Даже когда Кристал везла нас вниз по дорожке к темному и молчаливому дому, в котором еще недавно жила Шара с мужем, я не могла поверить, что мы решились обыскать дом, где умерла женщина – возможно, ее убили, – в надежде найти улики, упущенные полицией.

Я не могла определиться: мы в мультике про Скуби-Ду или в одном из тех ужастиков, где группа друзей по ошибке попадает в дом к убийце, после чего их одного за другим убивает топором призрак этого самого убийцы, ну или что‐то вроде того.

Надежды были все‐таки на Скуби-Ду.

Наконец мы подъехали к дому, и Кристал заглушила двигатель.

– Замечательно, мы на месте. – Она помахала связкой, на которой теперь висел и ключ от дома Шары. – Не знаю, есть ли там электричество. Скорее всего, его еще не отключили, но на всякий случай… – Она открыла отсек в центральной консоли, достала оттуда три маленьких фонарика и раздала нам.

Джослин, которая сидела рядом с водителем, уставилась на содержимое отсека.

– Господи, ты и лыжные маски взяла? – пробормотала она.

Мы рассмеялись, и это слегка разрядило напряжение, висевшее в машине.

– Готовы? – спросила Кристал.

– Как никогда, – буркнула я.

Выбравшись с заднего сиденья, закрыла дверцу и на минутку прислонилась к машине Кристал. Если честно, меня по-прежнему тревожило, что кто‐нибудь сообщит в полицию о незаконном проникновении, но Кристал была права: место довольно уединенное. Подъездная дорога, вдоль которой росли деревья, казалось, тянулась на полмили. Когда мы добрались до дома, то обратили внимание, что деревья окружают и весь участок и сквозь них не виднеется ни один огонек. Дом был огромный и внушительный, слишком большой для двух человек. Впрочем, хирурги и их жены-художницы могут себе позволить такое жилище, какое посчитают нужными.

У меня мелькнула глупая мысль, что теперь цену на дом придется снизить, поскольку здесь произошло убийство.

Фары в машине Кристал автоматически погасли, погружая участок в кромешную тьму, и кто‐то – возможно, я – тихонько ойкнул. Через несколько секунд Кристал включила фонарик и направила луч на меня.

– Давайте зайдем внутрь, авось там получится включить свет, – прошептала она. – Здесь жутко.

– Ну да, – тихо согласилась Джослин.

Украденный ключ сработал идеально, и вскоре мы уже стояли в фойе с мраморным полом и с витражными окнами до потолка по обе стороны от входной двери. Единственный светильник, который включила Кристал, лишь смягчал холодную темноту бездны, ждавшую нас впереди.

– Ладно. – Когда мы только договаривались проникнуть в дом, Кристал явно чувствовала себя уверенней. – Здание гораздо больше, чем я предполагала. Может, стоит разделиться, как думаете?

И снова у меня в голове невольно всплыла картинка из фильма ужасов, предупреждая, что идея разделиться не самая удачная. Так привидение – маньяк с топором обычно и убивает всех по очереди. Но площадь реально была большая, и мы справились бы гораздо быстрее, если бы искали в разных местах.

– Хорошо, начну с верхнего этажа, – сказала я, радуясь, что в доме все‐таки есть электричество и можно включить свет.

Джослин испуганно вздохнула.

– А я… пойду туда, да? – спросила она, указывая налево, в сторону гостиной.

– Тогда я сюда. – Кристал махнула рукой направо, где виднелись столовая и кухня. – Здесь еще должны быть чердак и подвал. Поищем там потом, если понадобится.

Кажется, все мы надеялись отыскать что‐нибудь важное еще до того, как придется исследовать самые жуткие места.

Пообещав кричать, если найдется что‐то полезное, мы разошлись в разные стороны. Пока я поднималась по лестнице, в голову продолжали лезть ужасные сценарии. Интересно, а в каком именно месте дома умерла Шара и убран ли беспорядок, который, несомненно, остался после убийства? Или самоубийства. Отогнав неприятные мысли, я постаралась сосредоточиться на поставленной задаче.

По крайней мере, я знала, что с детьми все в порядке и они не скучают без меня. Мы оставили их всех в доме Кристал, под чутким присмотром Паджетт, и даже Тимми едва ли заметил, что я ушла. Для них было в новинку редкое удовольствие провести два вечера подряд в компании друзей в доме, где есть практически все, о чем можно мечтать.

Конечно, кроме бассейна, как у Джослин. Дети просто обожали там бывать. Естественно, я страдала приступами вины за-за того, что не могу дать им радости, которые покупаются за деньги, но очень гордилась, что они никогда мне этого не припоминали.

Это лишь заставляло меня сильнее бороться за них – во всех смыслах.

Наверху обнаружилось много комнат, и я решила начать с ванной. Вряд ли там что‐то найдется, но мне хотелось обыскать этаж тщательно. Как и весь дом, это помещение выглядело просторным и холодным, с идеальным, как в музее, порядком: ни мыльных подтеков, ни волос, застрявших в сливе, ни игрушек по краю ванны. Осматривать было особо нечего, разве что шкаф с аккуратно сложенными одинаковыми полотенцами и флаконами дорогих шампуней, лосьонов и кондиционеров. Внизу обнаружились большие разноцветные кубики, которые оказались мылом.

Видимо, Шара серьезно занялась вырезанием фигурок из мыла.

Аптечка не подарила никаких сюрпризов, и под крышкой унитазного бачка, как в фильмах про полицейских, ничего приклеено не было. Я решила перейти в смежную комнату.

Там я поняла, почему полиция сочла Шару достаточно неуравновешенной для самоубийства.

Видимо, тут была ее студия. Просторная комната располагалась в углу здания, из больших панорамных окон по обе стороны днем наверняка поступало много света. Повсюду стояли фигурки из мыла, но Шара использовала не только этот материал. На мольбертах крепились картины, на чертежном столе грудой лежали карандаши и рисунки углем, а вдоль одной стены теснились скульптуры, сделанные из проволоки, бусин, обрывков и обрезков всего, что только можно придумать: ткани, вилок, жестяных банок и… контрацептивов. Целой кучи контрацептивов. Презервативы, спермицидные губки, тюбики из-под кремов, пустые блистеры противозачаточных таблеток; могу поклясться, в проволочных фигурах даже виднелись внутриматочные спирали.

В каждой работе Шары присутствовали грудь или матка, или то и другое.

При виде скульптур у меня перехватило дыхание, и я чуть не расплакалась. Даже невежда вроде меня, которая совсем не понимает и не воспринимает искусство, ясно видела, что Шара была одержима размножением. Не могу сказать, служило ли ее искусство протестом против бремени деторождения, лежащего на женщинах, или невольным криком о спасении от мужчины, который, не интересуясь ее мнением, запрещал ей использовать матку и грудь для вынашивания и вскармливания ребенка.

Так или иначе, оба варианта выглядели ненормально.

Я не могла заставить себя долго находиться в студии. Если призрак Шары и витал в доме, то уж точно здесь, среди ее шокирующих работ. Я пробыла там достаточно, чтобы убедиться в отсутствии улик, и, выключив свет, выскочила из комнаты. Но изображения груди и матки продолжали стоять у меня перед глазами.

В следующем помещении оказалось ничуть не лучше. Это была хозяйская спальня, и я знала, что в ней происходило. Но мне в любом случае напомнили бы об этом наручники, пристегнутые с четырех сторон огромной кровати, или ряд жутковатых секс-игрушек, выстроенных на комоде, или черный шкаф, в котором лежали кляпы, плетки и другие орудия, предназначенные для причинения боли. В теории я понимала, что некоторые сами выбирают такой стиль жизни, да и ладно, если им так нравится. Но Шара ясно дала нам понять, что не хотела и не просила жесткого секса.

Странно, она оставила все это барахло после смерти Харрисона.

Может, ей нравилось смотреть на него и радоваться, что больше никто не будет ее мучить.

Я обыскала все, стараясь не обращать внимания на подступающую тошноту. Ни в спальне, ни в прилегающей ванной ничего не нашлось. Я уже собиралась перейти к другой комнате, как меня осенила идея.

Если бы я хотела что‐то спрятать, то положила бы под матрас со своей стороны. Туда бы точно никто не полез, потому что простыни в доме меняла только я. Скорее всего, так происходит и у остальных женщин. Смена белья практически всегда ложится на плечи жены, мамы или девушки.

На какой стороне кровати спала Шара, понять было трудно. Поэтому я подошла к ближайшему краю, засунула руку под матрас и несколько раз провела от ног к изголовью. Ничего не нашлось. Я перешла на другую сторону и повторила процесс. И тут пальцы наткнулись на угол чего‐то, похожего на тонкую книгу. Я схватила предмет и вытащила.

Это оказался блокнот для набросков на спирали, недорогой, скорее для детей, чем для серьезных художников. Я перевернула обложку и обнаружила под ней абсолютно чистую страницу.

Но под спиралью застряли кусочки бумаги: как минимум один лист из блокнота вырвали.

Я пробежалась пальцами по верхней странице. На ней вроде бы прощупывались небольшие вмятины, словно написанное на предыдущей странице отпечаталось на этой. Конечно, уверенности не было: я могла лишь принимать желаемое за действительное и пальцы просто ощутили неровности на дешевой бумаге.

Так или иначе, надо проверить.

С блокнотом я вернулась в студию и, отворачиваясь от кричащего искусства Шары, подошла к чертежному столу и схватила карандаш. Я никогда раньше такого не делала, лишь видела в кино, поэтому сомневалась, что получится прочитать текст – если он там вообще был.

Но попробовать‐то стоило.

Я положила блокнот на стол, наклонила грифель под углом и принялась легонько водить по странице. Оказалось, не так‐то просто заштриховать страницу. Сначала у меня получались лишь тонкие светло-серые линии: чтобы покрыть ими всю поверхность, пришлось бы орудовать карандашом не один час. Я оглянулась, увидела точилку и сняла с кончика несколько витков стружки, чтобы грифель стал длиннее.

В этот раз я водила карандашом по всей странице, штрихи получались широкие и ровные. И вмятины на бумаге начали собираться в слова.

– Боже мой! – воскликнула я вслух и даже испугалась собственного голоса в тишине. Рука затряслась, и я с трудом заставляла себя водить грифелем медленнее, чтобы не закрасить проявившиеся слова.

Хотя я уже знала, что там написано. Надо лишь довести дело до конца, чтобы не оставалось сомнений.

Закончив, я целую минуту неотрывно смотрела на листок, а затем выронила карандаш и бросилась вниз по лестнице.

– Девочки, вы должны это увидеть! – закричала я, спустившись на первый этаж. Я осталась стоять у лестницы, пока Кристал и Джослин не подошли ко мне.

– Посмотрите, – прошептала я и протянула им блокнот.

Там было написано:

Я знаю твой секрет. Переведи триста тысяч долларов на этот счет до понедельника, иначе полиция тоже узнает.

– Черт возьми! – выпалила Кристал, а Джослин отшатнулась и прижала руку к горлу. – Так это Шара шантажировала Морин?

– И Морин ее убила. – Когда Джослин повернулась ко мне, лицо у нее было белым, как листы в блокноте. – И твоего мужа.

Я слегка кивнула.

– Но как мы это докажем?

– Придумала, – Кристал тряхнула головой, сбрасывая оцепенение, и осмотрелась. – Нужно найти текст, написанный Шарой от руки, причем такой, который она могла оставить у меня после собрания: следователи не должны знать, что мы были в ее доме. Мы отдадим полиции оригинальное послание с шантажом и записку с почерком Шары, а потом расскажем о романе Морин и Долана. Должны же они хотя бы начать подозревать Морин в убийствах.

Я решила, что это может сработать, и уже вроде согласилась, но тут на ум пришло одно препятствие.

– А где мы возьмем оригинал записки? Морин же сказала, что не будет реагировать. Скорее всего, она уже выбросила бумажку.

Кристал усмехнулась и пояснила:

– На самом деле она уже у меня. Я выкупила ее у Морин, чтобы вставить в книгу. Та сказала, что ей все равно. А я подумала: ей записка не нужна, а мне может пригодиться. – Усмешка стала шире. – Кто ж знал, что она настолько пригодится.

– Кажется, я видела текст, который можно использовать как образец почерка, – сказала Джослин. К ее лицу постепенно начали возвращаться краски. – Он в гостиной. Я принесу.

Она ушла и вернулась через мгновение с листочком в линейку, какие обычно крепят к холодильнику, чтобы не забыть что‐то купить. Листок вырвали из индивидуального блокнота – вверху страницы было напечатано: «Принадлежит Шаре Хойт». А дальше от руки шел список художественных инструментов и кое-чего из продуктов.

И пусть я не являлась экспертом по почерку, даже мне было видно, что список покупок и письмо шантажиста писал один человек.

Мной овладело странное чувство, будто я вот-вот взлечу к потолку. На мгновение показалось, что я потеряю сознание. В конце концов я поняла, что у меня с плеч упал тот груз, который я несла с тех пор, как убили Долана и полиция обвинила меня. Теперь я знала, как было дело, и в теле поселилась легкость.

Осталось только убедить детективов.