РОСАРИО НЕ СМОЖЕТ проводить его: ей нужно идти на фабрику, поэтому она встает в шесть утра, съедает кусок хлеба и опустошает миску супа, наблюдая за спящим мужчиной. Она закутывается в платок, засовывает в него еще один кусок хлеба и, прежде чем выйти из дома, подходит к тюфяку, на котором распростерся Томáс. Тот вздрагивает и садится, глаза у него слипаются.
Я ухожу, а когда вернусь, тебя здесь уже не будет. Постараюсь взглянуть из окна фабрики на отчаливающий корабль, буду наблюдать за тобой. Полусонный мужчина улыбается. Ты будешь писать мне? Да. Обещаешь? Да, буду писать, а когда у меня появится возможность, ты приедешь ко мне. Не забывай меня, Томас. Не забуду, женщина. Хотя писать я не шибко горазд, ради тебя уж постараюсь.
В предрассветных сумерках у каменного дома они обнимаются так, словно никогда больше не увидят друг друга. Она целует его лицо: да хранит тебя Господь, ты уезжаешь далеко, и пусть Бог позволит тебе трудиться и заработать денег. Томас протягивает руку и будто подхватывает ее благословение пальцами. А ты здесь не захворай, ведь ты должна будешь ко мне приехать. Он криво улыбается и шмыгает носом, как едва пробудившийся от сна. Надо стряхнуть свои сновидения, чтобы женщина благословила его и взяла под защиту, как липкого котенка, только что появившегося на свет на грязной улице. Росарио туго завязывает головной платок вокруг подбородка, и ее коса высовывается до поясницы; она поправляет шаль на плечах и выходит на улицу Нова. Росарио встречает женщин, которые, как и она, спешат на фабрику, а также идущих стирать – те несут на голове корзины с бельем. Постепенно рассветает, и неподалеку все еще видны столбы дыма от горящих трупов людей, убитых злом, которое опустошает город. Ночью мертвецов вывезли и предали огню, как некое плохое предзнаменование. Росарио входит в цех табачной фабрики со своим узелком, в платке и с ножом, спрятанным под юбкой и привязанным к поясу, ведь женщина должна защищаться от всего, что бы ни случилось. Тем более что теперь она одинока, еще более одинока, чем прежде.