийные организации, а предвыборная программа была основана на их личных воззрениях, считали, что никакими обязательствами перед партией они не связаны. Многие из них не желали поддерживать (прямо или скрытно) публиковавшиеся предвыборные платформы областных, районных, городских парторганизаций. Понятно, что в достаточно жестких условиях предвыборной конкуренции требования партийной программы и устава уступали интересам иного порядка, что еще более подрывало дисциплину и единство партии.

На выборах все большую роль играли не социальное положение кандидата и его партийная принадлежность, а умение подать себя в выгодном свете и говорить избирателям то, что они хотели услышать. Факт же принадлежности к КПСС мог даже дискредитировать кандидата. Так, по данным Института социологии АН СССР, при выборе избиратели руководствовались: привлекательностью избирательной программы (40 % опрошенных), личными качествами кандидата (36 %). Но вместе с тем немало людей (19 %) выбирали конкретного кандидата потому, что он не был членом партии[476].

Многих кандидатов в депутаты вычеркивали из бюллетеней только «за должность». Негативное отношение к партийному аппарату в 1990 г. стало своеобразным стереотипом мышления, так как такое отношение воспринималось априорно, без подтверждения личным опытом общения. По данным социологов АОН, только 10–12 % опрошенных избирателей имели личные или деловые контакты с работниками партийных органов, а 9/10 беспартийных трудящихся получали сведения о них только через средства массовой информации, в которых преобладали публикации и передачи критической направленности по отношению к партийным руководителям[477].

Поэтому подавляющее большинство мандатов, доставшихся коммунистам, не служит показателем победы КПСС на выборах, так как избиратели, как показали опросы общественного мнения, голосовали за конкретного кандидата, не придавая особого значения его партийной принадлежности. Немаловажное значение имел и тот факт, что депутаты с партийным билетом далеко не были едины в своих взглядах, а чем выше был ранг партийного работника, тем большей становилась вероятность его неизбрания.

Тем не менее выиграть в этой борьбе могли кандидаты, наиболее близко стоящие к организационным и материальным ресурсам, к механизмам их перераспределения или заручившиеся поддержкой тех, кто ими обладал и распоряжался. Такую функцию «просеивания» кандидатов в ходе избирательной кампании 1989 г. могли выполнять окружные собрания, а потому дальнейшая борьба во многом зависела от их представительности. Состав участников окружного предвыборного собрания формировался по трем разным квотам: от трудовых коллективов, выдвинувших кандидатов, от трудовых коллективов, не выдвигавших кандидатов, и от населения. При этом у трудовых коллективов, выдвинувших кандидатов, квота была наиболее высокой. Бо́льшая часть кандидатов была сконцентрирована в округах, где было много предприятий и организаций. Тем самым кандидаты, выдвинутые трудовыми коллективами нескольких предприятий, получали заметное преимущество.

Таким образом, состав окружных собраний зачастую не отражал фактического состава избирателей. Как сообщал, например, в ЦК КПСС секретарь Пермского обкома партии Б. Демин, количество рабочих на окружных собраниях не превышало 20–25 %. Бывало и так, что советы трудовых коллективов делегировали своих представителей на окружные собрания по принципу: «кто посвободнее на работе»[478]. Поскольку предвыборная агитация происходила без отрыва от основного места работы, трудно было подобрать и организовать деятельность доверенных лиц кандидатов.

Наиболее сложным было выдвижение собраниями по месту жительства. Для их организации требовалась инициатива либо самой избирательной комиссии, либо органа общественной самодеятельности населения. Например, в Тюменской области не состоялось ни одного собрания по месту жительства для выдвижения кандидатов в народные депутаты СССР. Там, где собрания избирателей по месту жительства все-таки состоялись, большого влияния на ход избирательной кампании они не имели. Самостоятельного выдвижения эти собрания не производили, а лишь обсуждали кандидатуры, выдвинутые заранее в трудовых коллективах. В Омске прошло всего два таких собрания. Основной причиной непопулярности такой формы выдвижения объявлялось отсутствие организаций общественной самодеятельности по месту жительства[479].

Выборы делегатов от населения проходили в рабочее время, что затрудняло участие в них работающих жителей, зачастую их проводили руководители коммунальных служб и ветеранских организаций. Лишь в очень небольшом числе округов предвыборные собрания откликались на призыв демократической общественности — представить к регистрации всех выдвинутых кандидатов, т. е. отказаться от роли фильтра и не лишать граждан возможности самим сделать выбор[480].

Очевидно, что по мере разгосударствления собственности, коммерциализации деятельности организаций, особенно тех, в чьих помещениях могли бы собираться избиратели, а тем более после приватизации, реализовать свое право на выдвижение, агитацию или отзыв депутата стало бы еще сложнее. Таким образом, даже выборы от трудовых коллективов не давали автоматического роста рабочей прослойки в представительных органах власти.

Надо отметить, что чем более высокой была степень конкурентности, тем меньше было шансов на выборах у кандидатов из рабочих и крестьян. Так, на российских выборах 1990 г. степень конкурентности была значительно выше, чем на союзных выборах годом ранее. На этапе выдвижения кандидатов в народные депутаты СССР около 190 избирательных округов оказались безальтернативными, после проведения окружных предвыборных собраний число безальтернативных округов увеличилось до 384. Ко дню голосования это число возросло до 399 (около 27 %). В большинстве округов (952) конкурировали всего по два кандидата. Всего по 750 территориальным округам баллотировался 1431 кандидат, по 750 национально-территориальным — 1419 кандидатов[481]. На 1068 мандатов российских депутатов баллотировались 6705 кандидатов (в среднем 6,3 кандидата на один мандат). Безальтернативных округов было всего 33[482]. В результате рабочих и крестьян среди народных депутатов стало еще меньше.

Дело не только в их низкой политической конкурентоспособности. Просто российские выборы происходили тогда, когда уже не было статьи в Конституции СССР о «руководящей и направляющей роли КПСС», поэтому и роль партийных комитетов в организации и проведении предвыборной кампании объективно уже не могла быть той, что еще годом ранее. Да и механизм окружных предвыборных собраний во время российских выборов уже не применялся.

Это доказывает, что без своей классовой партии рабочий класс не просто теряет власть, но утрачивает сколько-нибудь значимое политическое представительство своих интересов. Его представительство, пропорциональное доле в населении и экономической роли, могло обеспечиваться правящей партией, которая посредством разнарядок регулировала состав представительных органов, да еще при этом сохраняла собственное единство. А оно в это время уже трещало по швам. «Все мы, члены Политбюро, недооценили в тот период складывавшуюся обстановку. Шла напряженная, первая в нашей жизни альтернативная предвыборная борьба, а нам внушали: потише, потише…» — сокрушался впоследствии Е. Лигачев[483].

Вразрез с принципом свободных, прямых и равных выборов были избраны в 1989 г. 750 народных депутатов СССР от общественных организаций. По 100 депутатов избирались от 19-миллионной КПСС, от 26-миллионного комсомола и от почти 200 миллионов членов профсоюзов. Члены руководящих органов этих организаций получали возможность неоднократного голосования во время выборов. В то время как трудящиеся получали возможность голосовать только однажды и только по месту жительства. По признанию М. С. Горбачева, было опасение, что иначе оказались бы забаллотированными некоторые члены тогдашнего партийного руководства. Был, как сейчас выясняется, и другой замысел: те самые 100 депутатов, избранные по партийному списку, и должны были представлять партию как общественную организацию[484].

Фактически, ратуя за «консолидацию», авторы политической реформы наносили удар по партии путем противопоставления одних групп коммунистов другим. Это противопоставление с каждым съездом народных депутатов, с каждой сессией Верховного Совета только углублялось и переросло в непримиримую борьбу между разными фракциями членов партии в Советах.

Были ли замечены признаки нарастающего социального раскола? Да. Но акцент поначалу делался не на это, а на действительный общедемократический подъем в стране. Так, в письме ЦК КПСС «К партийным организациям, ко всем коммунистам» (сентябрь 1989 г.) говорилось: «Перестройка пошла вглубь, главное ее достижение — это сам распрямившийся народ, преодоление апатии и отчужденности, неизмеримо возросшая активность советского человека»[485]. В то же время отмечалась и негативная тенденция: «Многие партийные организации утратили политическую инициативу, замкнулись в себе вместо того, чтобы включиться и возглавить широкий демократический процесс»[486]. Важно было понять причины этого.

А дело заключалось в том, что этот процесс действительно активизировал разные группы общества, позволил заявить о себе разным позициям и интересам, в том числе и взаимоисключающим. Как должна была реагировать на это партия, если в действительности шел раскол, а из центра спускались установки не допускать противопоставления, нарушения единства, т. е. того, что побуждало усомниться в том, в какой мере новый депутатский корпус может отражать «общенародные интересы»? Естественно, что партийные комитеты, непосредственно втянутые в разворачивающуюся борьбу на выборах, введенные в заблуждение поступающими «сверху» установками, порой просто не знали, как действовать в конфликтных ситуациях, как реагировать на те или иные звучащие позиции, пытались либо сглаживать возникающие противоречия, либо устраняться от них. Потому и констатировалось в письме ЦК, что у партийных организаций «появилась своего рода массобоязнь»[487].

Становилось очевидным, что одним словом «демократия» идущие в обществе процессы размежевания не объяснишь. Объяснение же их с точки зрения классовой, как порожденных легализацией разных социально окрашенных форм демократии — рабочей, крестьянской и буржуазной было немыслимым, ибо от классового подхода как инструмента политики в советском обществе партия давно уже отказалась.

Поскольку «решающее значение», по Горбачеву, «имеет уровень демократизации общества, формирования всех его структур»[488], в Советы, в партию и в профсоюзы предлагалось включать «те силы, которые выявились в острых ситуациях, которые способны и выражать, и вместе с тем держать обстановку, брать на себя ответственность»[489]. Под ними можно было понимать сколь угодно широкий перечень: и самодеятельные объединения граждан по месту жительства, и структуры рабочего движения, и предпринимательские союзы.

Горбачев, судя по его мемуарам, был доволен результатами кампании, потому что «свободные выборы открыли много новых интересных людей, прояснили позиции социальных слоев, о которых, оказалось, у нас были весьма превратные представления»[490]. Выступая на Политбюро, Горбачев заявил, что «мы выиграли крупную политическую кампанию», назвал выборы крупным шагом в развитии «политической активности общества»[491].

Но в ЦК КПСС шли и другие сигналы. По свидетельству В. И. Воротникова, председатель избирательной комиссии по выборам в народные депутаты СССР от КПСС В. А. Коптюг, информируя ЦК об откликах и письмах о встречах с кандидатами от КПСС в трудовых коллективах, отметил проявившееся в них недовольство тем, что «в списке кандидатов мало рабочих, много творческих работников». Горбачев согласился: да, «потеснили рабочих и крестьян». Он назвал это «уроком на будущее»[492]. На фоне всеобщей политизации населения это обстоятельство тогда Горбачева еще не сильно волновало. Хотя уже вскоре на съездах народных депутатов СССР разгорятся дебаты о необходимости возвращения к квотам для гарантированного представительства различных социальных групп общества.

Выборы впервые продемонстрировали политическую активность так называемых технократических групп, руководителей предприятий, отраслевых министерств. Некоторые директора-кандидаты даже свозили своих работников на встречи с избирателями и окружные собрания. Выборы ясно показывали, от кого к кому начали переходить механизмы воздействия на их ход. Само существование людей, приходящих на голосование, зависело в СССР от руководителей предприятий, особенно градообразующих и сельскохозяйственных. «Голосование за директорат — это голосование двух типов, — пишут В. Амелин и К. Пинчук. — Во-первых, это рациональное голосование. От представительного органа власти избиратели ждут улучшения своего материального положения и выбирают туда руководителей, известных своими реальными достижениями. Но это и зависимое голосование. Сельские жители избирают директора совхоза потому, что в противном случае жизнь на селе остановится: не дадут технику, чтобы вспахать огород, подвезти дрова на зиму, сено с сенокоса и т. п.»[493].

Определяющей стала тенденция подрыва монопольного влияния партийного аппарата, проявления новых структур (в первую очередь предприятий и многочисленных неформальных общественных объединений). Многие руководители партийных комитетов после неизбрания депутатами, что влекло за собой обычно отставку с партийного поста, были вынуждены пойти на предприятия обычными работниками (а дальше все зависело от их карьерных возможностей внутри предприятий, отношений с их руководством и новыми собственниками).

Ослабление политической функции правящей партии означало усиление тенденции корпоративизации политического процесса, т. е. повышение политической роли руководителей предприятий. Между ними тоже началась политическая конкуренция (особенно в тех округах, где находились крупные или градообразующие предприятия). Время частных собственников — владельцев предприятий, от которых зависело бы развитие территорий, еще не пришло. Но, как показало дальнейшее развитие событий, активность этой группы избранных депутатов могла быть и была направлена на создание предпосылок приватизации государственной собственности. Тем самым в полной мере подтверждался марксовский вывод: «Буржуазия не может завоевать себе господства, не заручившись предварительно союзником в лице всего народа, не выступая поэтому в более или менее демократическом духе»[494].

Выборы 1989 г. обозначили тенденцию вымывания рабоче-крестьянской прослойки депутатов. Она была замечена, если не высшим партийным руководством, то в регионах, отвечавших непосредственно за реализацию политической реформы, точно. Газета «Советская культура» приводила слова одного из секретарей райкомов: «Рабочие сейчас поняли, что их обманули»[495].

«Места рабочих и крестьян, составлявших в прошлом почти половину Верховного Совета, также перераспределились, — констатировали первые исследователи нового состава депутатского корпуса А. Назимова и В. Шейнис. — При этом меньшая их часть перешла к рядовым, не занимающим административных постов интеллигентам, большая — в нижний эшелон управления: от колхозников — к председателям колхозов, от промышленных рабочих — к начальникам цехов и участков. Но, сократившись в числе, депутатские группы рабочих и колхозников все равно будут принадлежать к самым крупным на съезде»[496].

На 1500 депутатских мандатов в избирательных округах было выдвинуто свыше 7500 кандидатов. 33 % выдвинутых — рабочие и колхозники, — сообщал журнал «Новое время»[497]. По архивным данным, в ходе кампании по выдвижению кандидатов в народные депутаты СССР по 1500 территориальным и национально-территориальным округам было выдвинуто более 7300 кандидатов. Рабочих среди них оказалось 1700 человек (23,6 %), колхозников — 650 (8,9 %). Причем 140 рабочих и 91 колхозник были выдвинуты по спискам общественных организаций[498].

Выборы показали, насколько не соответствует объективной реальности лозунг о «все возрастающей роли рабочего класса в коммунистическом строительстве». Представительство рабочих и крестьян в органах власти СССР обеспечивалось только тем, что КПСС регулировала социальный и национальный, а также половой и возрастной, образовательный и профессиональный состав Советов всех уровней. Как известно, на первый Всесоюзный съезд Советов (1922 г.) было избрано 2215 делегатов. В составе делегатов съезда рабочие составляли 44,4 %, крестьяне — 26,8 %, служащие и интеллигенция — 28,8 %. Среди членов ЦИК рабочие составляли 46,2 %, крестьяне — 13,6 %, служащие и интеллигенция — 40,2 %[499]. А в составе Съезда народных депутатов СССР рабочие и рядовые колхозники составляют лишь 23,7 %, а в составе Верховного Совета СССР из 542 депутатов — 115 рабочих и 29 колхозников (21,2 и 5,4 % соответственно)[500].

Если в 1984 г. в Верховном Совете СССР было 35,1 % рабочих, то среди народных депутатов СССР, избранных в 1989 г., их стало 18,4 %. На Украине и в Белоруссии представительство рабочих и колхозников в высших республиканских органах власти снизилось почти в пять раз, в РСФСР — в восемь раз и составило лишь 6,4 % от общего числа народных депутатов России[501]. В годы перестройки рабочий класс массово покидает партию. Но этот уход рабочих, в отличие от слоя интеллигенции и руководителей, не компенсируется адекватным представительством в Советах. Так, из 1068 народных депутатов РСФСР, избранных в 1990 г., только 60 были рабочими (5,6 %). А в московский Совет народных депутатов в 1990 г. из 463 депутатов рабочих было избрано всего 12 (2 %)[502].

Как видим, с каждыми выборами представительство рабочих и крестьян в советских органах власти сокращалось. Причем чем выше был уровень выборных органов, тем меньше избиралось рабочих и крестьян. Это не могло не привести к сужению политического кругозора, уровня политических притязаний как избирателей — крестьян и рабочих, так и избранных из этой среды депутатов, подстегивало их уход в частную жизнь. Трудящиеся замыкались на местных проблемах, снижалась их общественная активность, исчезало ощущение классовой общности. Этим можно объяснить высокую долю региональных руководителей в депутатском корпусе, что соответствовало растущим ожиданиям избирателей на отстаивание прежде всего местных интересов.

Политическое представительство переставало рассматриваться как элемент и условие самоидентификации класса. Кроме того, региональные руководители могли использовать эти местнические умонастроения для повышения собственного авторитета. «Руководители предприятий, как правило, известные в своих регионах люди. В 1990 г. от результатов их деятельности зависело материальное благосостояние и решение социальных проблем. Зарплата, квартира, медицинское обслуживание было под контролем руководителей предприятий. Эти люди производили и контролировали реальные материальные блага и зарекомендовали себя как опытные и пользующиеся уважением персоналии»[503] — пишут В. Амелин и К. Пинчук.

Нельзя сказать, что эта ситуация не тревожила высшее руководство страны. В беседе с рабочими объединения «Ижорский завод» в Ленинграде 11 июля 1989 г. М. С. Горбачев подчеркивал необходимость «извлечь урок из прошедшей выборной кампании, когда наши производственные коллективы оказались в ряде случаев как бы отодвинутыми от демократических процессов». Он призывал «внимательно рассматривать» мнения трудовых коллективов о выдвижении кандидатов в депутаты[504]. «Нельзя, чтобы в стране сложилось так: одни управляют, другие работают», — говорил Горбачев рабочим, подмечая нарастание противоречий между управленческим аппаратом и трудящимися. Чтобы его преодолеть, он призывал производственные коллективы выдвигать «и рабочих, и инженеров, и хозяйственные кадры»[505].

С этого времени во всех документах, касающихся Советов и избрания народных депутатов, повторялась установка партийным организациям заниматься подготовкой к будущим выборам, обратив внимание на подбор и обучение кандидатов, особенно из числа рабочих и крестьян. На какое-то время в КПСС возобладала иллюзия, что парламентская система способна обеспечить адекватное представительство этого класса.

Однако развитие ситуации пошло в ином направлении. В постановлении Российского бюро ЦК КПСС «О ходе избирательной кампании в РСФСР по выборам народных депутатов в республиканские и местные Советы» от 15 января 1990 г. отмечалось, что «в абсолютном большинстве кандидатами названы люди, не работавшие в Советах последнего созыва». Однако «партийные комитеты недостаточно настойчиво вели работу по выдвижению кандидатами в народные депутаты РСФСР рабочих, крестьян, женщин, молодежи, а в ряде случаев пустили эту работу на самотек»[506].

На заседании Политбюро 22 марта 1990 г. при обсуждении результатов выборной кампании в РСФСР у некоторых членов даже проявились панические настроения. Наиболее высокой в депутатском корпусе 1990 г. оказалась доля директората (29,3 %), интеллигенции (23,1 %) и региональных руководителей (19,9 %)[507]. К резкому сокращению представительства рабочих и крестьян среди народных депутатов РСФСР, по свидетельству В. И. Воротникова, Горбачев отнесся как к «неожиданному удару»[508]. «Мы бросили рабочих и крестьян», — говорил другой член Политбюро И. Фролов[509].

Понимание, что нарастание отчуждения трудящихся от власти никак не вяжется с провозглашаемой политикой демократизации, вынуждало партийное руководство делать резкие заявления. Так, объединенный пленум ЦК КПСС и ЦКК КПСС 25 апреля 1991 г., назвав Советы «основой народовластия», выступил против «отстранения от непосредственного участия в представительных органах в центре и на местах трудящихся, многочисленных групп населения». Пленум констатировал отсутствие «должной партийной поддержки» кандидатов в депутаты — рабочих и крестьян. Предлагалось активнее выдвигать из их рядов «умнейших людей, способных быстро овладевать навыками парламентской работы»[510]. За две недели до Пленума Секретариат ЦК КПСС предписал создавать в каждом горкоме и райкоме партии группы из 10–20 рабочих и крестьян, которых «после соответствующей подготовки» в партийных учебных заведениях или на курсах можно было бы выдвигать в качестве кандидатов на выборах в Советы[511].

Постановление Политбюро ЦК КПСС 3 июня 1991 г. «О работе коммунистов в Советах народных депутатов» призывало «всемерно способствовать становлению Советов, которые могли бы эффективно осуществлять власть в интересах большинства»[512]. Политбюро выступило против навязывания обществу идеи «десоветизации», что, по его мнению, означало на деле «отчуждение от власти широких слоев трудящихся: рабочих, крестьян, интеллигенции»[513]. В постановлении не было понимания того, что именно «советизация» (т. е. передача всей полноты власти Советам, избираемым на принципах всеобщего избирательного права, конкуренции и альтернативности) и породила это отчуждение и с каждыми новыми выборами углубляло его.

Зато отмечалась тенденция продвижения представителей научной и творческой интеллигенции. Общее число ученых и творческих работников, избранных на I Cъезд народных депутатов СССР, — 341 человек, или 16,7 %. При повторном голосовании — доизбрании депутатов 2 и 9 апреля 1989 г. из 76 депутатов, избранных по территориальным и национально-территориальным округам, 35 оказались представителями высококвалифицированного умственного труда, а 24 — научными и творческими работниками. Одной из причин увеличения представленности интеллигенции стало использование механизма выдвижения кандидатов от общественных организации. Так, из Москвы только от общественных организаций было выдвинуто 217 кандидатов, или более 40 % их общего количества. Причем по объединению научных работников, творческим союзам, ряду других общественных организаций этот показатель достигает 70–90 %[514].

В составе съезда появились также группы депутатов, которые не были представлены ни в одном из прежних созывов Верховного Совета: священнослужители, сельские арендаторы (13 человек), руководители арендных коллективов и кооперативов (шесть человек) и пенсионеры. Новый верховный орган, безусловно, отражает социальный плюрализм общества в неизмеримо большей степени, чем все предыдущие, делали вывод А. Назимова и В. Шейнис[515].

Да, действительно, новый политический расклад отражал углубляющуюся социальную неоднородность общества, но при этом нарушал принцип соответствия представленности на выборных постах основных классов и слоев общества их реальной численности, месту и роли в народном хозяйстве. И в этом состояло главное значение выборов. Так, основную массу среди народных депутатов СССР в 1989 г. заняли работники культуры, литературы, искусства, науки, просвещения, здравоохранения и печати — 27,5 % (в составе Верховного Совета в 1989 г. — 27,9 %), представители партийных, советских и государственных органов — 17,2 % (в составе Верховного Совета в 1989 г. — 16,0 %), а также руководители предприятий и специалисты народного хозяйства — 14,8 % (в составе Верховного Совета СССР в 1989 г. — 14 %)[516].

Спустя год те же авторы, анализируя депутатский корпус, избранный на выборах в Российской Федерации, отмечали продолжение и углубление прежних тенденций: сокращение представительства рабочих и крестьян, увеличение числа руководителей различного уровня и, прежде всего, предприятий[517].

Важно подчеркнуть, что к этому времени для многих партийных руководителей стало очевидным, что прежнее положение уже не гарантирует им уверенного будущего. Поэтому многие из них поспешили занять ключевые посты в советском аппарате, в министерствах, ведомствах, как бы предвидя, что в этих структурах развернется нешуточная борьба за советское наследие. Доля представителей собственно партийного аппарата всех звеньев осталась практически неизменной: 11,3 % в 1989 г. и 11,5 % в 1990 г., зато удельный вес работников государственного аппарата, который, как известно, между выборами получил солидную «подпитку» из партийных структур, увеличился с 4,3 до 12,7 %, т. е. почти в три раза[518].

Перестройка, начавшаяся под антибюрократическими лозунгами, на самом деле открыла перед партийными, советскими и хозяйственными работниками (на языке того времени этот слой именовался совпартхозактивом) неведомые доселе возможности. И, как это ни парадоксально, именно демократизация политических процессов, выразившаяся в усилении выборных начал, позволила в корне изменить прежнюю конфигурацию социального представительства в новых, рожденных перестройкой, органах власти в пользу этого слоя. Так, народными депутатами СССР в 1989 г. были избраны 109 членов ЦК КПСС, 30 кандидатов в члены ЦК КПСС, 23 члена ЦРК[519] КПСС, а также 74 первых секретаря ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов партии, не входящих в состав центральных выборных органов КПСС. На съезде народных депутатов СССР 53 из них вошли в состав Верховного Совета СССР[520]. Не было избрано 38 секретарей ЦК компартий союзных республик, крайкомов, обкомов, из них 32 — баллотировавшихся с альтернативными кандидатами[521].

Среди избранных народными депутатами союзных республик 20 членов ЦК КПСС, 10 кандидатов в члены ЦК КПСС, три члена ЦРК КПСС, 43 первых секретаря ЦК компартий союзных республик, крайкомов и обкомов партии. В ходе первых сессий Советов республик, краев и областей их председателями избраны 52 первых секретаря соответствующих партийных комитетов[522].

В июле 1993 г. более 40 % глав администрации городов и районов области были в годы перестройки партийными работниками, в абсолютном большинстве — секретарями всех уровней горкомов и райкомов. Среди заместителей глав администраций их доля была меньше (8–10 %). Выборы в начале 1994 г. в Законодательное собрание Пермской области дали данной категории примерно 20 % мест. В то же самое время бывшие функционеры советских структур получили около 25 % мест[523].

Поражения на выборах нескольких десятков высших партийных и советских руководителей в 1989 г. на какое-то время затмили тот факт, что с точки зрения общего представительства номенклатурных работников мало что изменилось. В доперестроечном Верховном Совете СССР около 40 % составляли лица, совмещавшие участие в высшем органе государственной власти с принадлежностью к ЦК и ЦРК КПСС. В марте-апреле 1989 г. на Съезд народных депутатов были избраны лишь 93 из 301 члена ЦК (31 %), 41 из 157 кандидатов (26 %) и 22 члена ЦРК (27 %)[524]. Но за счет увеличения представителей «среднего звена» номенклатуры их совместная доля осталась на уровне тех же доперестроечных 40 %.

Сравнивая состав Съезда народных депутатов с Верховным Советом СССР образца 1984 г., исследователи А. Назимова и В. Шейнис делали вывод об увеличении («примерно равными долями, порядка 23–25 % ко всему составу съезда») представительства среднего и нижнего эшелонов управления, прежде всего директоров предприятий. Они увидели в этом позитивный сдвиг — рост социальной роли технократических групп, которые «принесут туда свой полезный социальный опыт»[525].

Если их вес от выборов к выборам возрастал, то рост удельного веса социально-профессиональной группы интеллигентов в целом был сравнительно скромным. В этом можно заметить определенную историческую закономерность: в период общественных преобразований первой активизируется интеллектуальная прослойка, неудовлетворенная своим социальным статусом, реагирующая на всеобщие ожидания перемен, задающая вектор возможных изменений. Подъем общественного движения сопровождается порой острыми идейными дискуссиями о путях развития страны и направлениях реформ. Поэтому на первой волне выборов наиболее активные представители интеллектуального сообщества могут пройти в органы власти.

И вот тут их преимущества (широкий кругозор, высокий интеллектуальный уровень, ораторские способности) оборачиваются минусами: индивидуализмом, оторванностью от реальных интересов основных социальных групп, недостаточностью политического опыта. Интеллигенция оказывается заложницей своего междуклассового положения: законодательная деятельность требует принятия решений, ущемляющих определенные социальные интересы, и интеллигенции, претендующей в наибольшей степени выражать «общечеловеческие ценности», все труднее сделать политический выбор.

Очень наглядно эти политические «минусы» иллюстрируются выборным опытом типичного профессорского интеллигента А. Собчака, описавшего свое участие в кампании по выборам народных депутатов СССР в 1989 г. в книге «Хождение во власть». По его собственному признанию, он «не слишком серьезно относился ко всей <…> предвыборной истории», «не раз думал, как бы потактичнее послать все эти выборы подальше»[526]. «<…>Я вступил на путь, который, в сущности, и не выбирал, взял ношу, к которой не готовился», — писал А. Собчак[527]. Он воспринимал выборы «скорее, игрой, возможностью самоутверждения и демонстрации себя в деле». Выборы были ему интересны «с профессиональной точки зрения» юриста-правоведа. Собчак признает отсутствие у себя политического опыта, из-за чего приходилось «действовать по наитию», едва ли не на спор в силу «мальчишеского чувства лидерства», а то и просто из-за самолюбия[528].

Этот пример очень хорошо показывает особенности сознания первого поколения профессиональных политиков, рожденных перестройкой. А еще показывает особенности мотивации участия в политике различных кандидатов, чья партийная принадлежность постепенно уступала различиям более глубокого порядка: социально-классовым. Если процитированные выше из книги Собчака высказывания рабочего, его соперника на выборах, демонстрировали готовность представлять интересы рабочих, может, понятые слишком узко и в противовес «всяким профессорам», то кого намеревался представлять в новом представительном органе профессор Собчак, из его слов остается вообще непонятным.

Когда уже требуется принимать решения, доводить их до исполнения, обеспечивать необходимыми ресурсами и поддержкой, чем интеллигенция объективно не располагает, ее роль постепенно снижается, а политическая линия колеблется в зависимости от стремительно меняющегося соотношения сил. В обществе постепенно становятся востребованными «деловые люди», «выдающиеся организаторы», «крепкие хозяйственники», способные принимать решения. Поскольку реформы могут на какое-то время снижать определенные показатели социального развития, жизненный уровень населения, в общественном сознании неудачи начинают связываться с «практической неопытностью», «оторванностью от жизни», «идеализмом» интеллигентской прослойки. Поэтому постепенно предпочтение отдается «оборотистым людям» с «деловой хваткой». Так что поворот электоральных предпочтений избирателей к поддержке хозяйственных руководителей связан с тем, что, как мы подчеркивали ранее, советы как любые демократические органы власти не были застрахованы от непрофессионализма потому, что были открыты в том числе и для случайных людей.

«Советы по сути остались без власти, а следовательно, беспомощными, — констатировал ситуацию депутат одного из поселковых советов Саратовской области в 1990 г. — Основная тому причина — тощий бюджет, уйма прорех в социальной сфере. С другой стороны, избиратели в период предвыборных кампаний усвоили, что они изберут новые Советы. И избрали их, и идут в Советы со всеми вопросами, веря, что там помогут. Рады бы, да денег нет. Пока у Совета не будет финансов, он будет каким-то опереточным органом, а не органом власти. Так оно и есть. Решения поселкового Совета порой игнорируются, а работники Совета с утра обивают пороги предприятий в роли просителей. У депутатов угасает интерес к общественной деятельности. Наказы избирателей выполняются со скрипом. С переходом на рыночную экономику с Советами мало кто будет считаться»[529].

Поскольку в стране еще не было капиталистов, а слой «кооператоров», как тогда называли лиц, занятых частнопредпринимательской деятельностью, еще только легализовался, таковыми могли восприниматься лишь руководители предприятий. Этим можно объяснить, почему, несмотря на антибюрократические настроения, избиратели более чем половины российских округов вольно или невольно отдали предпочтение руководителям высшего и среднего ранга.

Провозглашение лозунга «Вся власть Советам!» не означало буквального возвращения к историческим истокам зарождения этих органов власти. Советы, как известно из истории, возникали на сугубо классовой основе, сначала как общественные организации рабочей демократии, а уже затем, после победившей Октябрьской революции 1917 г., как органы власти. Если поначалу Советы были выборными органами одного класса, то с течением времени приобрели общедемократический характер, как представляющие не одну и не две (а в годы перестройки провозглашалось, что все) социальные группы общества. Поэтому, когда во время перестройки был провозглашен лозунг «Вся власть Советам!», осталось неразъясненным, о каких Советах идет речь, точнее, для какого из исторических этапов их развития присущих: когда они были общественными организациями рабочего движения, органами власти рабочего класса или общедемократическими органами, состоящими из представителей если не всех социальных групп, то основных. Если учесть, что на первом Съезде народных депутатов СССР в 1989 г. было в четыре раза меньше рабочих, чем на первом съезде Советов в 1917 г., такая постановка вопроса не кажется надуманной[530].

Но в условиях провозглашаемого «общенародного» государства Советы стали восприниматься именно как органы представительства едва ли не всех социальных групп общества (даже духовенства). Кое-кто их даже сравнивал с Земскими соборами. Однако исторический опыт доказывает, что сами по себе демократические принципы (насколько широко или в ограниченных пределах они реализуются) не в состоянии обеспечить представительства всех социальных групп, а тем более равного или в соответствии с их долей в населении. Решающее значение имеют активность, сознательность, сплоченность, наличие и мобилизация материальных, организационных, кадровых и прочих ресурсов. У рабочего класса такими ресурсами, как известно, были своя партия, профессиональные союзы и Советы.

Более того, наличие своей структуры представительства еще ничего для класса не определяет. Мало осознать свои интересы, выразить их через свои представительные институты. Важно отстоять их в борьбе с другими, противоположными, а зачастую антагонистическими интересами, превратить их в силу закона и добиться их проведения в жизнь профессионалами-исполнителями. Для этого и создается аппарат управления. Само по себе участие в выборах, вопреки утверждениям реформаторов, еще не есть участие масс в управлении.

Выборность, демократические методы стали противопоставляться управленческим, объявленным командно-административными; партийный и государственный аппарат, в духе анархизма, объявляется сначала «механизмом торможения», а потом чуть ли не эксплуататорским классом[531]. Так была подведена теоретическая база для разгрома управленческого аппарата советского государства. Обществу при проведении политической реформы была предложена ложная альтернатива, которую, в частности, озвучил на заседании Политбюро еще 8 сентября 1988 г. А. Яковлев. По его словам, социализм унаследовал две тенденции, которые якобы во все времена боролись между собой. «Одна тенденция — к самоуправлению народа, к народовластию, другая — к авторитарным методам управления»[532].

Зловещими выглядели концепции, которые хотя сходу не отвергали классовый подход к анализу общественных процессов и как инструмент политики (действительно, все сложнее становилось не замечать, что размежевание в обществе идет уже не только по идейным основаниям), но все многообразие сталкивающихся в обществе интересов сводили к «революции радикально-демократически настроенной части нашего общества… против консервативно-реакционной части»[533]. В качестве последней выступали исполнительные аппараты власти. Академик Т. Заславская даже призвала «к проведению открытых процессов над бюрократами, тормозящими перестройку»[534].

Поскольку мнимое «самоуправление народа» проявлялось в легализации разных социальных форм демократии, даже антагонистических по отношению друг к другу, управленческий аппарат подвергался атакам со всех сторон. На него нападали «правые» и «левые», хозяйственники и трудовые коллективы, кооператоры и шахтеры, к нему апеллировали отраслевики, регионалы, партии, профсоюзы, т. е. вся демократия в целом. Отсюда постоянные жалобы со стороны правительства СССР на политическую непредсказуемость и нестабильность, на то, что экономика стала заложницей политики, что из-за постоянных метаний, уступок, согласительных процедур откладываются назревшие экономические преобразования, что невозможно последовательно осуществлять налоговое регулирование и т. д. и т. п. Неспроста накануне постановки вопроса о введении поста президента СССР М. С. Горбачев определял функции председателя только что выбранного Верховного Совета как «главноуговаривающего»[535]. «Положение Председателя Верховного Совета СССР, — вспоминал А. И. Лукьянов, — часто заставляло меня „держать дистанцию“, сохранять нейтралитет, стараться найти какую-то равнодействующую в жарких спорах парламентских фракций. Наверное, не всегда это удавалось»[536].

Уже после своих отставок в мемуарах авторы радикальной экономической перестройки Н. Рыжков и Л. Абалкин привели массу свидетельств того, как в таких условиях работалось исполнительному аппарату. «Происходит как бы постоянная смена курса — движение не по прямой линии, а зигзагом», — писал, в частности, Л. Абалкин[537].

Почему это происходило? В силу доведения «демократии до конца». В силу того, что в полном соответствии с данной установкой была предпринята попытка включить в существующую систему власти «структуры, объединяющие деятельность <…> нетрадиционных <…> организаций как выразителей определенных интересов»[538]. Но реформаторы ошибочно представляли власть как «сочетание различных подходов», учитывающих «ВСЕ (выделено авт.) многообразие интересов»[539], хотя исполнительный аппарат власти может нормально функционировать только тогда, когда в обществе одна власть, которая проводит одну политику, выстраивает одну политическую линию, рождающуюся порой в жестокой борьбе разнонаправленных социальных сил.

Власть мобилизует и подчиняет весь исполнительный управленческий аппарат для реализации этого курса вопреки всем возможным сопротивлениям извне, особенно когда компромисс оказывается недостижимым. Теоретическое заблуждение в этом вопросе был вынужден признать соратник Горбачева Э. Шеварднадзе. «<…> Мы стали жертвами политической безграмотности», — написал он. В чем эта безграмотность проявилась? А в том, что «<…> директивы <…> принимаются к исполнению лишь той общностью, которая связана с командным центром единством интересов». Поэтому было «неразумно закрывать глаза на реальные интересы тех или иных групп, делать вид, будто их не существует»[540].

Исходя из этого, суть представительных органов заключается именно в представительстве интересов различных социальных групп, через партии или иные конкретные формы своей «демократии» отстаивающих определенную политику, а потому это орган может быть непрофессиональным. Зато исполнительный аппарат всегда состоит из профессионалов, подчиняющихся, в конечном счете, этой политике. Разгром «командно-административной системы» мог привести и привел к тому, что представительные органы государственной власти, вырабатывающие политику в бесконечных дискуссиях, оставались без профессионального подкрепления со стороны исполнительных органов. Многие решения, принятые депутатами, так и остались на бумаге.

Более того, целые социальные группы, в первую очередь рабочий класс и крестьянство, не получая адекватного представительства в выборных органах, лишались возможности влиять и на исполнительный аппарат власти, который, впрочем, никуда не исчез, а стал заполняться другими людьми, зачастую использовавших его в условиях отсутствия контроля в корыстных интересах. Отсюда проистекают и невиданная коррупция, и номенклатурная приватизация, и прочие явления, многие из которых не присущи даже капиталистической системе, расцветшие буйным цветом, когда уже не было ни партии, ни Советов. Журнал «Коммерсантъ — Власть» напечатал признание одного из соратников Ельцина о той поре: «<…> если исчезает государство, исчезает и ответственность перед его законами. <…> Со всех сторон были люди <…>, крайне заинтересованные, чтобы ситуация разрешилась именно так. Заинтересованные материально. Макиавелли сказал когда-то замечательные по своей точности слова: „За каждой политической идеей нужно искать заурядный интерес к вещам“»[541].

Главными политическими итогами перестройки стали переход власти от КПСС к Съезду народных депутатов и Верховному Совету СССР, отмена законодательного закрепления руководящей роли КПСС, введение института президентства, выборы в республиканские и местные Советы, зарождение новых партий, ставящих одной из главных своих целей отстранение КПСС от реальной политической власти. События августа — декабря 1991 г., уход с политической арены КПСС и союзного руководства привели к тому, что существование полностью суверенной России началось в условиях еще не сформированного центрального государственного аппарата и нарастающих центробежных тенденций.

Вместе с тем массовый переход номенклатурных партийных в советские органы отчасти решал проблему. Слома всей государственной машины сразу не произошло. Новая структура власти нарастала над старой. При этом обнаружилось, что в силу своего происхождения, социального состава, особенностей формирования разные ветви власти неодинаково представляют себе пути развития рыночной экономики. А ведь, по данным Госкомстата, на начало 1993 г. число зарегистрированных новых хозяйственных структур достигло уже почти 950 тыс. Среди них более 400 тыс. товариществ, 200 тыс. частных индивидуальных обществ, 12 тыс. ассоциаций, концернов, консорциумов. Только за 1992 г. численность занятых в новых структурах увеличилась по сравнению с предшествующим годом на 6 млн человек и составила 16 млн — 22 % от общей цифры занятых по стране. Между тем численность работников госсектора за тот же год сократилась на 6,6 млн человек, колхозно-кооперативного — на 1 млн[542]. В постсоветской России шел процесс быстрого складывания новых социальных групп, кровно заинтересованных в рыночной экономике.

Депутатский корпус Советов, избранный еще до официального объявления о переходе к рынку, переставал соответствовать этой тенденции реставрации буржуазного общества. Отражая реальность переходного периода, вбирая в себя как сторонников, так и противников рыночных реформ, этот состав мог бороться против всевластия КПСС, но, имея полномочия решать любые вопросы, относящиеся к ведению Российской Федерации, не мог обеспечить последовательное развитие новой системы.

Все это делало советскую власть потенциально опасной для рождающейся системы, ставило под вопрос необратимость преобразований. «Пока есть что отвергать и разрушать, Советы хороши, а всевластные Советы идеально хороши, — писал историк М. Г. Суслов в своей статье „Как под лозунгом `Вся власть Советам!` будет ликвидирована Советская власть“, — но для созидания малопригодны сегодня и будут совсем непригодны завтра».

Советы, будучи общедемократическими органами, выражающими все «социальное многообразие» общества, рисковали повторить путь «партии всего народа», что и случилось в октябре 1993 г. Становилось понятно, что провозглашенный переход к рынку не является общенародным выбором. Класс, голосующий за рынок, причем не только бюллетенем, а в первую очередь капиталом, предстояло еще создать. И если были его представители, которые, может быть, и не возражали поначалу Горбачеву насчет того, чтобы включить их и в Советы, и в партию, и в профсоюзы, то это еще не означало, что они придут туда навсегда и не пожелают с ними покончить.

Ведь Советы как общедемократические органы, т. е. вбиравшие в себя не только сторонников, но и противников рыночной экономики, не могли гарантировать стабильно долгое соотношение сил в пользу первых. Как отмечал мэр Москвы Г. Попов еще в 1990 г., «органы власти, составленные из депутатов, отражающих состав старого общества, могут легко разрушить свое ненавидимое и тупиковое общество, но мало могут создать что-то взамен, так как то, что должно прийти, вовсе не продукт всеобщего согласия»[543].

Распад КПСС обусловил как сегментацию политического представительства, так и появление значительной прослойки беспартийных парламентариев. В результате состав депутатского корпуса оказался преимущественно внепартийным: на 1 января 1993 г. лишь 195 депутатов состояли членами каких-либо политических партий и движений. Представительство 16 из 19 политических партий на Съезде народных депутатов России являлось чисто номинальным[544].

«В наших Советах, по сути, столько партий, сколько и депутатов. Деление на фракции носит чисто условный, психологический характер. Фракции у нас текучи, они могут изменяться на ходу, могут спонтанно не выполнять собственные решения и обещания. Значит, даже небольшая активная группа способна блокировать принятие решений», — говорил А. Собчак о ситуации 1990 г., когда еще была КПСС[545].

Все очевиднее становилось, что Советы — это органы, в которых депутаты непонятно кого представляют и перед кем отвечают. Советы, избранные в годы перестройки, дали миру феномен «независимого депутата», что характеризует переходный характер подобного рода органов власти. В той мере, в какой депутат отрывался от партии, но не обрел более сильного покровителя (а при капитализме таковым является, как правило, крупный капитал), и возникало ощущение независимости депутата, якобы представляющего только его избирателей.

Новая избирательная система породила и кандидата «с улицы», т. е. опирающегося или исключительно на собственные силы, или на неформальные источники поддержки. Решающими могли оказаться и просто те или иные личные качества кандидата. Вот как это описывает на собственном примере А. Собчак: «Я начинал один. Без денег. Без поддержки <…> Выборы — это команда. А этого, главного для кандидата достояния, у меня не было <…> Команда пришла ко мне сама. Вернее, пришли не знакомые между собой люди и сказали: „Мы хотим вам помогать“. Эти люди и стали моей командой, опорой и в конечном счете победой <…> Я был уже не один: со мной и за меня очень серьезно работали пять десятков добровольных помощников»[546].

За отдельными исключениями, в стране тогда еще не сложились и не сумели организоваться оппозиционные КПСС политические силы, которые были в состоянии предложить свое видение перспектив, задач, путей и методов развития общества, поэтому люди выбирали скорее «хороших» депутатов, чем хорошую политику, а во многих местах — особенно в сельских районах — просто голосовали по старой привычке за единственного кандидата, как правило, партийного функционера или номенклатурного работника. Социологи отмечали в первую очередь высокий, но не равномерный по регионам и социально-демографическим группам, уровень интереса к выборам-89. Это прослеживается едва ли не по всем основным показателям: количеству лиц, принявших участие в голосовании, знанию избирателями платформ кандидатов, активности на встречах с ними, митингах и собраниях. К примеру, свыше половины избирателей участвовали в той или иной форме в выдвижении и обсуждении кандидатур, 70–80 % знали (либо представляли в общих чертах) предвыборные программы соискателей, более 90 % знакомились с соответствующими материалами средств массовой информации[547].

Высокий уровень интереса не обеспечил тем не менее требуемого уровня компетентности выбора. Об этом свидетельствуют как результаты работы народных депутатов СССР, так и общественное мнение. По данным одного из опросов, в декабре 1991 г. лишь примерно 1/3 респондентов проголосовала бы за того же самого кандидата, что и в 1989 г., остальные — за его соперника или кого-либо другого, а то и вообще не приняли бы участия в голосовании[548].

И это при том, что избирателю иногда предстояло одновременно делать выбор из 20–30 кандидатур разного уровня (в республиканский, областной, городской, районный советы). До 1/3 электоров принимали решение, за кого именно они будут голосовать, непосредственно на избирательном участке, т. е. полагаясь на волю случая или какие-то сугубо внешние признаки (на выборах-89 таких избирателей насчитывалось немногим выше 20 %). Заметим, однако, что в сознании большинства избирателей все-таки присутствовало некое представление о требуемом кандидате, которое (наряду с программой) в первую очередь влияло на осуществляемый ими выбор. Честность и справедливость (90 % опрошенных), деловитость, предприимчивость и умение довести дело до конца (80 %), знание реальных проблем жизни района, города, области (70 %), способность убеждать и отстаивать свою позицию (60 %), общая культура, широта и перспективность мышления (50 %) — вот те качества, которые хотели бы видеть люди у своих политических избранников. Примерно 1/3 указывала на необходимость политического опыта. Все названное выглядит достаточно рациональным.

В то же время для многих образ идеального кандидата был весьма размыт. На открытый вопрос анкеты, предлагавший изложить свое понимание целей и задач деятельности Совета определенного уровня, вообще ничего не смогли ответить более 2/3 респондентов. А не имея представления, чем именно обязан заниматься депутат в Совете, трудно сделать правильный выбор. И большинство пользовалось упрощенными схемами. Вот как, например, обстояло дело в Молдове. Избиратели действовали, чаще всего сообразуясь с такими критериями: свой (по национальному признаку) — не свой; коммунист — не коммунист; аппаратчик или нет (принадлежность к аппарату партии рассматривалась, кстати, как самый тяжкий грех)[549].

Ход предвыборной кампании 1989 г. ясно демонстрировал, что среди избирателей преобладали настроения и установки, которые выражали традиционное представление о народном депутате как о ходатае. Главная его задача виделась в том, чтобы народный избранник отстаивал в центре интересы региона и города, «выбивал» дополнительные средства и лимиты на строительство, газификацию и транспорт. Решение многих социально-экономических вопросов населения часто не зависело от депутата, если только он «по совместительству» не оказывался руководителем крупного предприятия или так называемым ответственным работником.

Поэтому программы многих кандидатов ориентировались на решение конкретных вопросов местного значения. Руководители исполкомов Советов, занимавшихся организацией выборов, жаловались в партийные органы на то, что во время встреч избирателей с кандидатами в виде наказов высказываются просьбы, не подкрепленные финансовыми, материальными и техническими возможностями территорий[550].

При этом важно было охватить избирателей каждого района и города, входящего в округ, что было весьма проблематичным для не проживающего в этих городах и районах кандидата, требовало организации большого числа предвыборных встреч, чтобы дать обещания, которые ждут от кандидата местные жители. Это отнимало много времени и сил у кандидатов и их добровольных помощников. Поэтому избиратели зачастую предпочитали голосовать за «своего», за «местного». В одном социологическом исследовании приводились следующие высказывания избирателей, адресованные кандидату в народные депутаты: «Ваша платформа — конгломерат идей Попова, Шмелева и Заславской. А что конкретно Вы собираетесь сделать для улучшения жизни металлурга, шахтера?»; «Вы не работаете на производстве, и это чувствуется. Ваша программа неконкретна. Нам нужно, чтобы газифицировались поселки и были полны полки магазинов»[551].

Кандидаты, а потом депутаты были вынуждены действовать исходя либо из своего собственного понимания ситуации и личных интересов, либо из по-своему понятых интересов страны или потребностей определенных территорий, на которых они избирались, предприятий, на которых они работали до избрания, местечек, в которых они проживали, и т. д. и т. п., а то и попросту, как пишет А. Собчак, «за идею». Отсюда непредсказуемость депутатского корпуса, бесконечное изменение его позиций даже по уже решенным вопросам. Так, если на II Съезде народных депутатов СССР в декабре 1989 г. инициатива академика А. Сахарова об отмене ст. 6 Конституции не получила поддержки, то уже на III Съезде, через три месяца, за это голосовало большинство.

Привнося во власть свой повседневный опыт, а то и просто частный или групповой эгоизм, избиратели и их кандидаты стремятся опустить власть до уровня своих житейских проблем. Подняться до уровня общегосударственных проблем могут немногие, тем более они не будут решаться, если власть сама не будет поднимать массы до этого уровня. Вот для этого и нужна политическая партия.

Противопоставив себя партии, народные депутаты оказались один на один перед «своими избирателями», которые обычно дальше собственного носа не видели. Тем более что большинство депутатов впервые прошли через альтернативные выборы, и избраны были они также впервые. И создавать профессиональный аппарат нового органа власти приходилось на ходу. И партийный аппарат подвергался постоянным реорганизациям. В таких условиях могли ли люди, имевшие разные политические взгляды, разное представление о том, как надо действовать, и в большинстве своем весьма слабо представляющие систему управления городом, страной, в одночасье организоваться и взять власть в свои руки? Советы на этом фоне переживали глубокий кризис в силу того, что их демократизм не давал им должной жизнеспособности в условиях обострившейся политической борьбы.

В условиях советского общества, в котором отсутствовали противоречия между трудом и капиталом, в политике в условиях буржуазно-демократического режима могли сталкиваться противоречия групповые, корпоративные, профессиональные, территориальные, личные, и Советы продемонстрировали свою совершенную неэффективность как механизм согласования этих противоречивых интересов, а сами депутаты — национальную, территориальную, социальную ограниченность.

«Высочайшая степень демократизма Советов создает очень хорошие условия для местничества в структурах власти, местного и группового эгоизма, который будет трудно или невозможно снять и нейтрализовать другим структурам власти», — пишет историк М. Г. Суслов[552]. Тем более в условиях, когда партийный контроль ослабевал, а его утрата не замещалась иными механизмами контроля над депутатами со стороны избирателей. Да и сами избиратели, в той мере, в какой менялась общая ситуация в стране, а следовательно, положение самих избирателей, демонстрировали неспособность, а то и нежелание проконтролировать своих избранных депутатов.

По данным Всесоюзного социологического исследования, проведенного в ноябре 1990 г. АОН при ЦК КПСС, 42 % уже не голосовали бы за тех кандидатов, которым они отдали голоса на выборах. Лишь 26 % остались бы верны своему избраннику[553]. Кризис доверия к депутатскому корпусу проявился и в оценках эффективности и необходимости обращения к своему депутату. Лишь 11,4 % москвичей указывали, что присутствовали на встречах с депутатами, тогда как почти вдвое больше считали своего депутата недоступным. 44,8 % опрошенных сомневались в необходимости обращаться к депутату, а 26,7 % не верили вообще, что в этом есть смысл. Из тех же, кто обращался к своим депутатам с какими-либо вопросами, также вдвое больше недовольных тем, как эти вопросы были решены[554]. По данным АОН при ЦК КПСС, 53 % людей считали, что в обществе нет силы, которая защитила бы их интересы[555]. Знали работу Моссовета достаточно хорошо 19 %, в основном незнакомы — 46 %, и совершенно ничего не знали о ней — 22 %[556]. По данным социологов Одесского университета, до 60 % избирателей говорили, что их выбор кандидатов в депутаты был случаен, ситуативен, а через две недели уже до 70 % «забыли», за кого они голосовали в момент выборов[557]. С этими данными согласуются и исследования в ходе подготовки и проведения I Съезда народных депутатов СССР социологической службы Съезда на базе АОН при ЦК КПСС и ВНИИ советского государственного строительства и законодательства. Как показали опросы трудящихся Москвы, в мае 1989 г. свои надежды со Съездом народных депутатов СССР и его решениями связывали 70 % опрошенных. Однако уже в июле около 70 % москвичей подчеркнули, что эти ожидания в той или иной мере не оправдались. После завершения работы Съезда почти в два раза уменьшилось число трудящихся, испытывающих уверенность и оптимизм, усилились чувства беспокойства, тревоги. Чувство неудовлетворенности результатами работы Съезда испытала и значительная часть депутатского корпуса. Разочарование масс трудящихся сопровождалось некоторым снижением авторитета почти всех элементов политической системы общества[558]. Социологи объясняли снижение имиджа народного депутата СССР в массовом сознании неудовлетворенной потребностью граждан в выражении и защите их групповых, региональных, социально-классовых интересов[559]. «И это обстоятельство порождает целый ряд новых, порою неожиданных вопросов, — писали социологи Н. Бетанели и В. Лапаева. — Как должен вести себя депутат в ситуации конфликта интересов его непосредственных избирателей с интересами других социальных групп и общества в целом? На чьи интересы он должен ориентироваться в первую очередь? Когда ему следует идти на компромисс, а когда необходимо твердо отстаивать позицию своих избирателей? Каковы пути поиска компромисса? Какие формы защиты интересов избирателей оправданны, а какие противоречат принципам парламентской деятельности?»[560] Социологи выражали беспокойство отсутствием у депутатов от округов четко выраженного осознания превалирующего значения общих интересов над интересами отдельных групп избирателей[561]. Обращает на себя внимание то обстоятельство, что по различным позициям вопроса от 41 до 49 % избирателей затруднились дать ответ, «так как не понимают, в чем конкретно может выражаться их помощь депутатам». Это говорит об отсутствии политических традиций взаимодействия депутатов и избирателей, что является существенным фактором, тормозящим рост конструктивной гражданской активности масс, дальнейшее развитие представительной демократии[562].

Немаловажно и то, что обычно граждане ожидают быстрых и заметных изменений в своей жизни и в материальном положении. Но ввиду широкого представительства и демократического характера деятельности нового органа власти достижение некоего консенсуса по любым вопросам требовало, естественно, много времени, а зачастую, в силу непримиримости интересов, оказывалось вообще невозможным. Все это дискредитировало новые органы власти в глазах общества, а следовательно, подрывало и веру в провозглашенные цели и задачи политики перестройки.

Таким образом, цифровой анализ статистических данных позволяет утверждать, что российский депутатский корпус являлся не столько органом, представляющим определенные силы в политическом спектре, сколько властвующей внепартийной, раздираемой внутренними противоречиями корпорацией, отстаивающей индивидуальные, групповые или узкокорпоративные интересы. Коррупция среди депутатов, откровенно торговавших направо и налево своими голосами и даже местами, пышным цветом расцветшая в 1990-х гг., стала следствием ситуации, когда партии уже ничего не контролировали и не решали, а частный капитал не сложился еще как класс. «Особенность переживаемой нами ситуации, — писал политолог И. Клямкин в начале 1993 г., — заключается в том, что частная собственность уже не запрещена, как было раньше: легализованы и частный интерес, и частная собственность. Право частной собственности закреплено в Законе, но оно закреплено до того, как государство ушло из экономики, до того, как собственник укоренился и начал доминировать в ней и до того, следовательно, как широкие круги населения смогли осознать роль собственника в повышении общего благосостояния… Они мало чего ждут для себя и от тех, кто собственником уже стал: статус предпринимателя в массовом сознании ниже, чем статус директора госпредприятия»[563].

Поэтому Советы в их новом исполнении, как власть общедемократическая, превращались в трибуны для выражения ВСЕГО многообразия противоречивых интересов. Эти интересы не были еще осознаны как классовые (наличие классов еще не говорит об осознанности классовых интересов, хотя и является необходимой предпосылкой этого). Неудивительно, что в большинстве российских Советов депутаты предпочитали растекаться по фракциям и депутатским группам, созданным по профессиональному принципу (аграрии, экономисты, юристы, представители промышленности и т. п.), а также по политическому критерию (демократические, коммунистические фракции), а в Советах ряда республик основополагающим принципом деления депутатов даже среди коммунистов стал национальный принцип.

В результате действия депутатов трудно поддавались прогнозу. «А если еще учесть, что во многих вопросах, — писал А. Собчак, — среднестатистический депутат просто некомпетентен, то сессии Советов неизбежно превращаются в говорильню. В худшем случае — в прямую дезорганизацию работы исполнительной власти»[564]. С одной стороны, на волне демократизации в Советы пришли новые люди, обладавшие большим зарядом энергии и готовностью активно отстаивать интересы населения, с другой — в деятельность органов власти, призванных стать основой возрождающегося российского местного самоуправления, был изначально привнесен значительный элемент митинговой демократии и политизированности. Тем более что местные Советы в 1980-е гг. состояли из нескольких сотен депутатов.

Труднее всех приходилось правительству, от которого депутаты зачастую требовали взаимоисключающих действий. О том, как это происходило на практике, вспоминал в своих мемуарах бывший первый заместитель председателя правительства, автор и разработчик экономических преобразований М. Горбачева академик Л. Абалкин. «Большинство дружно поддерживало включение в план и в расходную часть бюджета новых… социальных программ. И при этом неумолимо требовало снижения или полной ликвидации дефицита государственного бюджета. Все или большинство выступали за свободу хозяйственных связей, за реальное расширение прав предприятий, за возможность каждому из них самостоятельно определять направления и условия реализации своей продукции. Однако, почти не переводя дыхание, те же самые люди ратовали за 100 % государственного заказа в той части, где говорилось об обеспечении сырьем, комплектующими изделиями, оборудованием соответствующих „свободных предприятий“. Несовместимость одного с другим не воспринималась. Ответственность за гарантированное снабжение возлагалась на правительство… Это же касалось и противоречивых требований, с одной стороны, предоставления свободы в получении доходов и, с другой, — необходимости строгого контроля государства за ценами на сырье и потребительские товары»[565].

События 1992–1993 гг. показали, что непосредственный переход к классической буржуазно-парламентской системе не состоялся и без острой политической борьбы не произойдет. К этому единовременному переходу не были готовы ни сами народные депутаты, чей статус после распада СССР и запрета КПСС многим стал казаться сомнительным, ни партии и блоки, единство которых до сих пор скреплялось разве что борьбой с канувшей в Лету КПСС. Вопрос стоял так: будет ли переход к новой политической системе одномоментным, радикальным или — постепенным в рамках законодательного русла, компромиссным в отношении судьбы прежних депутатов.

Судьба Советов и изменения в экономическом базисе диалектически взаимосвязаны. С одной стороны, Советы были исторически обречены самой буржуазной тенденцией развития, а с другой стороны — ликвидация Советов расчищала путь к более быстрому утверждению рыночной экономики.

Неизбежное нарастание и обострение всех противоречий в случае затягивания переходного периода, в зависимости от реального соотношения сил в обществе, должно было разрешиться одним из двух возможных путей: либо решительной победой коммунистов и прекращением политики капитализации, либо ликвидацией Советов и быстрым продвижением процесса капитализации.

Возобладала в конечном счете последняя тенденция. Причем в рамках ее противостояние происходило между сторонниками «революционной ломки» старой государственной машины (во главе с президентом) и реформистским крылом депутатского корпуса (во главе с Р. Хасбулатовым), стремившихся приспособить советскую политическую надстройку к развивающемуся новому экономическому базису.

Обратим внимание, что законодательная власть в период постперестройки отчасти соответствовала новому качеству. Так, по данным одного социологического опроса, проводившегося в дни работы I Съезда народных депутатов РСФСР, большинство делегатов признали естественность социального неравенства и конкуренции как основы экономики. 53 % депутатов заявили о необходимости «всемерно поощрять частное предпринимательство». При этом среди населения республики поддержка конкуренции и частного предпринимательства в этот же период была заметно слабее[566]. Но это не мешало Верховному Совету и Съезду народных депутатов принимать решения, направленные на развитие рыночных отношений.

Об этом же говорит созданный конституционной комиссией Верховного Совета в 1993 г. проект Конституции РФ, отличие которого от президентского проекта заключалось лишь в придании больших прав законодательной ветви власти в ущерб исполнительной. Как и президентский вариант, этот проект подразумевал полное устранение советских основ организации власти. В Советах начал проводиться принцип разделения властей. Отделенная от Советов исполнительная власть формировалась на основе номенклатурного подбора кадров. Однако в той мере, в какой законодательная власть была остаточно советской, она противостояла исполнительной власти как власти другого типа, соответствующей иной общественной системе.

Депутатский корпус основную свою энергию направлял на то, чтобы превратить Советы в органы буржуазной демократии, прообразы которых видел в муниципалитетах. Избрав тактику постепенного изменения действовавшей Конституции, депутаты загнали себя в тупик. Несколько сотен принятых ими поправок законодательно уже оформляли новую экономическую реальность, которая в то же время входила в противоречие с самой сутью советской власти и ее законодательством.

Тем самым и в правовой сфере возникала ситуация двоевластия (многовластия) юридических норм, являвшихся результатом правотворчества противостоящих институтов власти. Эту ситуацию можно образно охарактеризовать как «законное беззаконие». Прежние законы перестали действовать как общепризнанные нормы. Контроль за их выполнением был частично утрачен. С другой стороны, масса новых нормативных актов, противоречащих и друг другу, и законодательству более высокого порядка, не выполнялась. Ибо для этого нужен был исполнительный аппарат, та ненавистная «бюрократия», против которой настраивалось общество все годы перестройки.

В книге воспоминаний Л. Абалкин пишет, что «расширение полномочий Президента само по себе тоже не в состоянии решить ни одну из проблем, если не создан механизм системы президентской власти, т. е. та структура, которая обеспечивает безусловное выполнение его решений»[567]. Чувствуя неуверенность, правительство предложило даже вынести предлагаемый им вариант перехода к рынку на всенародный референдум. Вместо него Верховный Совет рекомендовал рассмотреть концепцию перехода к регулируемой рыночной экономике в Верховных Советах союзных и автономных республик и на сессиях местных Советов. Тем самым создавалась ситуация неопределенности, а ситуация на потребительском рынке тем временем обострялась. В книге Абалкин признается, что тогда следовало «вообще не выступать, а проявить мужество и сразу, без предисловий, перейти к практическим делам» или прибегнуть к «прямому обращению к народу через голову Верховного Совета»[568]. Вот она, цена непрофессионализма депутатского корпуса! Проявлением его стало и проведение трех референдумов за три года.

Съезды народных депутатов, которые по замыслу реформаторов могли бы взять на себя функцию учреждения нового социально-политического и экономического порядка посредством принятия новой Конституции не смогли выполнить и эту функцию. Дальше разработки нескольких проектов дело не пошло. Съезды народных депутатов, будучи общедемократическими органами, настолько неоднородными по своему составу, что решение любого вопроса представляло для депутатов длительный процесс обсуждения, взаимосогласования, политического (и, надо полагать, коммерческого) торга, отступления от уже принятых решений. В результате вместо разрешения противоречий их запутывали, консервировали, а значит, откладывали их разрешение на потом. Но до тех пор, пока неизбежное нарастание и усугубление этих противоречий не вылилось в силовое столкновение. И даже в нем депутаты не смогли продемонстрировать единства. Весь опыт реформирования Советов в период перестройки продемонстрировал, что это ведомые органы, нуждающиеся в строгом отборе состава и партийно-политическом руководстве. Заменой им могут быть разве что контролируемые частным капиталом или через создаваемые им политические партии парламенты. Советы, перестав быть органами советской власти, так и не стали ни парламентом, ни муниципалитетами. «Советы — это, строго говоря, и есть не что иное, как парламентаризм несобственников, парламентаризм, приспособленный к индустриальному обществу, где отсутствуют частные экономические субъекты, — подмечал в начале 1993 г. политолог И. Клямкин. — Нынешний же посткоммунистический советский парламентаризм — это парламентаризм, пытающийся примирить государственную экономику с идеологическим и юридическим признанием частной собственности. Именно здесь надо искать корни такого специфического явления, как конфликт двух ветвей федеральной власти, ставших, по сути дела, двумя крупнейшими, хотя и неоформленными партийными образованиями»[569].

Распустив Съезд народных депутатов и Верховный Совет РСФСР, Б. Ельцин разом и существенно продвинул процесс «реформирования», а точнее, ликвидации Советов. Их ликвидация произошла бы неизбежно, даже если бы политические процессы пошли легитимным путем, т. е. по инициативе законодательных органов власти. Такую «инициативу» депутаты проявили, будучи уже осажденными в Белом доме, назначив в пику Ельцину одновременные досрочные всеобщие выборы вместо ликвидации поста президента как несовместимого с системой Советов, которая не признает классического принципа разделения властей.

Насильственный роспуск Верховного Совета РСФСР и Съезда народных депутатов и последовавшая за этим повсеместная кампания по прекращению деятельности советских органов ознаменовали завершение ситуации двоевластия, т. е. ликвидацию одной из сторон противостояния: институтов власти, представляющих старую общественную систему. В результате ее носители обрекались на роль несистемной оппозиции, несущей угрозу для нарождающейся новой общественной системы и соответствующей ей политической надстройки.

Вместе с тем преждевременно было говорить об окончании переходного периода. Необходимо было время для окончательного устранения противоречащих и несоответствующих новой власти явлений, присутствующих в ситуации временного сосуществования, равновесия элементов двух систем: многовластия, фрагментации структур, «законного беззакония» и т. п. Данное обстоятельство обусловливало продолжение достаточно жесткой политической борьбы, достигшей наивысшего накала в период президентской предвыборной кампании 1996 г.

После насильственной ликвидации ситуации двоевластия президент и его структуры как носители нового системного качества вынуждены были решать проблему достижения полной легитимации своей власти, значительно подорванной кровавым противостоянием двух властей. В этих целях был спешно доработан и принят на референдуме проект Конституции РФ и проведены выборы депутатов в новый «очищенный» от советских элементов законодательный орган — Государственную думу РФ. Благодаря принятию Конституции новая структура государственной власти приняла вполне осязаемые очертания.

Но самое главное, в составе депутатского корпуса появляются представители нового социального слоя — предприниматели (их доля, по расчетам В. Н. Амелина и К. М. Пинчука, достигает 20 %[570]), — которым предстояло стать новыми субъектами и генераторами реформ в постсоветской России. С тех пор класс капиталистов прочно удерживает власть в стране, перейдя за эти десятилетия от идеализации западной демократии к жесткому противостоянию со своими конкурентами в Европе и США.