30 марта 1994 года

Смотрю Си-эн-эн и поражаюсь, как они умудрились заснять момент, когда мой бывший коллега режиссер Праляк, ныне генерал, разрушил мост в Мостаре. Я уже привык к их утверждениям, что его разрушили сербы. Но как именно установить камеру в момент обрушения моста и красивенько все снять? Похоже, история человечества – это более масштабная инсценировка, чем можно было подумать. Мне интересно, кто-то из госдепартамента заказал убийство Кеннеди по серьезным причинам или просто чтобы в Голливуде могли снять фильм? Я уверен, что это не совсем точная установка, но она могла бы привести к созданию какого-нибудь глупого голливудского фильма. Потому что успех голливудского кино опирается на девальвированную библейскую идею.

Я горжусь своим родственником Эдо Нуманкадичем. Ко мне на съемочную площадку приходил Младен Материч. Приехал вместе с директором Тулузского театра, чтобы договориться с братьями Форман[35] о гастролях их кукольного театра во Франции.

Младен видел выступление моего родственника по французскому телевидению, и это было впервые, когда кто-то из известных деятелей искусства, живших в военном Сараеве, не развел демагогию, что все, кто уехал из Сараева, стали четниками. Эдо сказал, что отъезд каждого человека – это его личный выбор, но он не может принять выбор тех художников, которые обстреливают его с холмов.

Младен рассказал мне невероятную историю. Он получил факс из военного Сараева, в котором говорилось, что ему, Младену Материчу, больше не разрешается использовать название театра «Обала»! Это звучало невероятно – ведь он был основателем этого театра. Человека, отправившего факс, звали Мирсад Пуриватра. Мирсад проник в жизнь «Обалы», принеся двадцать метров коаксиального кабеля для первой постановки, называвшейся «Танцы восьмидесятых», которую спродюсировала наша Академия. Вежливо кивал головой, а когда сказал, что «Пистолс» – его любимая группа, его тут же приняли в наш, вернее академический, театр. Тогда никто из нас и представить не мог, что спустя пять лет этот человек будет рассылать факсы с запретами. Основатель театра «Обала» и его главный режиссер профессор Младен Материч не может использовать свое собственное название?!

После начала войны Младен уехал из Сараева. Не хотел в ней участвовать. Я не знаю ни одного человека, которому этот благороднейший господин когда-либо сделал что-то плохое. Он уехал тихо, как один из 150 000 сербов, считавших, что им следует находиться совсем в другом месте. Поселился в Тулузе, создал театр и продолжил жить своей, судя по всему замкнутой и скромной, жизнью. Между тем Пуриватра во время войны продвинулся. Из завхоза театра «Обала» он стал профессором, потом директором, а потом и ректором Академии. В конце концов он принял на себя гуманитарную роль: стал уполномоченным Сороса по Боснии и Герцеговине.

Ничего не понимая в театре, этот Пуриватра учился специфике у Весны Байчетич, жены Младена. Миро и его жена Изета перенимали утонченные и сверхэнергичные наблюдения Весны об искусстве и жизни, так что в результате Миро начал походить на европейца. Рядом с Младеном он набрался опыта, особенно после постановки «Татуированный театр», имевшей триумфальный успех на фестивале в Эдинбурге, а впоследствии показанной по всему миру. В живописи Мирсаду все ближе становился Бойс, а в театре – Уилсон, и он все больше отдалялся от так называемых сувенирных художников, мастерящих ширпотреб для туристов. Думаю, он и меня относил к последней категории, но из мелочных коммерческих соображений не показывал этого.

Мирсад любезно проводил жену Младена Весну и их сына Влатко на автобус. Последний, который в самом начале войны еще ходил по регулярному маршруту Сараево – Белград. Смотрел Мирсад вслед Влатко и Весне, махал им рукой, но думал так же, как это тогда было обычно для Сараева. Если из Сараева уезжает серб, это на самом деле «удрал четник, и скатертью дорога», а если из города исчез бошняк-мусульманин, такие, как Мирсад, бормочут под нос, чтобы никто их не услышал: «И пусть его едет, спасся от беды».

Последний раз мы виделись в Париже, перед самой войной, когда труппа театра «Обала», возвращаясь с гастролей, решала дилемму: стоит ли вообще возвращаться в Сараево. Я занимался монтажом «Аризонской мечты». Мирсад попросил найти его жене Изете работу в Париже. Потому что, как сказал Миро, «будет война, а Изета говорит по-французски». Поскольку я принадлежал к группе боснийцев, убежденных, что «не будет войны, какое там», я задавался вопросом, откуда Миро знал, что война на пороге. Я подумал, что ему известно гораздо больше, потому что сестра Изеты была замужем за сыном Алии Изетбеговича. Часто упоминалась фраза Изеты Граджевич, когда в 1990 году Сараево праздновало победу над Испанией на чемпионате мира по футболу в Италии. Тогда жители Сараева отмечали победу на улицах. У хорватов и словенцев это уже не было принято. Со слезами на глазах Изета, воодушевленная триумфом наших футболистов, сказала Весне Байчетич-Материч: «Не дай бог, Весна, только бы нас не рассорили». Было ли известно Миро и Изете, что грядет война и что ссоры и битвы нам не избежать, – наверняка мы никогда не узнаем. В общем, в Париже для Изеты работы не нашлось. Клоди Оссар погрязла в долгах за «Аризонскую мечту», поэтому не могло быть и речи, чтобы нанять кого-либо на этапе постпродакшена фильма.

Хитрец Миро вернулся в Сараево, и вскоре началась война. Он знал, что переселенцам из Санджака[36], к тому времени уже наводнившим Сараево, были не особо близки концептуалисты Бойс или Уилсон. Он приспособился к местным обстоятельствам. Когда в Сараево приехал Сорос, Миро продал ему свое «европейство», которому его научили Весна и Младен. А чтобы они канули в Лету, будучи единственными свидетелями его скромного образования, он согласился с общепринятой истиной, что Младжо и Веса[37] все-таки, как и все сербы, – четники. Бошняцкие чувства, проклевывавшиеся в нем во времена Югославии в форме эритрофобии[38], теперь превратились в устойчивое ощущение. Он несколько раз звонил мне из Сараева в Париж. Однажды Майя первой взяла трубку, и Миро попросил, чтобы я позвонил Чосичу, потому что «несчастные мусульманки бегут от сербского солдатского сапога по восточной Боснии».

Майя сказала ему:

– Странно, а ведь когда сербки бежали от усташей по восточной Славонии, мы, Миро, играли на бильярде и тогда никак не реагировали. Разница между мной и тобой, Миро, в том, что я одинаково сочувствую женщинам и в Славонии, и в Боснии!

Это эмоциональное заявление Майи закончилось просьбой Миро, обращенной ко мне, потому что я взял трубку.

Он сказал мне:

– Прошу тебя, позвони кому-нибудь в Белград, все равно кому, четники поднимаются на мечети в районе Зворника[39] и вместо призывов муэдзинов к молитве запускают песню «Мотоциклы, мотоциклы» группы «Дивле ягоде»[40].