До фестиваля лесорубов оставалась всего неделя, а Робу все еще требовалось улучшить свои результаты на несколько секунд: что бы ни говорили его товарищи по команде, когда приходили потренироваться, у него не было уверенности в победе. Она, так ее и разэтак, предрешена не была. Множество других лесорубов спали и видели, как наложат руки на его трофей, на его денежный приз, поэтому Робу нельзя было позволить себе послабление.

– Больше никаких интервью, – сказал он Марни. – Справляйся сама, меня слишком время поджимает.

Как-то жарким утром я наблюдал, как он точит тренировочный топор на отцовском станке в стригальне. Лезвие пело, разлетались во все стороны искры. Вода для охлаждения, чтобы металл сохранял свою прочность. После того как Роб прошелся по топору напильником и сделал доводку – звук был хриплым, как дыхание опоссума, который крадется ночью по крыше, – он установил сосновые бревна на заднем дворе, стал их рубить, и я почувствовал, как его удары рассекают воздух, заставляя его смещаться. Летели щепки – буран в разгар лета, – а Роб был машиной, клятой машиной, хоть и сыпал грязными ругательствами, когда топор застревал в сучке и его приходилось вытаскивать, и еще когда одна из досок, по которой он поднимался наверх, упала, пока он приспосабливал ее к стволу. А когда Марни позвала его в дом на утренний чай, заорал, что у него нет времени, что ему вечно не хватает скорости, что он вечно недостаточно хорош.

– У вас есть что-нибудь еще? – спросил корреспондент. – Просто переднее крыльцо все уже видели, и не раз. – С этими словами он сделал оператору знак обойти дом.

Мы с Марни поспешили следом.

– Вот это сгодится, – сказал он, увидев медных кур, которые даже не пели. – Можете их покормить, чтобы сорока сидела у вас на плече?

– О’кей, – сказала Марни.

– О’кей, – сказал я.

В дальнем углу двора Роб махал топором, отсчитывая секунды. Когда он поднимался по доске, она прогибалась под его весом.

– Ему придется прекратить, пока мы будем снимать, – сказал корреспондент. – Разве что, – он взглянул на оператора, – ладно, давайте снимем и его тоже. Пусть будет на любой вкус.

– Муж не захочет давать интервью, – сказала Марни. – На следующей неделе соревнования лесорубов. Нужно много тренироваться.

– А ему и не придется ничего говорить.

Корреспондент затрусил к Робу, а оператор тем временем вручил Марни микрофончик, чтобы прикрепить его к одежде.

– Сюда? – спросила она, указывая на горловину футболки.

– Волосы могут помешать, – сказал оператор. – Наверное, лучше прицепить его прямо по центру, только сперва придется пропустить шнур под футболку, и… у вас есть карман?

– Нет, к сожалению. Извините, я что-то совсем запуталась.

– Вам помочь?

– Да.

Он пошарил у нее под одеждой в поисках шнурка, воткнул разъем в черную коробочку и стал засовывать ее Марни за пояс. Правым глазом я смотрел, как снуют его руки, а левым увидел, как к нам движется Роб, красный от ярости.

– Ты что делаешь, приятель?! – крикнул он, шагая через двор; дул горячий северо-западный ветер, и лезвие топора сверкало на солнце.

Я застыл. Марни застыла. Корреспондент замахал руками, чиркнул пальцем себе по горлу.

– Приятель, хватит лапать мою жену!

– Это я виновата, – сказала Марни. – У меня шнур запутался, а он просто делал свою работу.

– Ничего так работенка!

– Приятель, по-моему, это просто недоразумение, согласен? – сказал корреспондент, но Роб рявкнул:

– Уходите.

– Мы и пяти минут твоего времени не займем. Жаль разочаровывать фанов.

– Я говорю, уходите!

Марни вытащила обратно шнур с коробочкой.

– Простите, – сказала она. – Мы тут немножко в стрессе.

– Нехер перед ними извиняться, – сказал Роб.

– Ой… прошу прощения, – сказала Марни, дрожа и оправляя футболку.

– С вами все в порядке? – спросил ее оператор.

Роб снял с лезвия топора сосновую щепку.

– Угребывай с моей территории, – сказал он, – приятель.

Мой правый глаз видел, как они уходят, а левый смотрел, как разлетаются на куски чурбаны. Роб велел:

– Иди переоденься во что-нибудь приличное. А то обгоришь.

Мне надо было заметить напряжение в его голосе. Он будто искрился злостью.

В тот вечер, когда Марни укладывала меня в кровать, она сказала:

– Все хорошо, понимаешь? Все хорошо.

Она завела мое колесо обозрения и ушла в свою спальню, хозяйскую спальню, а я лежал, слушая музыку и вроде бы прежние звуки, доносившиеся из-за стены. Повышенные голоса. Глухие удары. Старый Роб вернулся.

«Все хорошо, понимаешь? – сказал призрак матери. – Все хорошо». Она пела вместе с колесом обозрения, хоть я и не понимал, как она выучила мелодию. Я закрыл глаза и видел сон про Роба и Марни в резиновых сорочьих масках, которые они потом сняли и под масками оказались настоящими птицами, и я знал, что они меня любят.

Наутро я выскользнул в кошачий лаз – мяу! – и смотрел на красное небо: Женщина-Солнце разжигала свой костер, а моя стая пела, приветствуя ее. Я сам издал несколько коротких нот в длинной тени гор.

Три дня в вишневом саду было тихо. Я думал, отец будет доволен мной, горд мной, если узнает, что именно я убедил сестру замолчать. Я решил слетать в сосны и рассказать ему, как это случилось: может быть, думалось мне, он даже простит, что я покинул стаю.

Я обнаружил его, когда он учил своих новых детей, как вытащить жало у осы.

– Что может случиться, если поймать осу? – спрашивал он.

– Она может укусить, когда окажется в глотке, – ответили они хором.

– Кто глотает ос вместе с жалом?

– Глупые птицы, которые не слушаются родителей.

– Они заслуживают страданий?

– Да-да, они заслуживают.

Отец не подал виду, что заметил меня, наблюдающего с границы территории стаи.

– Отец, – позвал я, – я попросил сестру не приманивать птиц, и она перестала это делать.

– Вы что-нибудь слышите? – спросил он, и его новые дети ответили, что нет, они ничего не слышат.

– Может, камешек скатился, – сказал один.

– Или пропела цикада, – сказал второй.

– Или ветки трутся друг о друга, – сказал третий.

– Я видел, что случилось с моим кузеном, – сказал я. – Ты был прав, отец.

Он распушил перья на груди.

– Если бы тут был кто-то чужой, кто думает, что может добиться моей благосклонности, признав мою правоту, я сказал бы, что меня не так легко купить.

– Я убедил ее помалкивать, – сказал я. – Она не зовет никого уже три дня.

– Дети, – спросил отец, – для чего люди держать подсадных птиц?

– Чтобы заманивать нас, ловить нас, убивать нас, – ответили они.

– Почему подсадная птица зовет к себе других?

– Ради еды, ради еды.

– Что случается с подсадной птицей, если она перестает звать?

– Ее убивают.

– Что? – переспросил я.

– Ее убивают, – повторили они.

– Дети, – сказал отец, – напоминаю вам: мы не разговариваем с камешками, или с цикадами, или с ветками, которые трутся друг о друга.

– Ты велел ей перестать звать, – сказал я. – Почему ты не упомянул о последствиях? О цене? – Я повысил голос и сам слышал это.

– Если бы чужак был тут, у нашей границы, – сказал отец, – и болтал о сестре, которая тоже чужачка, я ответил бы ему, что она сама сделала неправильный выбор.

– Она – твое дитя, – сказал я.

– Вы видели, как я полностью удалил жало? – спросил он, подталкивая клювом дохлую осу. – Теперь она не опасна.

– Ты – монстр, – сказал я.

– Знаете, дети, – сказал отец, – я как-то раз слышал историю про птицу, которая пожила с людьми, а потом вернулась в свою стаю, вся такая важная и высокомерная. И начала обвинять других птиц, порядочных птиц, в том, что они монстры, хотя это именно она жила с убийцами. Нежилась у них на руках. Брала еду из их ртов.

– Роб – не убийца, – сказал я. – Он спасает всех ягнят до последнего, если только может. Многим фермерам наплевать, они просто оставляют ягнят умирать. И если он переехал мою мать своей машиной – если он это сделал, – это была случайность, потому что такое порой бывает. И как он поступил с телом моего кузена? Выбросил его или похоронил в земле, как принято у людей?

Отец насмешливо застрекотал.

– О, какие оправдания находила важная и высокомерная птица, хотя она побывала на скотобойне. Там, где ножи, где кровь. Но эта птица все равно оставалась с убийцами. Разговаривала с ними на их мерзком языке. Сидела у них на плече, пока они пели свои примитивные песни и танцевали свои неуклюжие танцы.

– Видел бы ты Марни с потерявшими матерей ягнятами! – сказал я. – Она делает им постели в собственном доме и поит молоком из собственных рук.

– До чего изворотливо эта птица обеляла людей! – сказал отец. – Она была слепа, как только что вылупившийся птенец. Смотрела, как люди спасают ягнят, откармливают ягнят, но ей и в голову не приходило задуматься, для чего люди их спасают. Для чего откармливают. Ей не приходило в голову задуматься, зачем они спасли ее саму и зачем ее откармливают.

– Они любят меня, – сказал я. – И я зарабатываю им деньги. И они любят меня.

Но отец отвернулся и удалился вглубь своей территории, где мне не было места, а его дети последовали за ним.

Мое сердце было как вишня, которая вот-вот лопнет.

– Я просто передумала, и все, – сказала Марни. – Не хочу больше в этом участвовать.

– Но мы же месяцами репетировали, – сказала Анжи. – Костюмы сшиты, танец выучен. И весь номер целиком готов.

Марни пожала плечами:

– Извини.

– Ты даже своей птице бандану сделала.

– Извини. Это день Роба, для него это важно. Не хочу перетягивать на себя одеяло.

– Ты и не перетягиваешь. Не понимаю тебя, Мар.

Она снова пожала плечами и сунула пару трусов с изображением Тамы в пакет для бандероли.

– Ты же любила петь. Устраивать представления. Если честно, я всегда завидовала твоему голосу. Ты могла бы многого добиться.

Марни налепила на бандероль наклейку с адресом и взялась за следующий заказ.

– Что-то случилось? – спросила Анжи.

Лучше бы эта женщина оставила нас в покое. Ничего не случилось. Марни передумала и не хочет больше петь эту песню, вот и все. Ничего не случилось.

Тут Анжи принялась плакать, но я знал, что это крокодильи слезы. Хвать-похвать.

– Просто… – она всхлипнула, – просто… – она потянулась к Марни рукой, рукой-убийцей, рукой, которая в тот вечер одним резким движением свернула шею сорочонку.

– Анжи? Что такое?

Глубокий прерывистый вздох.

– Ник почти ко мне не прикасается. Думаю, он больше не находит меня привлекательной после того, как я родила…

– Ты великолепна! Посмотри на себя!

– Думаю, я ему противна.

– Не говори так.

– Это правда. Я читаю это в его взгляде.

И снова крокодильи слезы. Хвать-похвать-похвать.

– Вот я и подумала, – она сглотнула, – подумала, если он увидит меня на сцене, в сексапильном платье, танцующей сексапильный танец… – Ее пальцы впились в предплечья Марни и не отпускали.

– Ой, да уймись ты, – сказал я.

Марни слегка улыбнулась сестре одной из своих печальных улыбок.

– Всегда думала, что вы – идеальная пара. Новый дом, ребенок, фруктовый сад…

– У тебя и у самой неплохо дела идут, – сказала Анжи, кивая на ломящиеся полки склада.

– Лакшми сейчас подбирает дистрибьютора. Мне с самого начала не надо было за это браться. И все эти люди, которые являются к моему дому…

– Ну и прекрасно! – сказала Анжи. – Это признаки твоего успеха. Если честно, думаю, Ник тебе чуть-чуть завидует. – Она все так же держала Марни за руку, сжимала ее, сжимала. – И в любом случае он никогда не смотрит на меня так, как Роб – на тебя.

– Как именно?

– Голодным взглядом.

Как будто Марни – живая еда. Как будто Роб может ее проглотить. Призраки братьев опустились рядом со мной на полку.

«Разнеси эту комнату, – пели они. – Порви все в клочья. Они не твоей крови».

Я столкнул на пол коробку с брелоками и виде Тамы. «Еще, – пели братья. – Еще-еще-еще».

Но Марни уже собирала брелоки, приговаривая:

– Кто у меня такой неуклюжий, – и я сразу перевернулся на спину, стрекоча: «Прости, прости».

«Ты один из нас? – пели братья. – Или один из них?»

– Это же случайность, – сказала Марни. – Наш успех, успех Тамы. Кто знает, сколько это продлится?

– Но песня может помочь, – сказала Анжи. – Такой ролик годами будет хитом. Как тот хаски, который говорит «я тебя люблю». – Она запрокинула голову и провыла в потрескавшийся потолок: – Я тебя люблю-у-у-у-у-у-у! Я тебя люблю-у-у-у-у-у!

– Мне просто неловко в этом участвовать, – сказала Марни.

«Расскажи, что ее сестра – убийца», – пели мои братья.

– У тебя просто мандраж перед выступлением, – сказала Анжи. – А выйдешь на сцену и будешь как огурец.

– Гм-м. Не знаю, что скажет Роб.

– Ну давай же. Давай, – она подтолкнула Марни плечом.

– Просто в последнее время он довольно раздражительный. Курить бросает.

– Поверь, когда он увидит наш номер, сразу поймет, как ему повезло. Прошу тебя!

– Думаешь, он это одобрит?

– Черт, да он в восторг придет! Красивая песня, посвященная ему? Какой мужик не растает от такого?

– Что скажешь, Тама? Выступать нам или нет?

«Расскажи, что ее сестра – убийца», – пели братья.

Я сказал:

– У тебя уже внушительный список.

«Ты рассказал ей? Ты рассказал ей?»

Я сказал:

– Попривыкла, да?

Я сказал:

– Выяснилось, это легче, чем кажется. – Я сказал: – Берегись, а то во вкус войдешь.

– Как по мне, он согласен, – сказала Анжи.

– У нас и правда хорошо получается.

– Ты и сама знаешь, что тебе хочется спеть.

– Если я соглашусь, ты дашь мне продолжить работу?

– Провалиться мне на месте, если нет!

«Скажи ей, скажи ей, скажи ей».

– Ладно-ладно, сдаюсь.

Я виноват. У меня не получилось.

Марни вздохнула, страницу за страницей прокручивая на экране компьютера список заказов.

– С чего я взяла, Тама, что мне такое по силам? – спросила она. – Зачем устроила все это в доме? Я хотела свой магазинчик, но одному человеку столько всего не потянуть.

Она откинулась на спинку стула, завела руки за голову, потянулась. Поморщилась. Ее футболка задралась, и на оголившемся теле стало видно иссиня-черное пятно, которое расползлось по коже, как грозовая туча. Я смотрел на него, и Марни это заметила. Она сказала:

– Просто дурацкая неприятность, я врезалась в угол кухонного стола. Анжи права насчет песни – мы за нее годами будем деньги грести, если ты, Тама, сыграешь свою роль. Нам так тебя не хватало, когда тебя украли! Я приходила сюда и нажимала на крылья игрушечных Там, просто чтобы услышать твой голос, но Роб все твердил, что ты вернешься, что ты непременно вернешься. Он каждое утро выходил на крыльцо и звал тебя, и я видела, как он высматривает тебя в небе, когда не возится с овцами. Я знаю, дело было не только в деньгах. Он ненавидит шумиху, которую вокруг нас подняли, но тебя, Тама, он любит. Обожает. Надо просто не обращать внимания на его настроения, быть к нему поснисходительнее. Он в таком стрессе от всех этих интервью и оттого, что бросает курить, а тут еще фестиваль лесорубов на носу. Вот увидишь, все наладится, когда он выиграет этот свой приз.

И я верил ей. Несмотря на иссиня-черную тучу на ее белой талии, несмотря на глухие удары из-за стены спальни, несмотря на останки в яме с трупами я решил ей верить.

Какой прок от подсадной птицы, которая никого не зовет? Если я допущу, чтобы сестра по-прежнему молчала, Анжи с ней разделается. Если я скажу ей снова сзывать птиц, Анжи продолжит уничтожать нашу стаю.

На следующее утро я в одиночестве слетал к воротам устроить представление для подписчиков, которые постили в сеть фотографии, пока Глаза наблюдали за нами слева и справа. Я висел вверх тормашками; лежал на спине и перекидывал из лапы в лапу ключи, принадлежащие какому-то мужчине. Склевывал изюминки с липкой ладошки ребенка. Копировал голоса. А потом стал двигаться вдоль изгороди.

– Эй, – сказал я, перемещаясь в сторону вишневого сада.

Подписчики следовали за мной.

– Извини, что беспокою, – сказал я, продолжая скользить по ограде, – но у меня тут еще один.

Подписчики не отставали.

– Поможешь?

Я сделал еще несколько шажков, и они тоже.

И вот уже показался первый ряд вишневых деревьев, и ловушка, соединенная с клеткой, где сидела моя сестра. Я полетел туда, и подписчики тоже ее заметили.

– Боже, только посмотрите! – заговорили они, наводя на нас свои телефоны.

– Это нездорово. Это противоестественно, – сказал я.

– Я не звала, – прошептала сестра. – Кто они? Что ты им говоришь?

– Дай мне вести разговор, – сказал я ей.

– Она в ловушке? – спросила костлявая женщина в футболке с Тамой. – Тама, это твой друг?

– Ее брат был в отчаянии, – сказал я. – Вы же видели, как он плакал на опознании.

– Ей в этой клетке не развернуться толком, – сказала костлявая женщина. – Тама просит о помощи.

– Думаю, Бог говорит нам, что время пришло, – сказал я.

– Он определенно просит о помощи, – сказал мужчина с ключами. Он посмотрел сперва в одну сторону Уайлденесс-роуд, затем в другую и перескочил через ограду.

– Мы надеялись все тут исправить, – сказал я.

– Все хорошо. Все хорошо, – приговаривал мужчина, медленно приближаясь и подняв руки, как преступник, который сдается.

– Бог дает нам возможность понять, что такое плен, – сказал я.

– Точно, дело говоришь, – сказал мужчина. – Сейчас я подойду поближе… и еще поближе… а теперь дотянусь до щеколды…

Без предупреждения сестра просунула клюв сквозь решетку и клюнула кончик пальца мужчины. Он отдернул руку.

– Что ты делаешь? – спросил я. – Он пытается тебе помочь!

– Осторожно, – сказала костлявая женщина. – Эта птица выглядит дикой.

– Что она говорит? – прошептала сестра.

– Что ты выглядишь дикой.

– О, я в ярости, – прошептала она. – Меня два дня не кормили. Все вкусное пропадает зря. – Она склонила набок голову, глядя на приманку в ловушке, и тут откуда ни возьмись явился голубь.

– Жир-жир-жир, – повторяя это, он зашел в ловушку, ухватил какой-то кусок и улетел.

Тем временем мужчина с ключами натянул на руки рукава рубашки и открыл щеколду. Дверца клетки открылась. Сестра просто посмотрела на нее, и все.

– Что-что-что? – прошептала она.

– Теперь улетай, – сказал я.

Она вышла из клетки. Взъерошила перья. Посмотрела на подписчиков и их еду. Ребенок с липкими ладонями бросил сестре изюминку, которую она склюнула. Подписчики захлопали.

– Думаю, я им нравлюсь, – сказала сестра.

Еще изюминка. Кусочек бананового кекса. Все съедено.

Люди тянули к ней руки, звали ее, и она вспорхнула на ограду и принялась прохаживаться взад-вперед.

– Скажи что-нибудь! – попросила костлявая женщина.

– Что это значит? – спросила меня сестра.

– Она хочет, чтобы ты разговаривала.

– Я разговариваю.

– Они тебя не понимают.

– Зато я им нравлюсь. Они меня любят.

– Ты должна улететь отсюда, – сказал я. – Тебе же лучше будет.

– Думаю, они беседуют, – сказал мужчина с ключами.

– Интересно, о чем они разговаривают, – сказала костлявая женщина.

– О чем они разговаривают? – спросила сестра.

– Сколько мяса на твоих костях, – сказал я.

– Что?

– Целиком тебя приготовить или по частям.

– Что-что?

– Кто съест твою грудку, она ведь самая нежная.

– Это правда?

– Про грудку?

– Про то, что они говорят!

– А зачем, по-твоему, они пытаются тебя откормить?

Тогда сестра попятилась, издала сигнал тревоги, но я знал, что никто из стаи не придет к ней на помощь. Когда один подписчик бросил ей кусочек сосиски в тесте, она взвилась в воздух, и я наблюдал за ее полетом над дорогой Пустошей, пока она не исчезла. Ей нужно было найти себе новую территорию, ведь стая не примет ее обратно.

Я никогда больше не видел сестру.

Это было для ее же блага.

Я съел кусочек сосиски в тесте.