ДВАДЦАТЬ ПЯТЬ ПАРНЕЙ И БРИГАДИР – целая команда. А всего рабочих триста. Капеллан смотрит на нас благосклонно, как на своих племянников. Должно быть, Святой Дух уже вознесся на небеса, потому что, едва корабль прибывает в порт, он больше не нуждается в постоянной защите и может вернуться в лоно Божье.

Каждому из нас выдали комплект одежды: три рубашки, пара брюк и ботинок, соломенная шляпа. Прибывает телега и останавливается рядом с причалом, на ней – куча новых мотыг, лопат и сверкающих на солнце мачете. Бригады выстраиваются, как муравьи-охранники, готовые отразить вторжение чужаков. Мы кажемся себе непобедимыми, все одеты так, будто собрались маршировать на плацу – прекрасные юноши, способные защитить деревню или извлечь сладость из земли. Трудиться на плантации сахарного тростника, добывать «цакар» или «сахар» – неважно, какое слово использовать, галисийское или испанское. Слова могут меняться, но их суть всегда одна и та же.

Парни шагают. Фоном служит шум моря, слышится пение незнакомых птиц, а голоса на берегу перемежаются звуками волынок и барабанов. Тело Дылды требует подчиниться музыке, словно какое-то колдовство – она требует поднять руки и почувствовать, что все движения снова принадлежат ему. Или по меньшей мере нужно издать «атурушо»[4], который бы услышали все присутствующие. Это боевой клич, выплескивающий из глотки тоску, накопившуюся за недели плавания, когда не чувствуешь ничего, кроме тошноты.