11 июня 2012 года

Если бы двадцать лет назад мне кто-нибудь сказал, что я стану членом Академии наук и искусств Республики Сербской, я бы ответил, что это шутка. Но поскольку жизнь – это чудо, а конкретно моя жизнь – это одно великое чудо, вот я и в Академии. Не знаю, какова процедура приема, но, полагаю, существует определенный протокол. Я уверен, что тому, кто должен был обо мне что-то придумать и сказать, предстояло решить нелегкую задачу. Вот почему мне кажется, что я – лучший свидетель своей собственной жизни.

Думаю, что в бывшей Югославии найдется не много людей, о которых так много писали. Я уверен, нет никого, на кого бы так нападали за его взгляды, на кого бы обрушивались с такой ненавистью и, как говорит Андрич, «изрыгали огонь» с одной стороны, но с другой, этой, нашей, мало кого так любили и превозносили. И я им за это бесконечно благодарен.

Когда в девяностых годах мы с семьей подали заявление на получение грин-карты в Америке, мне нужно было передать материалы нью-йоркскому адвокату, который этим занимался. Я зашел в адвокатскую контору вместе с двумя приятелями, и мы поставили на стол четыре большие картонные коробки с газетными вырезками. Клерки удивлялись, как это они обо мне ничего не слышали, если обо мне так много написано. Я сказал им, что лучше и не надо, потому что если бы прочитали, то могли бы не дать мне разрешения на пребывание в Америке! Они думали, я шучу. И очень хорошо!

Мою жизнь определили любовь к Майе, к творчеству, к моим родителям и нашим детям. До сих пор эта жизнь была одним рискованным трюком, ставки в игре были высоки. Там было много чего терять и, к счастью, мало что было потеряно. И поскольку здесь не место говорить о трюках, безусловно, важно, чтобы тот, кто становится членом уважаемого учреждения, открыл свое сердце и сам определил свои основные характеристики. Это особенно важно, поскольку мы знаем, что живем во времена, когда рухнула система ценностей прошлого века, когда столкнулись две антропологии – христианская и эллинская; то есть первая, к которой мы принадлежим, и материалистическая, следовательно вульгарная, та, которой нас заразили, но еще не разрушили нашу иммунную систему. Информационная революция застала Большой мир врасплох.

Я вырос с родителями, которые учили меня, что надо быть скромным. Сегодня детей в основном учат, что к успеху ведет безграничная уверенность в себе и что самое важное – быть успешным, а не хорошим и жертвенным. Меня и моих товарищей родители учили, что нельзя лазать в чужой сад и нельзя воровать. Сегодня родители не уверены, что́ им следует говорить своим детям, поэтому они не учат их ни тому ни другому, чтобы не выглядеть глупыми и чтобы их дети не отправились в жизнь неподготовленными! Вот откуда взялась та параллельная истина, в которой когда кого-то преувеличенно хвалят, то говорят: «О, этот мой шельмец, как хорош!» Так что, как сказали бы англичане, «Никто не идеален!» Из того века, к которому мы принадлежим, в тот, в котором мы живем, смогли пробраться только такие ловкачи. Те, кто напоминают мне истории из хулиганских времен и подтверждают, что мы не были святыми! Когда мы уже подросли, оголодавшие и полупьяные, то ловили кошек на окраине и вламывались в первую попавшуюся сушильню умного хозяина, который складывал вяленое мясо на самое высокое место, чтобы его никто не украл, а мы подбрасывали кошку вверх, она летела и в мертвой точке цеплялась за мясо и вместе с ним падала к нам в руки. Сегодня найдется не много людей, чьи детство и юность отмечены подобными событиями. Вместо хулиганства они попадают в сеть вызовов, очень грамотно распределенных дилерами по всему миру.

Когда дети погрязнут в трудностях, предлагаемых новым миром, они не смогут устоять перед наркотиками и алкоголем, ведь у них за спиной нет такого опыта, как этот, с кошкой. Их сразу ведут к психиатрам, а те на первом же сеансе заставляют немедленно во всем обвинить родителей. Некоторые идут еще дальше и заставляют детей возненавидеть и маму, и папу. Изменение, в котором все возвышенное, унаследованное от античности, то есть доброе, благородное и прекрасное, – все это отправлено в лавку антиквара. Деньги стали мерилом всех ценностей. Твоя ценность больше не зависит от того, сколько ты прочитал или знаешь, а только от суммы на банковском счете.

К счастью, в памяти свежи образы того прошлого, которое мы противопоставляем сегодняшнему дню – и он вовсе не так плох, как кажется. Выросший в чиновничьей семье, где судебные писари определили судьбу внука и где честность и сохранение наследственного характера были главной семейной целью, я частенько определял свою жизнь именно как путь той кошки, которую мы подбрасывали к вяленому мясу. Со мной чаще всего так и было, но идеалы жизненного пути были сформулированы именно в вечном диалоге с моей матерью. Когда мама хотела выразить восхищение кем-то, она использовала примеры, говорившие об абсолютной последовательности. Когда Владо Дапчевич, величайший заключенный-коммунист, вышел на свободу после двадцати лет тюрьмы за свою любовь к Сталину, он сразу же заявил: «Ничего не изменилось! Я думаю так же, как и двадцать лет назад!» Мама сказала: «Настоящий мужчина, принципиальный!»

Хотя и не всегда до конца, но я старался придерживаться принципов. Поэтому, наверное, моя жизнь была бурной и драматичной, но никогда – скучной! Насколько это было возможно, я вел себя как Дапчевич. Не для того, чтобы угодить матери или кому-то еще. Я делал это потому, что не умел по-другому. Но еще и потому, что не только в кино, но и в жизни придерживался хорошего вкуса. Старая Югославия разваливалась, народ запрыгивал в новые поезда, а мне были противны те, кто внезапно обнаружил, что наша страна была тюрьмой народов. А ведь если бы не та Югославия, они бы не стали учителями, не увидели огни большого города и не заполнили собой столько небоскребов. Остались бы сидеть в своем захолустье.

Когда речь зашла о замене великой научной культуры, созданной такими деятелями, как Никола Тесла, несомненно представляющий в истории человечества фигуру, равную Леонардо да Винчи, кем-то другим, я не согласился.

Когда потребовалось согласиться, что бюст Андрича разбили кувалдой, основываясь на предварительно установленном научном тезисе, что его произведения причинили больше вреда, чем армии, топтавшие Боснию на протяжении тысячелетий, я не мог согласиться. Когда президент тогдашней Боснии и Герцеговины шепнул мне, что не следует снимать фильмы по произведениям Иво Андрича, потому что он писатель ненависти, я не согласился.

Итак, это произошло само собой.

Последняя война, пронесшаяся по этим землям, вновь показала невиданную жестокость, но в моем случае еще и огромную приверженность моему творчеству. Я понял, что борьба за мир проиграна, увидел, что ни одна из воюющих сторон не является для меня слишком вражеской, разум заменил неразумность, – я обратился к творчеству. Я снял фильмы, выразившие душевную боль, испытанную из-за войны, в которой страна, где я вырос, захлебнулась в крови. По счастью, как говорит Достоевский, у человека остается выбор и выход. Безвыходность ведет к самоуничтожению, и моим выходом стали фильмы.

Эмансипация моей семьи в исчезнувшей стране продолжилась благодаря принадлежности к культуре, которая остается в сербском народе как греческие кариатиды и держит нас всех. Большинство наших людей даже не осознают этого. Я – да. В этом смысле тот факт, что я стою здесь перед вами, говорит о моей страсти принадлежать к этой культуре. Это та же самая принадлежность, которую великий Андрич выразил не только своим творчеством, но и членством в организации «Млада Босна»[136]. Ничто не может изменить моих чувств и убеждений, которые наш народ подтвердил своим выживанием. Я очень благодарен вам, особенно президенту Республики господину Додику, а также тем, чью жизнь я сделал прекраснее и легче благодаря моей работе.