И в который уже раз воспоминания, словно лодьи под белыми парусами, поплыли в воспалённом мозгу. Память услужливо напомнила ему, как сквозь плотно сбитую и угрюмо молчавшую толпу ратники провели их к высокому открытому крыльцу хоро́м князя Гостомысла и усадили на скамью у самого подножия.

С другой стороны крыльца сотский увидел расположившегося на такой же скамье старосту Мураша с каким-то худым седобородым старичком и стоящих позади них жителей посёлка.

Рядом с крыльцом свободным оставался круг в поперечнике не более трёх саженей. Сюда, похоже, должны были выходить видоки и послухи. На этом месте им предстояло рассказывать о том, что они видели или от кого-то слышали.

– Н-да-а! – протянул княжич, проследив за взглядом Орея. – Видоков будет полон двор!

– Кто суд княжой вести станет?

– Тот, кому по званию сие в Новогороде положено: тысяцкий Селислав, – улыбнулся Вадим. – Но явно помогать нам он не захочет, народу собралось слишком много, да и решать всё не ему, а князю!

Сотский посмотрел на верхнюю часть крыльца. Там в большом резном кресле восседал в парадных одеждах князь Гостомысл. Рядом с ним на маленькой скамеечке притулился необъятных размеров болярин Таислав.

– Началось! – снова подал голос княжич, глазами показав на проходящего мимо них тысяцкого.

Полнотелый короткостриженый Селислав взошёл на три ступеньки крыльца, повернулся лицом к толпе и поднял вверх правую руку, требуя тишины.

Лишь только людской гул стих, он произнёс, громко чеканя слова:

– Жители Новогорода и его окрестностей! Нынче мы с вами собрались здесь на княжой суд по требованию жителей целого посёлка, старостой в котором ещё князем Буривоем был поставлен известный многим бывший ратник большой дружины Мураш.

Тысяцкий повернулся к жителям посёлка:

– Кто будет говорить заклич? Ты, староста?

– Я плохо разбираюсь в законах и Правде Новогородской, потому позвал на помощь всем известного Судибора. – Поднявшийся Мураш показал рукой на старичка, сидящего рядом с ним на скамье. – Вот он станет речь держать от имени нашей общины.

Худой и длинный Судибор с юношеской прытью вскочил со скамьи, пробежал несколько шагов вперёд и встал в свободный круг напротив крыльца. Громкий и мощный голос, совершенно неожиданный для его хрупкого тела, разнёсся далеко вокруг:

– Государь наш милостивый, мудрый правитель Биармии и Гардарики, а также Новогорода и окрестностей! Обращаюсь к тебе от всех тех, кто пострадал из-за деяний племяша твоего княжича Вадима и его подручного сотского Орея в посёлке старосты Мураша. Разреши заклич начать, княже?

– Можно! – утвердительно кивнул головой Гостомысл, нахмурив брови.

– Княжичу Вадиму приглянулась Милонега – дочка Истислава-лодочника. Стал он её обхаживать, вот только девка к нему равнодушна была. Тогда велел княжич сотскому взять людей и силой увезти её из дому. Прискакали пьяные чёрные вешатели в посёлок, ворвались в дом Истислава, связали Милонегу и бросили, аки куль, на спину лошади. Но тут прибежали на защиту девки два старших брата с топорами в руках. Думали отбить сестру у разбойников! Прости, княже, что так называю твоих людей воинских, но другого слова к ним не подобрать! Разбойники они и есть, хоть и поставлены тобою людей защищать!

– Что дальше было, сказывай! – прервал его Селислав.

– Убил обоих братьев своим мечом сотский Орей, да ещё приказал чёрным вешателям собравшуюся толпу рубить нещадно, а дом Истора со всеми постройками сжечь! В пожаре том сгорела жена лодочника и её служанка. А из посечённых людей не выжил никто. Видать, ратники били безоружных мужиков и баб, как ворогов твоих, княже, до смерти!

– Сколь много убиенных оказалось? – снова остановил Судибора тысяцкий.

– Восемь мужиков и четыре бабы!

Гул боли и гнева разнёсся над толпой.

– На берёзу! На берёзу убийц! – понеслись со всех сторон крики.

Теперь уже князь Гостомысл поднял вверх руку, призывая толпу к спокойствию.

– Требую тишины! – прокричал Селислав, угрожающе размахивая кулаком.

Дождавшись, когда шум стихнет, Судибор продолжил свою речь:

– Староста Мураш и Истор пришли в Новогород искать защиты и справедливости у князя Буривоя, но государь наш тяжко болеет, потому с ними говорил его болярин Борута. Он разобрался в этом деле и велел княжичу Вадиму до заката вернуть девку отцу, а за нанесённую ей обиду, смерть братьев и матери заплатить двойную виру. Золотом! За каждого убиенного жителя посёлка тоже выплатить двойную виру серебром. Справедливо ли решил Борута? По Правде нашей?

– Верно! Верно! – понеслись ото всюду крики. – По Правде!

Старик выждал, когда толпа угомонится, и снова заговорил:

– Княжич согласился с теми словами и поклялся исполнить требования болярина.

– И что, не сдержал слова? – крикнул кто-то из толпы.

– А как его сдержишь, коли Милонега уже была мертва? – негромко проговорил старик, понурив седую голову.

– Почему мертва, кто убил девку? – прозвучал высокий пронзительный женский голос.

– Так ведь княжич сначала избил и снасильничал её, а потом на потеху чёрным вешателям отдал. Вот она и не сдюжила, померла.

– Повесить! Повесить их! – визжали бабы, им вторили мужики.

Рёв толпы, казалось, оглушил сидящего на скамье сотского. Он заткнул пальцами уши и скрючился, стараясь казаться незаметнее.

Его растерянный испуганный взгляд блуждал по передним рядам собравшихся людей, и вдруг он увидел, как по знаку князя Гостомысла толпу начали окружать вооружённые ратники. Их было много. Пожалуй, больше сотни.

– Теперь нас хотя бы не растерзают! – крикнул на ухо Орею княжич.

При виде вооружённых людей народ начал успокаиваться, и вскоре снова наступила тишина.

– Продолжай, – снова обратился Селислав к Судибору.

– Повёз Орей мёртвую Милонегу в посёлок, а там уже все жители у дома старосты Мураша собрались. Ждут. Истислав попёред народа стоит. Скинул ратник с коня девку, как будто не человек это, а мешок с репой, сам же стал лошадь от крови оттирать. А лодочник увидел, что дочь мертва, и вонзил ему в горло нож. Больше ничего он сделать не смог, сотский хватил его мечом по голове. Ратники хотели мужика добить, но жители не позволили, потому жив пока ещё Истислав.

Старик надолго умолк, давая возможность людям представить, как дело в посёлке происходило.

– И что, ратники даже виру не предложили? Девку на землю бросили – и всё? – негромко спросил кто-то из передних рядов, но эти слова услыхали повсюду.

– Выходит, так! – ответил Судибор. – Мы ж для княжича и его подручных не люди, а всего лишь навоз!

Старик зажал ладонью свой рот, словно боясь сказать ещё что-нибудь непотребное, но тут же вскинул вверх голову.

– Видоков и послухов совершённому сотским Ореем преступлению – десятки жителей посёлка, а вина княжича проступает на лице в виде ран и царапин от ногтей Милонеги! Посмотрите сами!

Сотский почувствовал, как взгляды собравшихся людей устремились в их с Вадимом сторону. В них было столько злобы и ненависти, что слабость и озноб охватили его тело.

А голос Судибора с новой силой зазвенел над толпой:

– Мы, свободные люди, пришли к тебе, княже, требовать суда справедливого! – Судибор отрывисто взмахнул рукой. – Более нет мочи жить так! Я всё сказал.

– Чем ответишь на обвинения страшные, княжич? – поворотился тысяцкий к скамье с сидящими Вадимом и Ореем. – Выходи в круг, пусть народ на тебя поглядит и поспрошает о наболевшем.

Походка идущего княжича из игривой и танцующей превратилась в медленную и шаркающую, как у древнего старика.

Вадим, понурив голову, заговорил негромким голосом:

– Околдовала меня Милонега. Не встречал я доселе девки краше её, а потому и зачастил в посёлок к Мурашу, подарки ей возил, хотел честно поступить, даже подумывал на ней жениться!

– А брала ли она твои дары, принимала знаки внимания? – оборвал его староста Мураш.

– Нет, – развёл руками княжич. – Потому и велел я сотскому Орею умыкнуть девку. Думал, что в хоро́мах легче с ней будет договориться!

– Ага! Волк ягнёнком прикинулся! Хочет, чтобы мы ему, насильнику и убийце, поверили! – звонко и чётко прозвучал женский голос.

И тут же ему в поддержку понеслись громкие крики и свист.

– На моих руках крови нет! – истерично закричал Вадим. – Убивать я никого не приказывал! Это всё Орей с его чёрными вешателями!

«Что он такое говорит? – пронеслась в голове сотского мысль. – Неужто хочет меня погубить?»

А княжича меж тем уже нельзя было остановить:

– Кто из видоков скажет, что я обнажил свой меч, убил человека или воткнул кому-то в спину нож? Молчите? Нет таких?

– Ты ж, гнида, чужими руками людей губишь, а сам в сторонке остаёшься, а потом кричишь, что руки твои чисты! – ответила ему та же баба. – Кабы не приказал сотскому похитить девку, она была бы цела, да и люди в посёлке живы! На тебе самая большая вина! Повесить надобно обоих! Другим неповадно будет!

Желая отвести основное обвинение от Вадима, в дело снова вступил тысяцкий:

– Пусть теперь сотский Орей держит ответ перед вами, как он решился поднять оружие на мирных жителей. Неужто не понимал, что за убийства придётся отвечать?

– А с княжичем уже разобрались, больше спросить у него нечего? – вступил в перепалку ещё один женский голос. – Иль ты, Селислав, думаешь, что мы не знаем, сколь много девок в свои хоро́мы он перетаскал, а их родичей запугал или покалечил?

– Ты, баба, говори-говори, да не заговаривайся! – закричал тысяцкий. – Ныне суд княжой собрался не по прошлым старым делам, а по жалобе старосты Мураша! Вот и говори по делу, а не мели языком абы что!

Он ненадолго замолчал, злобным взглядом окидывая толпу, и рявкнул:

– Выходи в круг, сотский!

Орей чувствовал, как у него подкашиваются ноги, но упрямо шёл вперёд и вскоре встал рядом с княжичем. Он посмотрел в глаза Вадиму, и тот не выдержал, отвернулся.

И тогда сотский заговорил:

– Я человек воинский и привык исполнять приказы, а уж за последствия должен отвечать тот, кто их отдал. Скажу лишь одно: да, я вынужденно убил своими руками несколько человек, но по-другому поступить не мог. Оправдываться не буду! Защищать своих людей тоже не хочу! Отдаю себя на суд княжой!

Произнеся эти слова, Орей почувствовал, как сразу полегчало у него на душе и расслабились одеревеневшие мышцы тела.

– Ну что, княже, – поднялся со скамьи Мураш. – Судить тебе! Народ ждёт!

Князь Гостомысл, молча и неподвижно до этого взиравший на ход судилища, пошевелился, меняя позу, и негромко спокойно заговорил, вынуждая собравшуюся толпу прислушиваться, затаив дыхание:

– А ведь болярин Борута мудро и по Правде нашей всё порешил. Так и надобно было княжичу поступать. Кабы не смерть Милонеги, дело могло полюбовно завершиться. Теперь же придётся иначе сделать.

Князь задумчиво посмотрел поверх людских голов и продолжил:

– За то, что девку силой увезли, снасильничали и убили – родичам её причитается тройная вира золотом. За каждого убиенного жителя – двойная вира серебром. Почему столь много? Да потому, что ратники поубивали мирных жителей, а войну мы ни с кем не ведём. Но это ещё не всё. Дом с постройками возвести – тоже забота княжича. Одну виру удержать с Истора за убийство ратника. И самое главное: ежели лодочник захочет, то после уплаты им виры будет повторный суд! По нашей Правде он может нанять бойца на поединок. Думаю, денег ему для этого хватит. Я так решил! Всё. Расходитесь.

Княжой суд был жесток, но справедлив.

Через пару дней после него княжич Вадим сам прискакал в посёлок к старосте Мурашу и привёз с собой серебро, чтобы уплатить за убиенных жителей.

За всех, кроме родичей Истора.

Его самого чёрные вешатели день и ночь искали по окрестностям. И не затем, чтобы расплатиться с ним золотом, а найти и повесить. Так им приказал сделать княжич Вадим, наплевав на законы Новогорода и суд князя Гостомысла. И это было страшно! За такое, прознав, могли казнить.

…Орей непроизвольно вздрогнул и открыл глаза.

Солнце давно освещало завалинку, на которой он уснул. По лицу, шее и спине текли ручейки пота, пропитывая рубаху.

Сотский неспешно поднялся на ноги и направился к реке умыться, а заодно привести свои мысли в порядок.