С НОСКА – НА ПЯТКУ.

С носка – на пятку.

Как может танцевать истерзанное тело? Какая сила заставляет меня подпрыгивать все выше и выше, как будто я невесом?

Носок – пятка, носок – пятка и поворот; точка поворота и носок – пятка.

Я танцую босиком, вздымая пыль, потому что земля сама ищет того, кто бы ее поднял, будь то лошадь или танцор. Танцую, как на раскаленной земле.

С носка – на пятку, с носка – на пятку. Солнце жжет мне глаза, на нем мерцают черные пятна, но я не могу остановиться; похоже, ветер поддерживает меня в воздухе.

Носок – пятка, носок – пятка, носок – пятка.

Барабаны эхом отдаются у самого основания позвоночника, отрывая меня прямо от центра тяжести. Я легок, как воробей, как те крошечные птички, что довольствуются каплями воды.

С носка – на пятку, с носка – на пятку.

Точка поворота.

А руки вверх, и еще выше. Попытаться поймать солнце, постараться взлететь, заглянуть за пределы окружающего мира в поиске места, где можно выскочить из тела, как того, кажется, требует этот настойчивый барабан.

Еще одно вращение и точка поворота; с носка – на пятку.

Дылде вдруг вспомнилось, кем он был раньше. Он был танцором, королем праздников, неутомимым, как бык, танцующим так, как никто не умел прежде. Это он задавал ритм в муиньейре. Снова стать хозяином собственного тела – вот истинный бунт раба.

С носка – на пятку, с носка – на пятку; колено о землю и поворот. Носок – пятка, носок – пятка, колено о землю.

Колено можно поранить о землю, но зачем мне колени, если я не могу танцевать?

Лучше уж я поврежу их сам, чем позволю другим.

Музыка звучит как молитва или как нескончаемое песнопение, которое повторяется и что-то высказывает или опровергает на несуществующем языке или на чужом.

По эту сторону света меняется все, все уже изменилось – слова, ты сам, а танец внезапно может тебя вернуть.

Когда Дылда наконец падает в изнеможении на землю, измученный, сломленный, его ноги продолжают танцевать: с носка – на пятку.

Похоже, тело перестало ему принадлежать, как будто вдруг перешло к кому-то другому и теперь повелевает ему делать движения, несмотря на то, что он находится почти в смертельном трансе, и не обращая внимания на кровоточащие ноги и боль в теле, словно у живого мертвеца.

Дылда рухнул лицом вниз. Барабаны не стихают, и вибрация эхом отдается в земле. Он сомневается, исходит ли этот ритм от ладоней, бьющих по натянутой коже барабанов, или прямо из самого центра земли. Из глубины его обмякшего тела вырывается пронзительный, утробный и мучительный крик.