Недавно появился новый русский перевод знаменитой книги «О духе законов»1, автор которой — Монтескье — обнародовал ее впервые в 1748 г.
В этой старой книге, которая будила общественно-политическую мысль еще наших прапрадедов, может, думается нам, найти и ныне плодотворные указания тот, кто думает над общественными вопросами.
Многие из тех, развиваемых в трактате М., идей, которые были для читателей XVIII в. идеями новыми, дотоле им неведомыми или мало знакомыми, в настоящее время, правда, уже прочно утвердились в умах мыслящих людей, а сверх того получили в значительной мере и практическое свое осуществление. «Дух законов», — говорит М. М. Ковалевский в своей вступительной статье к русскому переводу книги М. (стр. I—II), — был первым серьезным призывом к восстановлению утраченной системы самоуправления сословий в обновленной форме английского конституционализма; он раскрыл глаза на преимущества представительного образа правления, солидарного и ответственного министерства; он указал на тот путь, каким правосудие может быть ограждено от вторжения политики; ему европейские общества обязаны в значительной мере установлением в своей среде суда присяжных и состязательного процесса. Равенство людей пред законом и судом, бесполезность и вред суровых наказаний, необходимость отменить пытку, ... призыв к упразднению крепостничества, рабства и питающего его торга неграми, совет братского общения между народами и государствами в мирное время и возможного сокращения неизбежных бедствий войны, раскрытие той тесной зависимости, в которой завоевательная политика стоит с подавлением народной свободы, а податные изъятия и хозяйственные монополии двух высших сословий с бесправием снизу и произволом сверху, — вот те истины, какие читатели XVIII в. могли найти в «Духе законов». — Современные нам читатели, конечно, не назовут этих истин новыми.
И все-таки книга М. имеет не одно лишь историческое, но и современное значение. М. был не только сыном XVIII столетия, — этого века, когда с такой силой были провозглашены и с такой глубиной развиты идеи, именуемые обыкновенно либеральными. Есть в в его книге несколько положений, и притом основных, которые даже в настоящее время не являются еще прочно укоренившимися, и вне проникновения которыми невозможно вместе с тем установить правильный взгляд на общественные вопросы.
Я не ставлю перед собою задачи сколько-нибудь полно исчерпать и осветить эти основные положения в настоящей краткой заметке. Я хотел бы только обратить внимание читателей на те из них, которые имеют отношение к науке о воспитании.
М. был глубоко убежден в том, что законосообразность явлений, существующая во всей вселенной, имеет место и в области общественной жизни. Уже в своих «Рассуждениях о причинах величия и падения Римлян» 1734 г. М. ясно и определенно высказывает эту мысль. «Не счастье, — говорит он, — управляет миром; об этом можно спросить римлян, которые одерживали непрерывный ряд успехов, когда следовали в управлении своем известной системе, и претерпели непрерывный ряд неудач, когда стали руководиться другою. Есть общие причины, нравственные и физические, которые действуют в каждом государстве, возвышают, поддерживают или разрушают его. Все события находятся в зависимости от этих причин, и если случайный исход сражения, т.-е. частная причина, погубил какое-нибудь государство, то за этим скрывалась общая причина, в силу которой государство должно было погибнуть вследствие одной только битвы. Одним словом, главное течение истории народа влечет за собою все частные случаи». Ту же мысль развивает М. и в «Духе законов». Более того: идея о законосообразности явлений общественной жизни проходит красной нитью чрез весь этот труд. «Я начал, — пишет М. в предисловии к своей книге, — с изучения людей и нашел, что все бесконечное разнообразие их законов и нравов не вызвано единственно произволом их фантазии. Я установил общие начала и увидел, что частные случаи как бы сами собою подчинялись им, что истории всех народов вытекали из них, как следствия, и всякий частный закон входил в связь с другим законом или становился в зависимость от другого, более общего, закона».
Тех «общих причин», или «общих начал», под влиянием которых слагаются «частные случаи» общественной жизни, М. насчитывал целый ряд: в «Духе законов» он старался показать, что общественные отношения властно определяются и политическим строем данного государства, и теми географическими условиями, при которых живет данный народ, и религией этого народа, и его численностью, и многими другими причинами. Но главное значение, как справедливо замечает М. М. Ковалевский в своем предисловии к русскому переводу «Духа законов» (с. XLII, XLIV, XLV и др.), М. придавал все-таки одной «общей причине», а именно политическому, государственному строю.
Устанавливая причинную зависимость между «устройством правления» и разнообразными явлениями общественной жизни, М. пытается, между прочим, выяснить и то влияние, которое «устройство правления» оказывает на «законы воспитания».
Прежде чем коснуться соображений М. относительно этого влияния, мы считаем однако необходимым сделать следующие предварительные замечания.
М. различает три образа правления: республиканский, монархический и деспотический. Сущность, или, как выражается М., «природа» республиканского правления заключается, по мнению М., в том, что верховная власть находится здесь в руках или всего народа (демократия), или части его (аристократия); при монархическом строе государством управляет один человек, но не иначе, как в согласии с установленными законами; и, наконец, в деспотии «все вне всяких законов и правил движется волей и произволом одного лица» (с. 12 и 24—25).
Такова различная «природа» трех основных образов правления.
Но республика, монархия и деспотия отличаются друг от друга, думал М., не только своей природой. Различны и те «принципы», те руководящие начала, которым должны следовать в своей жизнедеятельности государства республиканское, монархическое и деспотическое в видах утверждения и поддержания существующего политического строя.
Изучая историю древней Греции и древнего Рима, М. пришел к тому заключению, что демократические республики были крепки и сильны лишь тогда, когда их граждане были преданы всем своим существом интересам родины, самоотверженно любили отечество и его законы; но если, рассуждал М., эта «политическая добродетельность» граждан, эта беззаветная преданность их интересам политического целого является, как свидетельствует история Греции и Рима, лучшим залогом прочности и процветания демократически-республиканского государства, то отсюда вытекает, что силой, животворящей демократию, «принципом» демократической республики должна быть признана именно «политическая добродетель».
Та же история Греции и Рима, в соединении с историческими данными о средневековой Италии, навела М. на мысль, что для устойчивости аристократической республики политическая добродетельность граждан необходима уже в меньшей мере, чем для прочности демократии. В аристократических государствах, рассуждал М., вся верховная власть находится в руках знати; народная же масса устранена от участия в государственных делах, — пребывает, как выражается М., в состоянии «политического небытия»; нет, следовательно, для прочности аристократического строя, — никакой необходимости в том, чтобы эта, политически не существующая, народная масса обладала политическими добродетелями; здесь народ состоит из подданных, а не правителей, а от подданных требуется для прочности государственного строя — только повиновение законам. Другое дело — самая знать, т.-е. правители: они должны в аристократической республике обладать политическою добродетелью; иначе аристократия выродится в деспотическое государство со многими деспотами.
Что касается этого деспотического государства, то для выяснения его принципа М. обратился, главным образом, к историческим и современным данным относительно Турции и Персии, отчасти — Китая и Японии. Факты, собранные М., нарисовали перед ним картину ужасающего произвола восточных властителей, безграничного рабства их подданных и жестокого, ни перед какими муками людей не останавливающегося истребления лиц, признанных ослушниками воли деспота. И вот М. пишет, что «в государствах деспотических природа правления требует беспрекословного повиновения, и раз воля государя известна, все последствия, вызываемые ею, должны наступить с неизбежностью явлений, обусловленных ударом одного шара о другой». Здесь «человек есть тварь, повинующаяся твари повелевающей». «Здесь уже нельзя не заявлять своих опасений относительно событий, предвидимых в будущем, ни извинять своих неудач превратностью счастья. Здесь у человека один удел с животными: инстинкт, послушание, наказание». «Здесь ни к чему не послужит приводить в свое извинение чувства, внушаемые природой: уважение к отцу, любовь к своим детям и своим женам, законы чести, состояние здоровья: приказ объявлен, и довольно». Довести людей до такого состояния возможно, конечно, только чувством страха. Поэтому страх, принцип устрашения и является руководящим началом деспотий.
Чтобы понять учение М. о том принципе, которым должна руководствоваться монархия в видах сохранения своего строя, — таким принципом является для М. начало сословной чести, — необходимо вспомнить, что факты, которыми располагал автор «Духа законов» для выяснения принципа монархического уклада, сводились почти исключительно к данным из области государственной жизни Франции. Анализируя эти данные, М. пришел к тому заключению, что современная ему французская монархия представляет собою не воплощение, а извращение монархического принципа. В предисловии к «Духу законов» М. пишет, правда, следующие строки: «в природе моего ума нет склонности к порицанию; Платон благодарил небо за то, что родился во времена Сократа, я же благословляю его за то, что оно судило мне родиться при правительстве, под властью которого я живу, и повелело мне повиноваться тем, к которым внушило любовь». Но в том же трактате о «Духе законов» М., говоря о разложении принципа монархии и указывая причины, по которым она может погибнуть (с. 119—121), делает, несомненно, характеристику современной ему Франции. А в своих «Персидских письмах» 1721 г. М. еще яснее дает читателю понять, что французский государственный строй, созданный Ришелье и Людовиком XIV, проникнут духом произвола, а не началом законности. Вот в этом-то последнем обстоятельстве, — в том факте, что Франция XVII и XVIII веков решительно отклонилась от типа государства, управляемого одним лицом, но в согласии с установленными законами, в сторону такого типа государственного уклада, при котором, как и в восточных деспотиях, «все вне всяких законов и правил движется волей и произволом одного лица», — М. и усматривал главнейшее извращение монархических начал в государственном строе Франции.
Выясняя тот исторический процесс, на почве которого произошло это извращение, М. нашел, что оно развилось вследствие уничтожения политических прав государственных сословий. Средневековая сословная монархия, в эпоху которой французские короли совещались с так называемыми генеральными штатами и стремились найти опору, по мнению М., в сословиях и, прежде всего, высших — рыцарстве и духовенстве, представлялась для автора «Духа законов» более высоким типом монархического государства, тем Франция Ришелье и Людовика XIV, когда духовенство и знать были окончательно унижены, когда католическая церковь и феодальное дворянство были уничтожены, как политические корпорации, когда высшие сословия были лишены всякой власти и должны были проникнуться смиренным сознанием, что они — ничто в государстве, что государство — это король. В этой новой ступени развития французской монархии М. видел ступень к ее погибели. «Монархии разлагаются, — пишет М., — когда мало-по-малу отменяются прерогативы сословий и привилегии городов». «Власти посредствующие, подчиненные и зависимые, — рассуждал М., — образуют природу правления монархического, т.-е. такого, где правит одно лицо посредством основных законов... Эти основные законы необходимо предполагают существование посредствующих каналов, по которым движется власть, так как если в государстве нет ничего кроме моментальной и капризной воли одного, то в нем ничего не может быть устойчивого, а следовательно, и никакого основного закона. Самая естественная из этих посредствующих и подчиненных властей есть власть дворянства. Она некоторым образом содержится в самой сущности монархии, основное правило которой: нет монарха, — нет и дворянства, нет дворянства, нет и монарха. Но есть деспот».
Вот вкратце ход тех рассуждений, в итоге которых М. пришел к выводу, что истинно-монархический уклад может быть прочным и устойчивым в том лишь случае, если сословные корпорации и, прежде всего, дворянство и духовенство пользуются в государстве высоким, почетным положением, а так как это почетное положение сословий отражается в душе каждого из их представителей в форме высоко развитого чувства сословной чести, то М. и объявляет честь руководящим принципом монархического государства. «Правда, — замечает М., — что, с философской точки зрения, эта честь, двигающая всеми частями государственного тела, есть ложная честь; но эта ложная честь так же полезна для общества, как была бы полезна истинная честь для лиц, обладающих ею».
Нужна ли в монархиях политическая добродетель? спрашивает М. В современной ему Франции он не нашел примеров этой добродетели. Наблюдая придворную знать, он видел, что «черты ее характера» — «честолюбивая праздность, низкое высокомерие, желание обогащаться без труда, отвращение к правде, лесть, измена, вероломство, неисполнение всех своих обязанностей, презрение к долгу гражданина, страх, внушаемый добродетелью государя и, что хуже всего этого, вечное издевательство над добродетелью». Такова была знать. «Но, — думал М., — трудно допустить, чтобы низшие были честны там, где большинство высших лиц люди бесчестные, чтобы одни были мошенники, а другие довольствовались ролью обманываемых простаков». И вот у М. слагается горькое предположение, что во Франции нет истинных граждан.