Виктор Яковлевич Станицын поставил пьесу Уайльда «Идеальный муж». Спектакль имел большой успех, он шел на сцене тридцать пять лет. И вот мы поехали на гастроли по Украине и в конце концов очутились во Львове. Чудесный театр, невероятные сборы: вместо красных косынок, кожанок, лент пулеметных через плечо – вдруг привезли лордов, леди, фраки, смокинги, бальные платья. Успех феноменальный!

И вот конец гастролей, последний спектакль. Что только не делали: все билеты были давно раскуплены, ставили какие-то приставные стулья, входные билеты продавались даже на ступеньки в бельэтаже и в верхнем ярусе. Толпа стояла на улице и ждала, нет ли случайно лишнего билетика. И вот утром исполнитель центральной роли сэра Роберта, Владимир Львович Ершов, говорит:

– Я играть не могу, у меня геморрой. Не спал всю ночь, боль жуткая, и я не могу ни сидеть, ни ходить, ни играть.

Ужас! Ужас!

– Володя, как?

– Нет, нет, мне никакие таблетки не помогают, оставьте меня, я могу только лежать.

– Володя, подожди, ты стоять можешь?

– Стоять могу.

– Говорить можешь?

– Могу.

– Володя, стой и говори – и больше ничего. Надо спасать спектакль.

– Ну что, я буду стоять, как монумент?

– Володя, эта аудитория лордов отродясь не видела и не увидит, поэтому они все примут за правду. Мы сделаем так: есть большой диван с высокой спинкой, а в других актах поставим кресло с высокой спинкой. Ты будешь стоять, держаться за эту спинку, мы заменим декорацию, опустим кулису, и это будут как бы апартаменты лорда. Ты сделаешь один шаг, выйдешь и сразу очутишься за спинкой дивана или за спинкой кресла. Надо уходить – один шаг, и ты уже за кулисами.

Одним словом, уговорили. Надели на него фрак или смокинг, не помню уж что, и спектакль начался. Прошел он великолепно. Володя выстоял, в антракте боялся лечь. Говорил: «А вдруг я не встану?»

А раньше ведь было четыре антракта, и все – на ногах!

Лето, сцена в цветах. Когда публика ушла после долгих-долгих аплодисментов, вся труппа вышла на сцену, весь технический персонал, прибежали актеры, не занятые в спектакле, – они были в гостинице, а тут все прибежали, потому что такой сенсационный случай. Володя стоял бледный, измученный, капли пота катились по его лицу, но глаза были счастливые: он выстоял. Пришла наша дирекция и стала его благодарить за то, что он спас престиж театра, обещала премию. Пришла дирекция львовского театра, сказала, что он спас феноменальный сбор, и тоже обещала премировать его. А потом вышел народный артист Борис Яковлевич Петкер, отличавшийся удивительным чувством юмора и на сцене, и в жизни, и сказал:

– Володя, ты совершил подвиг! Мы гордимся тобой!

Ершов отвечает:

– Что делать, такая профессия! Как это в опере поется: «Смейся, паяц, над разбитой любовью».

Но Петкер продолжал:

– Мы решили запечатлеть твой подвиг в стихотворной форме.

И с большим пафосом произнес:

– Пусть жертвенник потух, огонь еще пылает.

Пусть арфа сломана, аккорд еще звучит.

Пусть жопа треснула, Ершов еще играет!

Это только Петкер мог так сказать, и все покатились со смеху.

Было бы неправдой свести жизнь Степановой последних лет к ее прошлому, хотя богатство памяти – само по себе драгоценное состояние.

Во МХАТ она после ухода из театра ездила редко, только к парикмахеру, привести себя в порядок. Тогда в комнатку набегали актеры, помощники режиссеров, сотрудники дирекции, и она расспрашивала их: что, как, какие спектакли имеют успех? Она не могла забыть тех лет, когда по дороге на репетицию любила наблюдать, как по утрам у касс в проезде Художественного театра выстраиваются длинные-длинные очереди за билетами. Но помнила и пятидесятые, когда сборы упали, зритель ко МХАТу терял интерес.

Узнав, что в Москве началось увлечение инсценировками, вспомнила рассказ Качалова.