ОРЕСТЕС НЕ МОЖЕТ ВСПОМНИТЬ, сколько времени он лежит на топчане, промокшем от пота. Парня лихорадит, внутренности будто рвутся на куски. Насекомые жрут его живьем, и он уже не понимает, как долго находится в бреду. Это едва принадлежащее ему тело валяется на топчане в незнакомом месте.

А Хосе Огрызок в разгар своего лихорадочного бреда просит возможности исповедоваться. Чахотка, который помогал священнику во время мессы и имеет опыт соборования, садится у его изголовья и берет за руку. Поведай мне грехи свои, сын мой, Бог уже слышит тебя. И Огрызок выкладывает все начистоту, рассказывая о смерти сына и о том, что подумывал бросить Кармен. Он признается в ненависти к матери за то, что она позволила борову отгрызть половину его лица и ухо, о ненависти к брату-близнецу, потому что каждый раз, глядя на его физиономию, вспоминает, что их мать предпочла тогда спасти брата. Чахотка отпускает ему все грехи, дабы он знал, что в случае необходимости может умереть спокойно.

А сколько наших уже умерло? Довольно много, и все – от этой проклятой жары, все – снедаемые болями изнутри. Каждый день Херемиас является проверить, все ли в порядке, пересчитывает нас и, убедившись, что никто не пропал, посмеивается над нами, потому что мы выглядим так, словно жара высосала из нас кровь. Ну-ка, голубоглазые, дайте взглянуть. Шкура у вас розовая, как у поросят. Раньше вы болтали, что мы, мол, крутые, а теперь и на ногах не держитесь. Он смеется полнозубым ртом, садистским смехом человека, который уже не чувствует боли, ведь раньше его били так сильно, что нервы у него отмерли один за другим. Он уже давно превратился в того раба, который обязательно спасет своего хозяина в случае бунта.

Это не его вина, его таким сделали, ибо так воздействует на человека жестокость. Она не знает меры, поэтому Херемиас носит кожаный кнут, пристегнутый к поясу, и хранит ключ от замка, на который всех нас запирает.