Я должен был обо всем догадаться, когда увидел, как машина Роба въезжает в ворота на Уайлденесс-роуд. Она пропетляла по гравию, мотаясь от обочины к обочине, а потом Роб, спотыкаясь, поднялся по ступенькам переднего крыльца к открытой двери. В кулаке он сжимал свой десятый Золотой топор.

– Ты, на хер, что, дворецким себя возомнил? – сказал он мне (я стоял у входа) и ввалился в дом. – Где она? – От него несло крепкой горькой выпивкой. Наградные ленты на стенах затрепетали.

Марни прибежала, как только услышала, что он вернулся. Она сняла свое длинное свободное платье, но осталась в костюме для сцены, чтобы порадовать Роба, и обняла его за шею, и поцеловала в щеку.

– Ты победил! – сказала она. – Я так тобой горжусь! Можно посмотреть еще раз? – И она потянулась к топору.

«Убирайся отсюда, убирайся, убирайся», – запели призраки моих братьев.

Роб захлопнул входную дверь, толкнул Марни, и она упала в гостиную. Я должен был налететь на него, должен был втиснуться в малюсенький зазор между ними. Я должен был попытаться поймать Марни, попытаться хотя бы смягчить ее падение. Я должен был все это сделать. Но вместо этого я полетел к дивану. Полетел к каминной полке. Полетел к журнальному столику, где лежал телефон Марни. Подписчики до сих пор обсуждали наше выступление. «Убирайся, убирайся, убирайся».

– Роб, пожалуйста, я не… – начала Марни, но Роб схватил ее за костюм и рывком поставил на ноги. На плече лопнул шов.

– Кого ты вообще хотела изобразить? – сказал Роб. – Потому что вид у тебя был, как у шлюхи.

– Девушку-ковбоя, – голос Марни дрожал. – Мы были девушками-ковбоями.

Я крался к черной коробочке на книжных полках в углу комнаты.

– Да, точно, – сказал он. – У девушек-ковбоев всегда дойки на виду. Как у коров. – Он засмеялся, пошатнулся. Снова схватился за костюм Марни, чтобы не упасть, и порвал его на талии. – Я даже вас сперва не узнал на сцене. Не понял, что это вы. Волосы дыбом, сиськи наружу. Что, думаю, за шлюхи? А потом дошло, что там моя жена. И ее сиськи видят не только местные, ей захотелось, чтобы весь гребаный мир на них посмотрел.

Я подкрался ближе к черной коробочке.

– Это Анжи с мамой придумали такие платья, – торопливо заговорила Марни. – Я просила маму не делать такой короткий подол. И такой глубокий вырез. Я пыталась, Роб, правда пыталась… – Кончики ее пальцев легли ему на грудь, словно она могла его оттолкнуть, но он был пьян, очень пьян и очень силен.

– Они тебе пистолет к голове не приставляли. – Он сбросил ее руку. – Но кому-то придется.

– Ты пугаешь меня, Роб. Не говори так.

Призраки братьев сидели на каминной полке и пели изо всех сил, и в маленьком замкнутом пространстве их голоса звучали громче, чем голоса целой стаи. «Оставь ее, оставь ее, вернись к своей родне, убирайся». Я нажал кнопочку на черной коробке. Включил Глаз.

Роб размахивал Золотым топором перед лицом Марни.

– Знаешь, что теперь значит эта штука?

Марни покачала головой.

– Ничего. Она – ноль. Ее запросто можно в яму с трупами выбросить. – Он снова качнулся.

На экране телефона Марни стали появляться лица. Лица подписчиков. И все они беспрерывно что-то писали.

– Это не так, Роб! Ты победил, победил, ты добился своего…

Он впечатал ее в стенку и взревел, как зверь, а весь дом задрожал, будто вот-вот рухнет. Будто прогнившая древесина больше не может держаться. Марни прикрыла голову руками.

– Я хотела кое-что тебе сказать. Думаю, я беременна.

– Ну да, – сказал Роб. – Как вовремя.

Помнится, одна женщина в его детективном сериале сообщила преступнику, что ждет от него ребенка, но тот узнал, что это – ложь, грязная ложь, которая не прошла ей даром.

Роб замолчал. Потоптался на месте. Из угла с книжных полок смотрел Глаз, а лица на телефоне множились. Призраки моих братьев затаили дыхание.

Я взъерошил перья. Открыл клюв.

– Кого ты вообще хотела изобразить? – сказал я.

Роб снова взревел и швырнул в меня Золотым топором.

– Долбаная птица! – заорал он, когда я отскочил в сторону. – Все стало дерьмово, когда ты притащила в дом эту тварь.

Он понятия не имел, что Глаз включен и работает. Понятия не имел, что все его видят. Он бросился ко мне, схватил за шею, но я вывернулся, и в руках у него осталась лишь моя бандана. Этот квадратный кусочек ткани взбесил его еще больше, он схватил лежавший у камина угольный совок и попытался прибить меня им.

– Кто вообще наряжает гребаных сорок? – Удар. – Это же дикое животное. – Удар. – И настоящее, блин, проклятие. – Удар. – От него одни несчастья. – Удар. Трещины на журнальном столике. Трещины на половицах. Трещины в стенах.

– Не тронь его, Роб, пожалуйста, пожалуйста, – взмолилась Марни тихо, почти шепотом. – Хоть о деньгах подумай.

– В жопу деньги. – Удар.

Марни попыталась остановить мужа; пару раз ей удалось даже поймать край угольного совка, но Роб вырвал его и продолжил буйствовать.

– Я из него лепешку сделаю, – брызжа слюной, невнятно орал он. – Удар. – Расплющу самодовольного говнюка. – Удар.

Призраки моих братьев подскакивали при каждом ударе – серые облачка, они поднимались над каминной полкой, опускались на нее снова и пели: «Почему ты не улетаешь? Почему ты не улетаешь, не улетаешь, не улетаешь?»

Я вспорхнул на карниз, где Роб не мог до меня дотянуться, и тогда он переключился на Марни, разорвал ее костюм, и его кулаки обрушивались прямо на мягкое тело. Из носа у Марни пошла кровь, и изо рта тоже, и я помню, как она кричала: «Тама! Тама!», и знал, что она просит, чтобы я ее спас, молит меня об этом, но я был слишком мал; куда мне тягаться с Робом, с его ручищами лесоруба, в жилах которых бурлила кровь недавней победы. Поэтому я смотрел сверху, словно с ветки дерева, как его ладони сомкнулись вокруг шеи Марни, ее прелестной шеи, заставив все слова застрять в горле. Когда Роб отпустил жену, она упала на пол, из носа у нее шла кровь, и изо рта тоже, и она лежала в своем разорванном платье, будто красивая мертвая женщина из детективного сериала. Тогда Роб стал бить ее ногами по ребрам, а она сжалась в тугой клубок, как птенец в яйце, и звала меня.

А у меня был только голос.

– Ваши права и техпаспорт, сэр, – сказал я, но ничего не изменилось. – Пожалуйста, сэр, отойдите от машины. Пожалуйста, сэр, откройте багажник. Откройте багажник. Откройте багажник.

– Заткнись! – закричал Роб, не переставая пинать Марни, и я знал, что она скоро сломается, непременно сломается.

«Почему ты не улетаешь?» – пели призраки братьев так, будто от этого зависела их жизнь.

– Подозреваемый пешком движется на восток, – сказал я. – Не приближаться. Прием.

– Блин, да заткнись ты! – снова заорал он. Марни не шевелилась, и он толкнул ее носком ботинка. – От себя нечего сказать? – пробормотал он.

– Белый мужчина около тридцати пяти лет, – сказал я. – Вооружен и опасен. Прием.

Я посмотрел на Роба правым глазом, посмотрел левым глазом. Переместился на дальний конец карниза и сказал:

– У нас два-четыре-пять[13] на углу Линкольна и Мапл. Требуется подкрепление. Повторяю, требуется подкрепление, как поняли?

В три шага Роб оказался у окна. Он вцепился в занавески, принялся срывать их, и я почувствовал, как мои коготки сперва цепляются за карниз, а потом начинают соскальзывать.

– Как поняли? – сказал я. – Как поняли? Прием.

При каждом рывке ткань занавесок трещала, точно ломались мелкие косточки. Призраки братьев парили в дверях коридора, они улетали без меня. Марни лежала неподвижно, как камень, на экране ее телефона мелькали лица.

– Как поняли? Как поняли?

Коготки еще немного соскользнули, зацепиться было не за что, карниз стонал, и Роб последним мощным рывком отодрал его от стены. Карниз упал, мелкая пыль штукатурки взвилась в воздух, как дым, занавески мягкими холмиками легли на пол, а я вылетел из комнаты.

Передняя дверь оказалась закрыта. Кухонная дверь тоже. Выхода не было, а Роб бушевал в коридоре, издавая бессмысленный рев. Он загнал меня в ванную. Я опустился на подоконник перевести дух, но Роб уже был тут как тут, он хлопнул дверью, отрезая нам обоим путь наружу. Я взлетел на верх зеркала, потом на штангу занавески для ванны, потом на ржавый обогреватель, но Роб мог дотянуться везде. Он схватил меня за кончик хвоста, и когда я вырвался, то увидел, как в воздухе, взвихренном движениями наших тел, закружилось длинное черное перо. Я взлетел высоко, еще выше. У меня просто не было выбора, кроме как кружить и кружить по тесной ванной, задевая крыльями потолок. Роб внизу наблюдал за мной, ждал, пока я выдохнусь. Порой мое отражение мелькало в зеркале, я видел свое мягкое черное брюшко и сполохи белого, в точности как у отца. Роб, отдуваясь, сидел на краю ванны, его вдохи и выдохи звучали в такт с ударами моих крыльев. Может, он вырубится. Такое случалось, когда он напивался, и не раз. Может, он рухнет назад, в ванну, или вперед, на щербатые плитки. Разобьет себе голову, свернет шею, и порядок. Но он продолжал смотреть, как я летаю вокруг абажура, который казался похожим на луну, в которую набились дохлые мотылька.

– У меня вся ночь впереди, – сказал он. – Деваться некуда.

Деваться некуда. Деваться некуда.

Роб уставился на плесень.

– Сука, ну и грязища.

Мне было слышно, как вдалеке поет моя стая, выводит свои вольные песни, ноты будто налетали одна на другую, как маленькие блестящие камешки, как маленькие блестящие монетки. Женщина-Солнце была почти на краю мира, скоро она погасит свой факел из коры, скоро каждая сорока вернется домой, в сосняк, и устроится на ночлег со своей семьей. Песня росла, ширилась, пока не стало казаться, что она льется из одного громадного горла одной громадной птицы, такой громадной, что она может схватить человека клювом и проглотить его.

А потом я услышал звук, который раздавался гораздо тише. И гораздо ближе.

Надо мной что-то скреблось. Скреблось и шмыгало. Прогрызало себе путь сквозь дерево и проводку. Не птица.

Над туалетным столиком я увидел то место, через которое Роб выбирался под крышу, чтобы разложить яд, подлетел туда и всем телом надавил на крышку лаза. Она чуть дрогнула. Я сделал еще круг по ванной, попытался снова, и на этот раз крышка приподнялась где-то на ширину ладони, но потом упала обратно. Роб на краю ванны засмеялся.

– Давай, расшибись, – пробормотал он.

Я снова и снова бился в крышку лаза, но чувствовал, как слабею. Я слышал свою стаю. Одна громадная птица. Одной крови со мной. Во время последней попытки я отлетел как можно дальше, в самый угол ванной. Я был сыном своего отца, отца, который не знал страха и налетал, как ураган, как божество. Когда я впечатался с размаху в крышку, то обнаружил в себе силу, о которой даже не подозревал раньше, и лаз открылся. И остался открытым, стал дырой в заплесневелое небо. Я влетел туда.

Под крышей было тесно и душно, там скопились дневная жара и вонь: прелой соломы, чего-то непогребенного. Сквозь ржавое железо пробивались лучи вечернего света, но сперва я почти ничего не мог разглядеть. Потом до меня снова донеслись звуки возни, и мимо пронеслись какие-то тени. Маленькие глазки светились. Постепенно я рассмотрел подгнившие стропила и кучки трухи, оставленной жучками-древоточцами. Крыс, которые тихо копошились, ведя свою потаенную жизнь. Тут и там валялись крысиные скелеты, их черепа были размером с большой палец, а косточки хвоста – не больше зернышек риса.

Роб орал в люк:

– Да, тебе самое место среди паразитов. Оставайся там и сдохни с голоду.

Он открыл дверь ванной и побрел по коридору, а я двигался прямо над ним, шаг за шагом, и слушал, слушал, склонив голову набок, как научила когда-то сестра. Так же мы слушали шевеление личинок под землей. Я услышал, как открылась кухонная дверь, потом звякнула бутылка, открылась ее крышка. Роб поковылял в гостиную, затем заскрипела табуретка у его телевизионного кресла, та, что для ног. Следом раздался голос, он пробился сквозь тонкий, как яичная скорлупа, потолок, дребезжа в обгрызенных проводах:

– Ты и дальше собираешься тут валяться? Сука тупая. Глупая гребаная шлюха. Надо было, на хер, горло тебе перерезать.

Я не мог шевелиться. Не мог дышать. Склонив голову, я напрягал слух, надеясь уловить хоть какой-нибудь исходящий от Марни звук. Стон. Мольбу.

Но нет.

Роб стал щелкать телеканалами: люди, которые слишком громко смеются; люди, которые говорят о невероятно низкой цене, которая актуальна только на протяжении ограниченного времени, и о пылесосе, который справится со всеми типами мусора, и о внедорожнике, который куда лучше всех остальных. Какой-то мужчина спел про макароны. Женщина сказала: «И последнее на сегодня», а потом другая спросила: «Что вы почувствовали, когда узнали, что лишились ноги?» Потом началась история, которую я знал. Мужской голос говорил: «…всей семьей на сегодняшнем фестивале лесорубов. Звезда интернета Тама, говорящая сорока, блеснул во время выступления своей хозяйки и ее сестры». Марни и Анжи затянули песню, и, хотя это были только их голоса, а не настоящие Марни и Анжи, я стал в нужные моменты клевать пустоту рядом с собой. «Тама был спасен…» – начал мужчина, но Роб взревел: «Да ну на хрен!», и телевизор замолчал. Через миг я услышал, как распахнулась и захлопнулась задняя дверь.

В углу над спальней я заметил что-то странное, похожее на медведя из моей кровати. Я подошел поближе. В свете из дыры в ржавой крыше стала видна коричневая шерсть, усы, хвост. Нет, полдюжины хвостов, завязанных узлом, и полдюжины голов, и бесчисленное множество коготков. Никакой не плюшевый медведь, а пучок крыс, крысиный король, сгнивший так, что одни шкуры остались. Каждый зверек был связан с другими его же хвостом, а еще, как я увидел, прядями длинных черных волос. Я отпрянул и почувствовал какое-то движение, слабое смещение спертого воздуха. Неужели это кошмарное создание поднимается? Неужели оно вот-вот раскроет все свои рты и заговорит ужасным голосом? Но вместо этого я услышал призрак матери, когда она приземлилась рядом со мной. Ее косточки застучали, и она сказала: «Ты не можешь оставаться здесь вечно, нужно вернуться домой». И я знал, что она права. Она отвела меня сквозь мрак пространства под крышей обратно к лазу, я остановился неподалеку от него и прислушался. «Все тихо, – сказала мать, подталкивая меня к самому краю. – Тихо-тихо». И я скользнул вниз.

В гостиной Марни так и лежала на полу. Я не знал, в каком месте до нее дотронуться; казалось, она вся изранена. Кровь была у нее на лице. Кровь на руках и ногах. Кисть левой руки покраснела и отекла. Нежно-нежно я ткнулся в ее опухшую щеку, и Марни открыла глаза.

– Тама, – прошептала она. – Мой Тама. Тсс. Я притворяюсь мертвой.

Я снова ткнулся в нее, и она окинула комнату взглядом. Потом поморщилась и села.

– Он ушел? – Она прижала правую руку к ребрам, словно чтобы не дать им вывалиться.

Перед нами на журнальном столике светился ее телефон.

– Господи, мы онлайн, – сказала Марни и посмотрела на Глаз, а на экране мобильника все мелькали лица подписчиков. Лицо за лицом, и каждому надо было что-то сказать. Опершись локтями о треснувшую стеклянную столешницу, Марни поднялась на ноги, попробовала глубоко вдохнуть, но воздух застрял у нее в горле. Шаг за шагом она медленно пересекла комнату, добралась до черной коробочки. Выключила Глаз. И опустилась на диван.

– Где он? – спросила она. – В стригальне?

Мы оба посмотрели в треснувшее окно, из-за которого склон делился надвое. Потом Марни потянулась к телефону и стала прокручивать комментарии. Она прочла: «Послушайте это. Только послушайте! Чокнуться можно, вы смотрите прямую трансляцию? Это что, Тамин папаша? Он ведь на нее набросился! Кто-нибудь смотрит? Вроде бы она сказала, что беременна! О боже, Тама в порядке? Он не ранил Таму? А свою жену? Надо что-то делать. Этому парню нужна помощь. Он может летать? @Pamorama, ты должна это видеть! Господи, прошу Тебя, спаси нашего друга Таму. А что насчет его мамы? Кто-то должен вызвать полицию. Почему он не улетает? @SmudgyBudgie, ты смотришь? Тама, скорее улетай оттуда! Он напал на него, напал на Таму. И на маму Тамы, ведь так? Тама, наши мысли и молитвы с тобой. Нужно как-то остановить этого типа. Он схватил Таму прямо за горло! Хочет свернуть ему шею! Уже сворачивает! @Jessie99 Сцуко, что мы смотрим ЛОЛ. @MikeCorbett, передай попкорн. Боже мой, боже мой, бедный Тама! Эй, народ, там еще и женщина! Кто-нибудь, позвоните в Общество защиты животных. Всемилостивый Господи Иисусе, защити нашего драгоценного безгрешного Таму. Почему она не сопротивляется? Это что, совок для угля? Не могу на это смотреть, не могу. Он Таме череп раскроит. Кто смотрит? @Sherrywithacherry, это та говорящая птица, про которую я рассказывал. Кому-то надо туда поехать. Этот мужик – маньяк. Кто-нибудь знает их адрес? Мы должны помочь Таме. И ЕГО МАМЕ!!! Куда он делся? Я его не вижу. @BlackYoda, я тоже его не вижу. Тама, Тама, где ты? Скажи что-нибудь, Тама! Дай нам знать, что ты цел. Я тут сижу и плачу, плачу. Не могу отвернуться. ВМАЖЬ ЕМУ ПО ЯЙЦАМ! Блин, с женщиной все в порядке? Кто-то должен вмешаться. Давайте изо всех сил молиться за Таму, чтобы Бог нас услышал. Вроде бы он на карнизе, над занавесками. Я теперь его слышу. Ха-ха, он считает себя полицейским. Он над окном. Пожалуйста, пусть ничего не случится с Тамой, нашим замечательным малышом! ЛЮДИ, ВЫ ВООБЩЕ НЕ В СЕБЕ??? НА ЖЕНЩИНУ НАПАЛИ! Он говорит как полицейский, ЛОЛ. @KlausInHamburg Das ist doch deine neuseeländische Elster, oder?[14] Боже всемогущий, Спаситель наш, простри свою любящую руку, чтобы уберечь Таму. Уайлденесс-роуд. Это Уайлденесс-роуд, дорога Пустошей. Где вообще такое? В жопе мира, дружище. Кто эта шлюха?»

Марни уронила телефон обратно на журнальный столик и задрожала.

– Я уезжаю, – сказала она, но сама осталась на прежнем месте. – И ты тоже, Тама. Нам надо убираться. – Она все так же никуда не уходила, стояла и прижимала к себе распухшую красную руку.

«Возвращайся домой, – сказал призрак матери. – Домой. Он убьет ее. Убьет ее так же, как убил меня. А потом он убьет тебя».

Я снова посмотрел в окно, где за стригальней громадные темные сосны прорезали воздух на склоне холма черными силуэтами.

«Возвращайся домой. Тут опасно».

Марни направилась в ванную, теперь она старалась спешить и опиралась о стены здоровой рукой. Насколько смогла, стерла кровь влажным полотенцем, сняла то, что осталось от костюма. Я увидел у нее на теле следы кулаков Роба, отметины, оставленные его яростью. Следы на шее. Так уж заведено в домах. Я снова подумал об уликах, которые собирал, чтобы быть на шаг впереди Роба, вычислить его модус операнди и обставить его в им же придуманной игре. О тех самых уликах, которые хранил под ванной, в самом дальнем углу, у журчащей трубы, которая уходила в землю. Там была крышка от его пивной бутылки, холодная, тусклая, горькая. Таблетки от головной боли, погромыхивающие в серебристой упаковке. Скрученный газетный лист. Кучка пластмассовых зажигалок, в сердцевине которых живет огонь.

– Чем это пахнет? – спросила Марни и понюхала собственную руку. Потом она увидела открытый лаз в потолке, и мне даже показалось, что там вот-вот появится крысиный король со всеми его когтями, клыками, высохшими мордами и черными волосами и набросится на нас. – Идем, – сказала Марни. – Надо убираться отсюда.

В спальне она натянула чистое платье, морщась, когда приходилось поднимать руки, потом достала из шкафа чемодан.

Я знал, что все это сулит в будущем. Что нас ждет.

Машина.

Когда Марни заметила, что я попятился, то сказала:

– Ничего страшного, Тама. Просто немного проедемся. Так надо. Надо. – Ее голос был шепотом, судорожными вздохами. Она исчезла в прачечной, а когда вернулась, то держала клетку. – Смотри, – сказала она, – твои личные апартаменты. Сейчас все будет по-другому, не как в прошлый раз. Ты не испугаешься. – Она открыла дверцу клетки, чтобы показать мне, как там внутри. – Положим туда мой свитер, хороший, мягкий. Видишь? Честное слово, это не ловушка.

Я сунул голову в клетку. Она казалась ловушкой. Не было ни зеркала, ни кусочков жира, ни подсадной птицы, зазывавшей на смерть собственную родню, только Марни, моя Марни, которая поглаживала меня по спине и уговаривала самым ласковым голосом. Но это казалось ловушкой.

– Это – переноска Снежка, – сказала Марни, – нашего старого белого кота. Ты же умеешь быть как кот, Тама, правда? Мяу. Мяу. – Она махнула непострадавшей рукой, стараясь подтолкнуть меня внутрь. Я отступил на несколько шагов. – Ну ладно. Ладно. Оставлю ее тут, чтобы ты мог попривыкнуть, хорошо? Но потом нам действительно придется ехать.

Она принялась укладывать одежду в чемодан, то и дело останавливаясь на несколько секунд, чтобы отдышаться. Кончики пальцев скользили вдоль ушибленных ребер.

Это казалось ловушкой.

Когда Марни отвернулась, я улизнул из комнаты.

Я понятия не имел, что буду делать, но знал: надо найти Роба.

Пролезая в кошачью дверь, я ничего не сказал.

Я летел над выгонами, над пыльными овцами, которые щипали последнюю траву, над старым водяным каналом золотодобытчиков, хотя в наши дни золота уже не было. Лесозащитные полосы перешептывались, вздыхали, а впереди, высоко на склоне холма шелестели сладко пахнущие сосны, где мать грела меня еще в яйце, рассказывая о палящем солнце и пронизывающем ветре, чтобы я понял, как все заведено в дикой природе.

Роб стоял в стригальне у точильного станка и вострил свой тренировочный топор. Искры вспыхивали и опадали яркими семенами, пело свою пронзительную песню лезвие. Роб большим пальцем попробовал его на остроту и доковылял до продавленного дивана, опустился на него, окруженный вылезшей наружу набивкой. В зубах у него горела сигарета, а в руках был точильный камень. Роб стал водить им по лезвию резкими, свирепыми движениями, блестящая стальная пыль оседала на его одежде, посверкивала на коже, будто всегда там была, и казалось, точило наверняка соскользнет и Роб поранится. Но он положил топор на ладонь и убрал последние зазубринки. Вжик, вжик, вжик.

Он меня не видел. Во тьме я сливался с лунным светом и тенями.

У его ног лежала бутылка, и он прервался, чтобы прикончить остававшуюся в ней коричневую, будто жженую, жижу.

– Блин, – пробормотал он, когда понял, что выронил сигарету, попытался прикурить другую, но огонек все умирал на холодном сквозняке из открытой двери, и Робу пришлось повернуться к ней спиной. Он выдохнул большой клуб дыма. Потом встал, замахнулся топором и вонзил его в диван. Старая обивка заскрипела, когда Роб дернул топор на себя.

– Сука, – сказал он. – Сука тупая.

Я не сказал ничего. Ни слова.

У стены громоздились коробки, все с игрушечными Тамами. Веки Роба опустились на секунду или две, потом он припал к пустой бутылке в надежде сделать глоток, а потом швырнул ее в стенку.

– Сука, – снова сказал он, ударяя топором по дивану. – Сука. Сука. Сука. – Хрясь. Хрясь. Хрясь. Лезвие застряло в подлокотнике. Я продолжал молчать. Ни словечка, ни словечка. Роб присосался к сигарете, выдернул топор из подлокотника и вскинул на плечо – точно так же он носил ружье, когда ходил в сосняк отстреливать вредителей, точно так же преступники по телевизору носят свои ружья, и мечи, и тяжелые стальные прутья. «Он убьет ее, – тревожно застрекотал рядом призрак матери, – и убьет тебя», да только ноги не держали Роба, и он рухнул на диван. Миг – и глаза его закрылись, сигарета вывалилась изо рта, и это могло его убить. Сигарета упала на раскуроченную обивку дивана. На совершенно высохшую раскуроченную обивку дивана.

Ни слова.

Другие птицы знают, как строить гнезда, а я знал, как разводить огонь. Сосновые шишки, бумага, щепочки на растопку, все это крест-накрест, шалашиком, и чтобы оставался доступ для воздуха. До чего ж я умный мальчик. До чего ж умная мысль.

Я подкрался к коробке с игрушечными Тамами, вспорол скотч, как это не раз делали у меня на глазах Марни и Роб. Ни слова. Сигарета на диване горела, как отцовский глаз. «Быстро, быстро», – сказал призрак матери, поэтому я стал вытаскивать полоски упаковочной бумаги и укладывать их на тлеющий диван. В затянутых паутиной углах стригальни нашлись сухие листья и соломинки, я отправил их туда же. Крест-накрест, шалашиком. Ветерок из открытой двери довершил остальное, запустив свои воздушные пальцы во все зазоры. Поглаживая крошечные язычки пламени. Заставляя их взметнуться вокруг Роба огненным гнездом, красным, как мои глаза, красным, как кровь дьявола, но Роб не проснулся. Пламя было куда жарче, чем в нашем камине. И куда громче. Все кругом трещало и обваливалось. Все рушилось. А я стоял в дверях, смотрел, и мой правый глаз видел Роба на диване, а левый видел отца, опустившегося на курган камней из высохшего русла. Как отец спрыгивает на землю, где не растет трава. Приближается. Еще приближается. Он не окликнул меня, хоть я и знал, что он меня видит. Просто стал чистить перья, которые переливались в странном свете. Стригальня наполнилась дымом, он, будто густое серое руно, льнул к стропилам, и я повернулся, чтобы посмотреть на огонь обоими глазами, видеть каждый всполох, каждый язык пламени. Довольно скоро пожар добрался до коробок с игрушками, перекинулся на них, их крылья теперь пылали, и головы пылали тоже, и они начали говорить. «Доброе утро и добро пожаловать! – говорили они. – Я – Тама… Я – Тама. Я – Тама…»

Один за другим они подключались к общему хору, и я слышал, как они копируют и копируют меня, бормоча свой скудный репертуар. «Тебя так и хочется съесть… ням-ням-мям… доброе утро и добро пожаловать… пожаловать… это не смешно… Я – Тама… Тама… Тама… Мяу!»

А потом в реве огня раздался голос Роба, который изображал меня, когда я изображал его голос: «Даже не смей… даже не смей… смей… смей!..»

Когда я посмотрел назад, отец исчез, его черно-белое тело пропало в лунном свете и тенях.