В ЧЕТЫРЕ УТРА моряки сменяются на вахте, пьют кофе, сваренный из вчерашней гущи, и съедают по кусочку галеты. Галетой они называют твердое несъедобное тесто. Экипаж несет вахту, моряки встают и ложатся спать по команде. Спят и просыпаются они не как обычные люди, а подстраиваясь под требования корабля. Море – совсем другой мир.
На борту «Вилья-де-Неда» – триста пятнадцать молодых душ, а также команда численностью почти с небольшое войско, а еще капеллан и врач, но не тот, что осматривал пассажиров перед посадкой. Хотя он и другой, вид у него как и у того: словно он тоже способен разглядеть внутренности человека, едва взглянув ему в лицо. Конечно, никто не считал еще и крыс, обитающих в трюме, да их и невозможно сосчитать, но они не слишком беспокоят ребят. Только вот приходится молиться, чтобы они там и оставались, а Орестес, Чахотка, Заречник и Огрызок по-прежнему не замечают, что спят над целой крысиной армией, уже преодолевшей гораздо более длинный путь, чем пассажиры.
Корабельному коку, толстому, сгорбленному моряку, помогают два поваренка, которые поглядывают на нас так, будто способны разделать нас на куски, приготовить варево и подать его на стол. Кухню образуют несколько горшков, свисающих с цепи, огонь в ящике с песком и деревянная разделочная колода. Под едой подразумеваются вяленая говядина, сухая засоленная треска, сардины… На потолочной балке висит клетка с двумя курами, которые удивленно озираются, все еще не понимая, как они тут оказались.
Вся еда предназначена только для выживания, как и весь корабль. А самое хрупкое звено на судне – это всегда груз, потому что он находится в неведении. Но пребывающий в неведении подобен незрячему. И неважно, человек это или мешок картошки.
Из глубин корабля, будто из бездны, доносятся приглушенные вопли пассажиров, которых одолела рвота. Слышны их стоны «Ох, мамочка моя!» и шмыганье носом. Некоторые ребята не могут залезть в гамаки, поскольку ноги отказываются слушаться, и вынуждены оставаться на полу, поближе к тазу, в который они поочередно изрыгают рвоту. Парни лежат голова к голове, им кажется, что они расстаются с собственным телом, их желудки судорожно сжимаются в попытке вырваться наружу. Не к добру это, ведь прежде ни разу наша плоть так не восставала против нас. Капитан говорит, что нам нельзя выходить на палубу, потому что, опорожняя желудок за борт, мы можем вывалиться в море – прежде такое уже случалось. Можно подумать, мы вообще способны выбраться на палубу, хотя не можем даже ползать, как черви.
Спокойно, ребята, у морской болезни всего два неприятных момента. Первый, когда думаешь, что умрешь, что сейчас и происходит. А второй, когда понимаешь, что все-таки останешься в живых и надо потерпеть, пока тело не сдастся и не привыкнет к качке. Орестес, Дылда, Заречник и два других парня склоняются над тазом, напоминая зверей на водопое, и сплевывают кислую жидкость с кусочками еды. Капли попадают на их лица, и они откидываются назад, вдыхая воздух раскрытыми ртами, как умирающие рыбы. Моряк Гонсало наблюдает за ними с улыбкой наподобие отца, увидевшего первые шалости своих чад.
Орестес вытирает лицо изнанкой рукава новой рубахи. Запах собственной рвоты надолго прилипает к его телу, как напоминание о том, что он никогда не будет в безопасности, что в любой момент его тело может решить не повиноваться, и он будет бессилен что-то с ним поделать. Это хуже, чем заболеть, ведь это потеря контроля над собой. Нет, мы пока не умираем, сейчас мы не помрем. Никогда раньше он не чувствовал физической угрозы и одновременно бессилия, ни когда столкнулся с волком, ни когда злой дух пытался забрать его и вывихнул ему плечо. Прочь, прочь, изыди, Сатана. Орестес лезет в карман и прикасается к мешочку с землей и зубчиком чеснока. Закрывает глаза, и его желудок снова пульсирует в сухой тошноте, напоминая крик глухонемого.