САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ОСОБНЯК СТРОГАНОВА. 7 ноября 1743 года

Маркиз де ла Шетарди приехал на прием к барону Строганову в числе первых. Хозяин делил с братьями доставшееся после смерти батюшки имущество и, получив в свое распоряжение солидные средства, купил в том году недостроенный особняк на Большой Першпективе. Соединить пока два крыла в единый дворец он не успел, но одно крыло было закончено и представляло собой вполне солидный по местным меркам особняк. На его открытие Сергей Григорьевич как радушный хозяин и созывал «лучших людей столицы».

Франция покупала металл строгановских заводов, и маркиз понимал, что его не могут не пригласить. За прошедшие два дня ему уже успели отказать во встрече с императрицей. Подготовленный ему дом оказался сырым, и пришлось принять приглашение архиятора Лестока у него пока погостить. Шетарди был оскорблен, но у него было срочное дело, по которому надо было поговорить с неблагодарной русской императрицей. Он был уверен, что Елисавета Петровна не пропустит этот прием. Его не могут к ней не допустить, и тогда он выложит козырь, от которого она не сможет отбиться. Насколько Шетарди знал, царица еще не определилась с невестой, и все можно к пользе Франции решить.

По прибытии маркиз уже нашел у Строганова находящегося в окружении немалого числа прелестных дам русского дофина. Тот о чем-то болтал с ними и немного играл на новомодном итальянском инструменте. Короткий стальной взгляд Петра дал понять де ла Шетарди, что на удаленном приветствии стоит остановиться, и цесаревич точно не хочет с ним говорить. Впрочем, от этой встречи пока не могло быть пользы. А не спешащий уезжать домой из Петербурга плененный под Гельсингфорсом генерал фон Будденброк мог русским про роль маркиза в «покушении на цесаревича» что-то и наговорить. Скорее всего, впрочем, именно самому цесаревичу. Но пока верительные грамоты де ла Шетарди не приняты, нужно быть настороже, позже, впрочем, тоже. И это еще одна причина свои бумаги императрице скорее предъявить.

Императрица прибыла, когда прошла уже половина вечера. Пока ее не было, играл оркестр. Гости могли баловаться напитками, смотреть картины, музицировать. Большинство же просто травили друг другу байки и сплетни. Де ла Шетарди был здесь как рыба в воде. Успел многое узнать, многим польстить и напомнить о себе…

Императрица прибыла с гостями. Он уже знал, что кроме герцога Голштинского прибыли две принцессы Гессенские: Каролина Дармштадтская и Ульрика Кассельская. Вокруг судачили, что это «невесты». Наличие здесь Ульрики могло сильно задачу маркиза осложнить.

Вскоре после прибытия императрицы начались танцы. Первым был польский танец. На него объявили цесаревича и Ульрику, а потом почти сразу кадриль. Тут уже с русским наследником танцевала дармштадтская принцесса. Строго по старшинству. Было заметно что Петр Федорович мелок для обеих принцесс. Что ж, самое время поговорить.

Де ла Шетарди пробрался к сидящей на возвышении императрице.

– Ваше императорское величество, – начал, сделав глубокий реверанс, маркиз…

– О, Жак! – деланно удивилась русская царица. – Вы, я вижу, к нам надолго, если начали наконец русский учить?

Зараза. В гробу туринский дворянин и французский маркиз видел этот варварский язык! Но ничего не поделать, дипломатия – трудное ремесло. И если бы того потребовали интересы его короля, он сейчас и в шкуры бы облачился.

– Нье множеко, – пояснил Жак и продолжил на французском: – Я благодарю за ваше приглашение в любимую мной русскую столицу. К сожалению, меня не пустили к вам сразу по прибытии, чтобы передать восхищение моего короля и иметь счастье вас лицезреть.

Саркастическая улыбка.

– Я рада вас видеть, Жак, но вы ведь лицо частное, потому мои люди и я не находим причин с вами у себя встречаться, – снисходительно ответила Елисавета Петровна, – но на частных приемах почему бы и не поговорить?

Маркиза де ла Шетарди ткнули как котенка в сделанную им лужу. Русская правительница сама просила его снова прислать, и вряд ли она это сделала, чтобы так мелко за помощь мстить. Их разговор слышали стоящие рядом, и императрица четко указала, что Жак здесь даже не ее гость и ничто, и никто не может его здесь защитить. Пора действовать. А то можно и дело не сделать, и домой не возвратиться.

Жак достал из-за пазухи приготовленное письмо. Его можно было передать только в крайнем случае. Вот он и наступил.

– Мой государь просил меня передать это письмо русской императрице… – подал скрепленную печатью бумагу Шетарди.

Императрица не сразу, а только прокрутив в голове фразу, приняла свиток. Вскрыла его. Пробежала глазами. Улыбнулась. Долго же французы не хотели императорский титул русских монархов признавать. Отчего же их так приперло?

– Что же вы, господин посол, не начали с него, – добродушно произнесла Елисавета. – Иностранная Коллегия быстро бы передал его мне, и вам бы не пришлось три дня томиться.

– Ваше императорское величество… – начал де ла Шетарди.

– Да оставьте свои политесы, – ровно произнесла императрица, – о чем вы, маркиз, хотели переговорить? У Сергея найдется свободная зала, где мы сможем уединиться для беседы…

Что же, маркизу похоже ничего более здесь не грозит. И он уж постарается подобрать «лучшую» женушку этому голштинскому мальчишке. Да и Бестужева надо додавить, тогда, может быть, и с Веной у России раскол углубится.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ОСОБНЯК СТРОГАНОВА. 7 ноября 1743 года

Когда-то Петру Петровичу нравились танцы. Он был молод и после озорного кейли мог отжечь и задорную джигу. Но когда тебе за шестьдесят, то тебе и гавот уже в тягость. Впрочем, если бы ему выпал шанс еще раз увидеть изумрудные поля Ирландии…

Родина. Одну он покинул даже моложе цесаревича. Вторую он нашел здесь. Другую генерал-фельдмаршал уже и не искал.

Ласси приехал чуть раньше императрицы. Почти к танцам. Уже отзвучал стартовый польский. Начиналась кадриль – веселая версия контрданса. Старый вояка видел, как почти без отдыха юный цесаревич передал партнершу по первому танцу своему двоюродному дяде. Молодые обменялись видно парой учтивых слов, и Петр Федорович уже вторую принцессу подхватил. Видно, было, что несмотря на быстрый ритм, молодые успевают обменяться и заинтересованными взглядами, и фразами. Похоже цесаревичу нравится эта девица. С первой он более нейтрально говорил.

Танец закончился. Но пара и не думала расходиться. Чуть поговорив, они подошли к новомодному фортепиано. Принцессе Каролине Гессен-Дармштадтской принесли лютню. Цесаревич пробежал по клавишам, прислушался. Что-то наиграл вполсилы из Баха. Публика, разгоряченная танцем, умолкла. Фельдмаршал видел, как из боковой двери вышла царица с маркизом де ла Шетарди. Заняла свое место. Прижала тому палец к губам. И внимательно посмотрела на выступающих.

Цесаревич кивнул, и они с принцессой начали. Ласси не был знатоком в музыке, но чувствовал, как иногда забегала вперед лютня. Каролина смотрела тогда на Петра извинительно. Но все звучало довольно гармонично. Оба играли без нот. Петр Петрович раньше не слышал этой мелодии. И когда же принцесса успела порепетировать с Петром? Прошла всего пара дней с ее приезда. А значит, она раньше знала эту мелодию. Ласси заметил задумчивость на лице императрицы. Но его самого очаровала эта «песня».

Перед старым воякой открылись поля под снегом и дождем его любимой Ирландии. Во всей мелодии было что-то кельтское.

Императрица не советовала Ласси после Гельсингфорса более чем по службе с цесаревичем общаться. Но после этой мелодии старый генерал стал в юноше себя молодого узнавать. Что ему терять-то на старости лет? Зять, граф Павел Стюарт у цесаревича был, говаривал, что тот скоро открывает Шахматный клуб, а там в учредителях Ушаков и сама императрица. И еще кое-кто. Почему бы не сходить самому и не поиграть? Есть надежда, что Петр Федорович может и их ирландскому делу помочь, да и самому цесаревичу будет чему у юного когда-то якобита, ставшего русским фельдмаршалом, научиться.

САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ВЕРХНЯЯ НАБЕРЕЖНАЯ. 8 ноября 1743 года

Посиделки у Строганова затянулись до полуночи. Матушка с Линой и Ульрикой уехали раньше. Я же забрал двоюродного дядюшку к себе на ночлег. Принцессы под рукой императрицы, а мы с Фридрихом Августом ко мне поехали. А то родственники, а только пока и не виделись!

Папа мой здешний этого моего дядю более других ценил. Даже именно его прописал мне в регенты. Но старший его брат Адольф Фредрик Эйтинский на себя сей труд возложил. И пришлось ехать Фридриху служить в Нидерланды, а потом в Пруссию. Так что нет у меня претензий к дяде этому.

Рассказал мне, как старший дядя «волосы рвал», когда сестрица их младшенького братца Георга Людвига на своей дочке женила и в шведские наследники пристроила. Так что епископ наш на всю родню зол. И за свою свадьбу тоже. Англичане сбагрили в жены ему одногодку его принцессу Амелию. Ей уже тридцать два, да она еще «с прицепом». Трехлетний сын у нее от простолюдина Томаса Арнольда. Тот пока в Англии, но принцесса без него ехать не хочет. А дядя телится.

Подумал, что, может, это даже хорошо. Уговорю Матушку принять дядюшку Адольфа со всей семьей. Пусть перешедшей к нам от шведов «Южной Карелией» поруководит. Отговорил я Елисавету Петровну отдавать Выборгскую провинцию и учреждать здесь «Старую Финляндию». В Борго и окрестностях, конечно, мы, как и пообещали, оставили прежний закон – шведский. Но вот «Северная Карелия» мне не присягала, и ту уже в нашем праве мы провинцией в Санкт-Петербургскую губернию отдали. Пришлось для этого кое-кому чуть ли рыло чиновничье не набить. Брюммер как уж крутился, но того же Лестока, что от того только будет польза для Франции, ему удалось убедить. Титул ему, что ли, дать? Графский. И землями в Южной Карелии наделить. Попрошу Матушку. Не все же ему на деньги французов против них же и стараться?

Что-то я отвлекся. Дядя мне снова про свои уже планы и дела сердечные рассказывает.

– Петер, я понимаю, мы тут гости, – вздыхает дядя, – да и ты сам не решаешь, но мог бы ты поговорить с императрицей.

– О чем? О твоем в Киле генерал-губернаторстве? – пытаюсь нащупать нить разговора.

– И это бы не плохо, – оживляется дядя, – но я про Ульрику прошу тебя решить.

Так, вчера он мне за рюмкой чая уже напел про их любовь. Мол, глянулась она ему, и сошлись они душой в дороге. И если я не претендую, то не могу ли я, как глава дома его на брак благословить…

А я что? Я не против. Но, похоже, что с ночных посиделок дядя протрезвел. Холодно же на улице. А мы как раз по набережной к Зимнему за цокающей перед нами моей каретой ходим. Ветер от кучера наши слова относит. Потому можно надеяться, что эту наши беседу некому до Матушки будет доводить.

– Поговорю, – обнадеживаю Фридриха, – и насчет Ульрики, и по Килю, по первому можешь твердо надеяться, а по второму… поможешь старшего твоего братца к нам на службу спровадить?

Дядюшка задумывается. Мне тут английская принцесса без надобности, но можно взять на воспитание ее бастарда и под него и Ивана Антоновича как двойняшку его принять. Они же даже по дням почти ровесники…

– Помогу, конечно, – отвечает дядя, – только не очень он уезжать захочет.

– Ну не захочет, значит, ты будешь у нас отбитыми у шведов землями руководить, – выдаю альтернативу герцогу Голштинскому.

Дядя ежится от порыва ветра.

– С Ульрикой? – спрашивает.

– Не отберу я ее у тебя, – говорю, остановившись, – не беспокойся.

– Я согласен, – произносит он, повернувшись ко мне лицом.

Вот и славно.

– Но все же, – завершаю я тему, – давай попробуем дядю Адольфа в Россию переехать убедить.

Он кивает, и мы молча идем дальше. До Зимнего осталось метров тридцать. Он романтически задумчив, я же думаю, что коль вопрос у него по Ульрике возник, значит, Матушка продолжает что-то мутить. Быстрее бы уже эти смотрины прошли. Мне нужна Каролина. И Катя. Хоть разорвись. Что я в падишаха как-то не попал?! Не мучился бы запретом гаремы заводить.

РОССИЙСКАЯ ИМПЕРИЯ. САНКТ-ПЕТЕРБУРГ. ИТАЛЬЯНСКИЙ ДВОРЕЦ. 8 ноября 1743 года

Мы пили чай. К моему удивлению, Катя начала первой. Видимо чувствовала, что надо объясниться.

– Петр, тебе Силантий вчера что рассказывал?

Пожимаю плечами.

– Что ты внучка князя Прозоровского, и, смею полагать, что ты дочь светлейшего князя Меншикова.

Катя помолчала. Затем сказала лишь одно слово:

– Прости.

– Почему ты скрывала это от меня?

Горький вздох.

– Барыня не хотела такого родства. А потом стало опасным быть дочерью Меншикова. Я и сама-то от матушки, когда она умирала, узнала. Она не хотела в Сибирь. А потом, как Александра Александровича простили, боялась, что погубит он меня, если узнает. Там наследство, да и не все его сыскали. Пока я рядом с тобой, никто не приступит ко мне. Никто не посмеет обидеть любимую крепостную цесаревича. И мне вправду хорошо с тобой. Мне никогда в жизни не было так хорошо и покойно на душе. Я даже поверила в счастье. Прости. Я просто дура.

– Императрица знает?

– Конечно. Велела мне не болтать об сем и быть рядом с тобой. А я и так хочу быть рядом с тобой.

Отпиваю из чашки, но не чувствую вкуса и аромата чая. Все рецепторы забиты.

– Почему ты не хочешь вольную?

Она пожала плечами.

– А зачем? Вольная мне защиту от Меншиковых не обеспечит. А ты – обеспечишь. И государыня через тебя. А что еще мне надо? Титул? Так меня никто не признает княжной Прозоровской или княжной Меншиковой. А так – я просто твоя дворовая девка Катька. Кто с меня что спросит? У меня есть ты и все-все-все.

Помолчали.

– Я могу устроить тебе титул. Минимум – личное дворянство для начала. С деньгами у тебя проблем не будет.

– Нет, Петр. Я не хочу. Пока во всяком случае. Уверена, что Ушаков меня опознал. И я боюсь его.

Я смотрел на нее и замечал явные изменения. Как давеча она сбросила змеиную кожу просто крепостной девки, так и сейчас на моих глазах сползала кожа еще раз, и сейчас передо мной сидела действительно дворянка самых голубых кровей.

Ох, Катя-Катя, актриса ты моя. Сколько ж слоев кожи у тебя? Может, тебе театр купить?

Екатерина посмотрела на меня вопросительно.

– Ты меня прогонишь?

Качаю головой.

– Нет, Катюш. Я тебе ведь обещал, что я тебя никому не отдам без твоего желания.

Грустная улыбка.

– Ты это обещал другой Кате. А я – не она вовсе. Сам видишь.

– Вижу, Екатерина Александровна. Но обещание мое в силе.

Кивок.

– Спасибо, Петр. Но я Платоновна. Другого отца у меня нет. И, знай, когда я говорила, что я сделаю для тебя все, я говорила искренне и сейчас это повторяю. Мне правда хорошо с тобой и рядом с тобой.

Киваю в ответ.

– И мне.