Лизер еще не было двадцати-одного года, когда у нее родился третий ребенок. Еще за несколько времени до того, ее рассчитали на фабрике пикулей, и ее деятельность ограничивалась теперь поденной работой по домам. Правда, мытье полов и чистка дома стоят несколько выше пикульной фабрики в отношении респектабельности, но это занятие непрочно и хуже оплачивается. В Ист-Энде такая работа попадается сравнительно редко. Кроме того она бывает преимущественно в таких домах, где наемная поденщица — редкое явление, и потому она вдвойне испытывает весь гнет своего положения. Крайняя неопределенность и неточность в поступлении таких доходов ужасно возмущала Билли Чоп. Он никогда не мог быть уверен, что отбирает все: ему случалось получать девять пенсов, шиллинг, восемнадцать пенсов. Раза два было по пол-кроне, благодаря случайной поденщине у доктора или пастора, и раз ему досталось три шиллинга. Билли терзали подозрения, что Лизер утаивает часть денег. Понятно, что при таком колебании доходов требовались понудительные меры, чтобы выжать все до последнего медяка, не говоря уже о тех случаях, когда ровно ничего не было; поэтому случалось, что Лизер отказывали в работе, благодаря подбитому глазу. Сама Лизер была теперь неузнаваема. Румянец, разливавшийся прежде до самых глаз и углов рта, теперь сосредоточивался только во впадинах щек, в ряду ее крупных белых зубов виднелись прогалины; даже вздернутый нос заострился; ее волосы висели сухими космами, а очертания фигуры напоминали мешок. Когда она была дома, то грязные и ревущие дети валялись на ее коленях или толклись у ее пят, тут-же стоял каток, который ей теперь часто приходилось вертеть, потому что за последнее время мать Билли обнаружила странную слабость: она вдруг обмирала после продолжительной работы, или опускалась в изнеможении на ближайшую мебель и хваталась за бок. От этой болезни она принимала особое лекарство, когда у нее случалось два пенса, после чего от нее пахло джином и мятой; обстоятельство это не раз возбуждало гнев в груди ее сына Билли, нравственно возмущенного пропиванием денег, которые в действительности принадлежали ему.

Меньшому ребенку Лизер шел восьмой месяц и он по большей части был предоставлен самому себе, когда Билли, после весьма сурового и постного дня, сделал одно весьма приятное открытие. Был мокрый и ветряный вечер, и дождь барабанил в окна. Билли сидел перед жалким огнем в передней комнате и курил трубку; между тем, как его мать складывала готовое белье. Он топнул два раза ногой и, сняв сапог, стал ощупывать внутри. Это был гвоздь. Ручка кочерги представляла весьма удобную наковальню, и, разыскивая молоток, Билли вспомнил о кирпичах в катке. Он встал и, подняв крышку верхнего ящика, начал шарить между кирпичами и другими грузами, когда ему попался под руку маленький, но довольно тяжелый сверток.

— Э... э... что это такое? — сказал он и вытащил сверток.

Его мать, стоявшая к нему спиной, бросилась через комнату, схватившись за грудь (это стало теперь ее привычкой).

— Что такое Билли, — сказала она. — Не это, там ничего нет. Я тебе достану все что нужно, Билли.

Билли оттолкнул ее и разорвал сверток. Там были деньги, сложенные маленькими столбиками: фартинги, полупенсы и трех-пенсовыя монетки, с несколькими сикспенсами и одним или двумя шиллингами, а также один золотой полусоверен.

— О, — сказал Билли, — вот так штука, не правда-ли? Прячет деньги в катке! Нет-ли еще?

И он стал переворачивать кирпичи.

— Нет, Билли, не бери это... оставь их! — молила его мать. — Вот следуют деньги за белье... бери их все. Я коплю их, Билли, на такое важное дело... Бог в том свидетель, Билли.

— Да, — ответил Билли, продолжая рыться между кирпичами, — копишь на здоровую выпивку. А теперь ее не будет. Нечего сказать, хорошо... прятать деньги от родного сына!

— Это не для того, Билли... клянусь Богом, нет; это если что случится со иною. Только, чтобы прилично похоронить — вот и все. Познаешь, когда придет час... Ты сам будешь рад деньгам на похороны...

— Я буду рад им теперь, — отвечал Билли, прикарманивший деньги; — и они у меня. Ты не из таких, что скоро мрут; да если-б и случилось... на то есть приход. Может быть, ты теперь будешь пооткровеннее с деньгами.

— Оставь-же мне хоть часть, — тебе не нужно всего. Дай мне сколько-нибудь; ты можешь получить деньги за белье. Тут больше десяти дюжин, и, если хочешь, отнеси его сам.

— В такой дождь? Покорно благодарю! Деньги меня не минуют и без того.

— Вот, — променяй эти фартинки у лавочника, когда понесешь белье: тут на два боба с пенсом мелочи, и я не хочу прорывать свои карманы.

Во время их разговора Лизер вышла из задней комнаты. Но она не сказала ничего и занялась ребенком, бывшим у нее на руках. Когда, наконец, мать Билли, отчаянно рыдая, потащилась по дождю с большим, завернутым в клеенку узлом, Лизер пробурчала, сердито, не подымая глаз:

— Ты мог-бы оставить ей эти деньги, ведь ты получаешь все, что тебе нужно.

В другое время подобное возражение повело-бы к враждебным действиям; но теперь, имея деньги в кармане, Билли был настроен благодушно.

— Ты пустая голова, — сказал он, — они во всяком случае у меня. Она может высчитать их за одно с квартирной платой, если хочет.

Это была шутка, и он сам ухмыльнулся ей. Плата матери за квартиру была полнейшей фикцией, придуманной хитроумным выборным агентом, чтобы дать Билли право подачи голоса при выборах членов парламента.

В эту ночь Билли и Лизер спали, по обыкновению, на своей кровати в задней комнате, вместе с двумя меньшими детьми. Мать Билли каждую ночь устраивала себе кровать из трех стульев и старого чемодана, в передней комнате около катка, а старший ребенок спал на полу около нее. На рассвете Лизер была разбужена внезапным криком маленького создания. Он вертел ручку у двери, пока та не отворилась, и ввалился в комнату с криком ужаса.

— Сверни ему шею, — пробормотал полупроснувшийся отец. — Чего щенок орет?

— Боюсь бабу... боюсь бабу! — мог только проговорить ребенок и опять завопил.

Лизер вскочила с кровати и выбежала в другую комнату, откуда тотчас-же раздался и ее крик.

— О-о-о! Билли, Билли! О, Бог мой! Билли, иди сюда!

И Билли, теперь совершенно проснувшийся, последовал за Лизер. Он ввалился в комнату, протирая глаза, и увидел в чем дело. Вытянувшись на спине, покрытая старым тряпьем, лежала его мать. Очертания старого, изможденного лица, застывшего с выражением какого-то мучительного удивления, — резко выделялись на черном фоне каминной решетки. Но его сморщенная, старая кожа точно побелела, сгладилась и многие из морщин исчезли.

Билли Чоп остановился на полудороге, отскочил от трупа и уставился на него глазами из полуоткрытой двери.

— Бог мой! — проговорил он хрипло. — Неужто умерла?

Охваченная припадком нервной дрожи, Лизер повалились на пол, головою на труп и разразилась истерическими воплями, между тем как Билли наскоро оделся и выбежал из дому. Он мало показывался дома, пока тело не было унесено, по распоряжению следователя, два дня спустя. Когда он приходил поесть, то сидел в каком-то беспокойстве, поглядывая, — заперта-ли дверь в переднюю комнату. Но когда тело было унесено, то его способности возвратились к нему. И он ясно понял, что произошла перемена к худшему. Оставался каток, но кто будет его вертеть? Если Лизер, то больше не будет поденщины, — видимая потеря третьей части его доходов. Да еще было сомнительно, чтобы люди, отдававшие катать белье его матери, поручили теперь эту работу Лизер. Почти наверное многие из них не дадут, потому что катанье белья предоставляется преимущественно вдовам, и в околотке многие из них постоянно перебивали эту работу друг у друга. Кроме того, им первым предоставляется случайная поденная работа в домах, и Билли неоднократно с горечью размышлял о несправедливости такого порядка.

Следствие было одною формальностью, и доктор без колебания выдал свидетельство о естественной смерти от болезни сердца. Билли ослепила было светлая мысль, — сбора по подписке между жюри, — которою, вместе со многими жалобными представлениями, он поделился с судебным следователем; но этот чиновник, умудренный долгим опытом, безжалостно отверг ее. Так что следствие ничего не принесло ему, кроме разочарования и чувства оскорбления.

Опасения Билли оправдались, и все заказы на катанье белья сразу прекратились и были распределены между местными вдовами. Как ни заброшены были дети, но все-же Лизер теперь не могла их оставлять без всякого призора. Билли приходилось плохо, и ни угрозы, ни колотушки не в состоянии были выжать теперь ни одного шиллинга.

— Слушай, — сказал он однажды вечером, — это мне надоело. Иди и добывай денег.

— Иди и добывай денег? — повторила Лизер. — О, да. Легко сказать. «Иди и добывай», ты говоришь. А как?

— Как знаешь... мне все равно. Иди!

— Слушай, — отвечала Лизер, посмотрев на него во все глаза, — да разве я могу поднять на улице?

— Конечно, можешь. Другие не находят, что-ли?

— Бог с тобой, Билли... Что ты хочешь сказать?

— То что говорю много других делают так. Иди... уж не такая ты невинность. Иди, повидай Сема Кардью. Двигайся... не стесняйся.

Лизер, стоявшая на коленях у постели ребенка, поднялась на ноги вся бледная и с блестящими глазами.

— Полно врать, Билли, —отвечала она.  — Ты не хотел этого сказать. Завтра утром я пойду на фабрику: может меня возьмут временно.

— К черту фабрика! — и он толкнул ее в коридор. — Иди и добывай мне денег, если не хочешь, чтобы я свернул тебе голову.

В коридоре послышалась возня, звуки ударов и всхлипыванье. Потом дверь хлопнула и Лизер Чоп очутилась на темной улице.