Пожалуй, ужин можно было считать законченным. Мой двенадцатилетний сын Мартин прикончил две тарелки жаркого с картофельным пюре и морковкой на пару́ и теперь работал над «комплиментами шеф-повару»: отрыгивал как можно громче, к огромной радости пятилетнего Тимми и к ужасу десятилетней Синтии.

– Ну это и правда комплимент, – пояснил он мне после очередной сытой отрыжки. – Мы сегодня читали в школе: если после тебя на столе беспорядок и ты отрыгиваешь, значит, еда понравилась.

– Так и есть, но только в Китае, – сказала я, сдерживая смех, потому что он смотрел на меня с удивлением. – Я ведь ходила в ту же школу и книжки те же читала. А у нас принято извиняться за отрыжку. Договорились?

– Хорошо. Извините меня пять раз. – Мартин скорчил гримасу. – Или шесть. Следующая на подходе.

– Ма-ам! – наконец взвыла Синтия. – Скажи, путь перестанет. Он противный!

– Мартин, пожалуйста, на полтона тише и не доставай сестру, – обратилась я к старшему. – Сегодня твоя очередь убирать со стола. Синтия, можешь освободить посудомоечную машину?

– Хорошо, мам, – проворчали оба.

Тимми перестал катать морковку по подливе и потянул Мартина за рубашку. Липкие пальцы оставили отпечатки на ткани, и на минуту я мысленно вернулась к нашей вчерашней встрече и к монотонному рассказу Морин о преступлениях ее мужа. Может, после услышанного я должна была простить ее, но не простила, по крайней мере пока.

– Мартин! Я помогу тебе убрать со стола, – вызвался Тимми, не отпуская рубашку. – А ты поиграешь со мной в лего? Пожа-а-алуйста.

Раньше Мартин мог огрызнуться, когда Тимми просил поиграть с ним, так часто бывает в отношениях старших с младшими, и мне приходилось выразительно смотреть на сына, чтобы призвать его к вежливости. Но после смерти отца дети стали очень добры друг к другу. Во всяком случае, пока не захочется продемонстрировать самую громкую отрыжку за столом.

– Ладно, – ответил Мартин. – Ты помоешь ложки и вилки, а потом сделаем роботов из лего.

– Ура! – Тимми взмахнул руками, и морковная лодка полетела через весь стол и шмякнулась о стену, оставив оранжево-коричневый след. Младшенький хихикнул и сказал: – Ой.

– Да уж, ой. – Улыбаясь, я протянула к нему руку и взъерошила волосы. – Давайте-ка это уберем.

Только я встала, как по всему дому разнесся звук дверного звонка.

Синтия встрепенулась:

– Мам, можно я открою?

– Нет, – сказала я рассеянно, с беспокойством глядя в гостиную, потом повернулась к дочери. – Прости, солнышко. Мы не ждем гостей, там может быть кто угодно. Обещаю, ты откроешь дверь, когда придет Паджетт. Договорились?

Синтия слегка обиделась.

– Даже если ты будешь на первом этаже, а я на втором?

– Даже тогда.

– Хорошо, – вздохнула она. – Договорились.

Звонок прозвучал снова, и беспокойство внутри меня возросло.

В последний раз неожиданные гости принесли весть о смерти мужа.

– Оставайтесь здесь, я открою, – сказала я детям и неохотно направилась в гостиную. В окно не было видно, кто стоит за дверью, и я посмотрела в глазок.

Мне стало нехорошо. Я сделала глубокий вдох и резко распахнула дверь – иначе сбежала бы.

– Детективы, – сухо произнесла я, – чем могу вам помочь?

Старший детектив Оскар Маллиган фальшиво улыбнулся.

– Добрый вечер, миссис Барроу. Просто хотели задать еще несколько вопросов. Или мы не вовремя?

Можно подумать, полицейские допросы бывают вовремя. Я знала, они станут мариновать меня, расспрашивать об убийстве мужа, которого я не совершала. Естественно, вслух я такого сказать не могла, как не могла и отказаться отвечать на вопросы, иначе меня забрали бы в участок.

Я задержала дыхание и сделала шаг назад.

– Входите, – пригласила я и постояла, пока Маллиган и его напарница детектив Диона Гарвел неспешно пройдут внутрь. – Подождете минуту? – Жестом я пригласила их садиться. – Мне нужно предупредить детей, что я разговариваю с вами.

– Конечно, – ответила за двоих Гарвел, которая относилась ко мне с чуть бо́льшим сочувствием. Она устроилась на диване и уставилась на Маллигана, пока тот не сел рядом. Я догадалась, что у нее тоже есть дети, по ее общению с моими отпрысками, еще когда полицейские приходили меня допрашивать в прошлый раз. По крайней мере, она понимала, что дети должны стоять на первом месте.

Казалось, Маллигану уже порядком надоело расследование. У него вечно был скучающий вид, и выражение лица менялось только в тех случаях, когда он выходил из себя. Обручального кольца детектив не носил, и меня радовала мысль, что ни одной женщине не приходится ждать его дома. А если у него все‐таки есть подруга, оставалось лишь пожалеть ее.

Когда я вернулась на кухню, все трое детей тихо жались друг другу за столом, у Тимми на глазах блестели слезы. Скорее всего, они видели, кто к нам пришел.

– Народ, все хорошо, – заверила я, подходя к детям. – Можете не убирать со стола. Поднимайтесь наверх и поиграйте, пока я не закончу. А потом будем есть десерт.

У Тимми дрожала губа.

– Мамочка, кто‐то еще умер, как и папа?

Его наивно-прямой вопрос для Мартина и Синтии прозвучал как пощечина, и они мгновенно побледнели.

– Нет, солнышко, нет. – Я присела и обняла сына, а затем притянула к себе старших. – У всех всё хорошо. Просто полицейские хотят мне задать несколько вопросов.

Шок понемногу отпускал Мартина, и на лице у него появилась злость.

– О чем?

– О папе, – ответила я.

Синтия часто заморгала.

– Зачем они тебя мучают? Ты же расстроишься.

– Скорее всего, но так положено. Такая у них работа: задавать вопросы, когда случается несчастье, вот как с папой.

Мартин сердито посмотрел в сторону гостиной.

– Зато я знаю, кем ни за что не стану, когда вырасту, – произнес он очень громко. – Полицейским!

Мне пришлось зажать рот ладонью, чтобы не рассмеяться: это было бы совсем уж неприлично.

– Хорошо, что ты понимаешь, чего не хочешь, – подмигнула я ему. – А теперь бегите и не волнуйтесь: полицейские скоро уйдут.

Неохотно троица поднялась по черной лестнице, и всю дорогу Мартин держал Тимми за руку. Я подождала, пока откроется и закроется дверь в спальню, и вернулась к детективам.

– Милый ребенок, – заметил Маллиган, когда я устроилась в кресле. – Такой вежливый.

– Я учу своих детей быть честными, детектив Маллиган, – заявила я, стараясь сохранять спокойствие. – Иногда честность не предполагает вежливость.

– Замечательно. Тогда вы готовы поговорить честно со мной? – спросил он, наклоняясь вперед и опираясь локтями на бедра. – Тот, кто убил вашего мужа, пытался копировать Карателя Бессердечных, но кое в чем ошибся. Не припомните в чем, миссис Барроу?

Я не ответила. Они уже сообщали мне, что поза Долана не соответствовала позам остальных жертв, и следователи сделали вывод, что в этот раз действовал подражатель. А затем сделали и еще один вывод, что подражатель именно я, женщина, которая хотела избавиться от мужа и скопировала серийного убийцу, чтобы свалить вину на него. У меня в голове с трудом укладывалась мысль, что меня действительно подозревают в убийстве.

Долана, конечно, не назовешь лучшим в мире мужем, но я и не думала его убивать.

– Миссис Барроу, – напомнил о себе детектив, – не припоминаете?

– Я не убивала мужа, – сказала я, демонстративно игнорируя его вопрос.

– Это вы так говорите. – Маллиган обменялся взглядами с Гарвел. – Но я точно знаю, что серийный убийца не причастен к убийству вашего супруга. И не только потому, что руки жертвы после смерти не были сложены на сердце. Существует еще одна маленькая деталь, которую мы не упоминали в СМИ. Смею сказать, вид у вас был весьма удивленный.

Черт подери, ну еще бы. Я была ошарашена новостью о смерти мужа.

– Хотя мы можем предположить множество других причин. – По лицу детектива расплылась противная ухмылка, и у меня появилось ощущение, что сейчас он пойдет в атаку. – Возможно, ваш муж вступил в драку с убийцей, как, скорее всего, и поступил бы, если бы знал нападавшего, – сказал Маллиган с многозначительным видом. – Может, Каратель просто забыл сложить жертве руки на сердце? Ну, только в этот раз. – Маллиган выпрямился и соединил ладони: он готовился к кульминации. – Но самое интересное, что, в отличие от остальных жертв, ваш муж был убит не из девятимиллиметрового пистолета «ругер». Его застрелили из винтовки «винчестер» тридцатого калибра. Странно, не так ли?

Не успела я среагировать, в разговор вступила Гарвел:

– Миссис Барроу, теперь понятно, что вашего мужа убил не тот человек, которого называют Карателем Бессердечных. В свете вновь вскрывшихся фактов мы обязаны спросить: имеется ли у вас винтовка «винчестер»?

– Нет! Конечно, нет. – Сердце у меня подпрыгнуло и заметалось, стуча, как отбойный молоток. Они действительно не верили, что моего мужа убил Каратель. Но тогда кто? Понятно, что не я, но мне сложно было придумать другой мотив, кроме того, что Долан был козлом. – Я уже сказала: у меня нет оружия. В доме дети.

– Мы понимаем, но обязаны спросить.

Я заметила, что Гарвел постоянно говорит «мы» и «нас», считая себя частью команды, тогда как Маллиган предпочитает «я» и «меня».

– Мы отправили запрос и удостоверились, что на ваше имя не зарегистрировано никакого оружия.

– Господи, зачем тогда вы спрашивали?

– Будь вы преступницей, вы не стали бы регистрировать оружие, ведь так? – произнес Маллиган с язвительной улыбкой.

– Откуда мне знать? Я ведь не преступница? – резко бросила я.

Я с трудом сдерживалась, но лишь потому, что постоянно думала о детях наверху. Стоило мне выйти из себя, и детективы тут же решили бы, что лучше отвезти меня в участок для допроса, чем сидеть в моем доме, откуда я их теоретически могла в любой момент выставить.

От страха и злости меня мутило. С другими вдовами они так не обращались. Ничего не могу сказать об Эмили, первой из вдов, которая отказалась присоединиться к нашей группе, но вот Морин, Шара и Кристал были обеспеченными, стопроцентно белыми женщинами, в то время как я принадлежала к рабочему классу и была недостаточно богатой и недостаточно белой. Полукровка никогда не знает, как власти к нему отнесутся. Иногда мне везло оказаться недостаточно черной, но точно не в этот раз.

Единственная причина, по которой у нас был дом в престижном районе, – мой муж унаследовал жилье после трагедии с родителями. Но я же не обязана говорить об этом полицейским.

– У меня нет оружия, – повторила я как можно тверже. – И мужа я не убивала.

Маллиган пристально смотрел на меня, в то время как Гарвел делала вид, что занята своей рацией. Наконец старший детектив встал, напарница последовала за ним.

– Хорошо, позвоните, если придет на ум, кто мог желать смерти вашему мужу, – произнес он, а в глазах я прочитала невысказанную мысль: «Потому что мне, кроме вас, никто на ум не приходит».

Если честно, мне тоже. Но я‐то знала, что не убивала.

Я проводила детективов до выхода и заперла за ними дверь. Послушала, как они спускаются с крыльца, и прислонилась к стене, восстанавливая дыхание. Ничего еще не закончилось: они снова придут за мной.

Но я не собиралась садиться в тюрьму за убийство, которого не совершала.