8 апреля 2010 года

Вечный вопрос: что было бы, если бы не война. Сидран приехал ко мне, недовольный ситуацией в Боснии и Герцеговине. Это не ерунда. Мне нужно встретиться с человеком, который прославился своими постоянными нападками на меня. Один из тех, кто фигурирует как великий борец за мультиэтническую Боснию, но на самом деле… Что привело его ко мне? Возможно ли, чтобы гордость униженного так легко могла свестись на нет нищетой и безнадежностью в собственном окружении? Я дважды избегал встречи с ним. В Анконе на этой встрече настояла журналистка Данка Савич из еженедельника «Слободна Босна». Я встретил его на въезде в Мечавник, мой деревянный город[111], созданный сразу после съемок фильма «Жизнь как чудо». Мое сердце тревожно забилось, мне сказали, что он болен и ему осталось недолго.

Чтобы наша встреча не стала патетической, я спросил его:

– Сколько раз целуемся? Три раза?

– Пошел ты, два… Мне и одного много.

Я провел его по селу, показывая деревянные дома, найденные на холмах. Почувствовал, как он, по своему обыкновению, понимание противопоставляет собственному восприятию. Поэтому все мои пояснения о происхождении деревянного динарского дома[112] он сопровождал этим «хммм»!

На самом деле он приехал заключить сделку, сказал он мне.

– Давай, Эмир, снимем уже этот фильм, Авдо заработает 100 000 евро и как господин встретит конец своей жизни! Меня, собственно, помимо рака горла ожидает еще и простата, но что поделаешь, такова жизнь.

Меня поразила его искренность. Это та самая черта характера, которая заставляет моих соотечественников закатывать свитер после операции и показывать места разрезов на коже. Во Франции подобное скрывают. Сидран. Он напомнил мне Ратко Младича. Тот же человеческий тип. Я вспомнил, как наши люди после операции задирают майки и показывают раны. Наши люди любят делать все то, что на Западе скрывают. На Западе бедность – это позор, а у нас – признак страдания. Сидран находился где-то на полпути между Западом и Востоком. Вот Сидран продолжил перечислять болезни, но рассказывал об этом с невероятной легкостью, поэтому и мне было легче вынести его тысячу болезней. После кофе, когда мы выяснили, кто из знакомых жив, а кто нет, он блистал остроумием.

– У меня есть сценарий, не поверишь, – говорит он.

– Это «Первый раз с отцом к заутрене»[113]?

– Да, но новая версия.

– Меня больше не интересуют эти фильмы, Авдо, все это в прошлом!

– Как это – не интересуют, для хороших сценариев нет прошлого!

– Да, но меня увлекают другие вещи. Посмотрим, – сказал я, чтобы его утешить.

Сразу по возвращении он сделал заявление журналисту в Сараеве:

– Кустурица такой один! Сколько еще течь и течь той Миляцке[114], прежде чем мать родит еще одного такого художника!

Казалось, что такие отношения могли продержаться. Хотя бы немного.

Я не знал, что Сидран страдал от катаракты. Вскоре после посещения Мечавника он сообщил, что приедет снова. На этот раз сюда его привез таксист, которого я запомнил по фразе «Слава богу, уж лучше четники, чем эти ваххабиты, заполонившие Боснию». Возможно, он таким образом защищался от факта, что въезжает на территорию Мокра-Горы[115], откуда вербовали парней, против которых он сражался на войне.

– Шутишь… – сказал я ему, и он лишь подтвердил предыдущее замечание улыбкой.

Вместе с ним приехала и новая жена, женщина намного выше его ростом, с нежным взглядом. Думаю, та самая, которую прокляла его бывшая супруга Шахбаза и о которой говорила: «Если бы не война, он бы никогда не заполучил молодку!» Я показывал им Мечавник.

Проходя мимо деревянной церкви, посвященной Святому Савве, он сказал:

– Эх, лучше б ты построил мечеть, ну да ладно, без разницы!

Он сказал мне:

– В Белграде есть клиника «Свети вид», если ты мне не поможешь, я ослепну. Можешь?

– Могу, – говорю я.

– Я не уверен, есть ли у тебя деньги!

– Ну, сколько-то есть, – сказал я. – Сколько надо?

– Четыре тысячи евро. Не уверен, есть ли у тебя деньги.

– Не то чтоб очень много, но работал и заработал, – говорю я.

Случайно или по воле судьбы встреча с Сидраном произошла после начала строительства Андричграда[116]. Идея строительства города на полуострове уходит в далекое прошлое. Во время нашего с Майей Мандич медового месяца мы остановились в Вишеграде и поселились в доме фотографа Алии Акшамии и его сына Мехмеда, который был моим однокашником по Пражской академии. Полуостров между реками Рзав и Дрина глубоко врезался в мою память. Впечатленный идеей соприкосновения большой Дрины и маленького Рзава, я ужинал на краю этого пространства, в панорамном ресторане, наблюдая за мощью текущей перед моими глазами воды. На ум приходила кровь, лившаяся на протяжении всей истории, от Древнего Рима до Второй мировой войны.

Не знаю почему, но тогда жаркая ночь извлекла из моей памяти историю о скупщике грецких орехов, который хотел диктовать цены на косточковые и сумел скупить все, что можно было купить в Вишеградском крае. Этот человек был не первым и не последним, кого коснулась история крахов в Боснии и Герцеговине. Сильное наводнение уничтожило все вокруг, затопив полуостров, где сидел я и где арестовывали сербов на Видовдан[117], когда был убит Франц Фердинанд, да и торговец повесился там же.

Двадцать шесть лет спустя я ступил на землю Вишеграда. С последней войны прошло десять лет. Мне захотелось увидеть место, где Мурат Шабанович кувалдой разбил бюст Андрича и бросил его в Дрину. Спускаясь по пологой улице к Дрине, я подумал, как все в человеческой жизни ветшает, и мне показалось, что фасады Вишеграда изнашиваются быстрее всего. Выбеленные не только ветром, солнцем и дождем, но и из-за тонкого слоя штукатурки, нанесенной при строительстве этих городских жилищ. И что еще хуже, цвет этих фасадов был отчетливо виден даже на лицах беженцев, сменивших здешних мусульман.

Не знаю, сложилось ли такое впечатление из-за чтения книг Андрича и осознания того, что в Боснии всё, куда ни кинь, – расход, и никакая бухгалтерия не может записать тут доход. Не только из-за той идеи из Корана, что человек всегда в убытке. Эта мрачная идея, зародившаяся на Ближнем Востоке, обрела здесь свою драматическую форму. И все же я был рад прогуляться по городу, где Андрич получил образование и который позднее вдохновил его на великое произведение «Мост на Дрине».

Один друг встретил меня возле постамента и сказал:

– Неважно, что нет бюста Иво! Все поколения выпускников средней школы оставляют здесь цветы, представляя, что бюст существует!

Меня не удивило, что они представляют себе Андрича, но мне все стало ясно, когда местный житель сказал:

– Я знаю, ты удивляешься, почему не установили новый бюст, но есть и кое-что похуже!

– Что?

– Когда он получил Нобелевскую премию, то, помимо прочих подарков, передал им в собственность дом своей тетки, где жил, а муниципалитет продал его какой-то мусульманке.

Уже темнело, наступала прохладная ночь, смешанная с влагой, поднимавшейся от Дрины, и коварно пробирала до костей. Мы направились к той оконечности полуострова, которая запечатлелась у меня в памяти. Место, где я ужинал 27 лет назад, превратилось в полуразрушенное здание, половина которого уже находилась в Дрине, заросшее кустарником и окруженное с обеих сторон ивами. Я стоял там и думал: «Здесь надо что-то сделать».

Несколько лет спустя началась еще одна в череде моих донкихотских битв. Дон Кихот, по Сервантесу, был Рыцарем печального образа, а я стал «рыцарем печального безобразия». Вообразил себе город, который должен был здесь быть и, в соответствии с архитектурой смешения стилей, создавать условия для новой жизни в городке без трамвая.

Зная, насколько Милорад Додик готов на всевозможные действия, я поехал в Баня-Луку и сказал ему, что Вишеград умирает, что города в Боснии делятся на городки с трамваем и без – по сути, трамвай есть только в одном городе – и нигде в мире нет каменного города, посвященного писателю. В Белграде «крлежианцы» и демократы редко вспоминали Иво Андрича, а когда должно было отмечаться столетие со дня его рождения, они поставили картонную фигуру в гардеробе аэропорта и написали названия его романов на ступенях лестницы. Это перешло все границы. Когда я сказал, что мы будем первыми, кто построит целый город – посвящение писателю, он кивнул и сказал: «Давайте сделаем это!»

Кампания началась с установки многочисленных рекламных щитов в Баня-Луке с изображением Андрича.

Два месяца спустя симфонический оркестр вместе с экскаваторами и бульдозерами ознаменовал начало строительства. Думаю, тогда еще никто не верил, что вырастет город, который хочет примирить прошлое, что его возникновение станет залогом будущего и что своим существованием он успокоит население и затруднит сползание к новому кровопролитию. Какая утопия!

Сопротивление началось в Сараеве и дошло даже до ЮНЕСКО[118], искажая правду о том, что полуостров находится в охраняемой зоне, хотя он располагался в трехстах метрах от моста. Я приехал в Париж, разрешил недоразумения с госпожой Боковой, и разрешение было получено. Строительство началось. А «факир-фукара» из Сараева облаивала мои попытки спасти Вишеград от упадка и зажечь свет. И все лишь потому, что их удовлетворит только возвращение Вишеграда в их руки, а все остальное – четничество.

Сидран позвонил мне:

– На кой черт тебе этот Андричград? Ты же знаешь, что сербы совершили геноцид во всем регионе.

– Здесь – нет, проверено. Ужицкий корпус прибыл, когда большинство мусульман покинули Вишеград, и произошедшие убийства были актом мести и единоличным преступлением Лукича.

– Ты ничего не понимаешь, – говорит он мне, – они тобой манипулируют.

– Зачем им манипулировать? Мы строим машину времени, как говорят англичане. Мы хотим город мира!

Это был наш последний разговор.