«Если хотите, можете прислать мне ящик яблок и бутылку сидра. Остальным парням из дому шлют такие ящики с провизией. Туда кладут разнообразную выпечку, сливочное масло и сыр. Если и у соседей будет желание что-то туда добавить, не возражайте».

^{Солдатская семья в годы Гражданской войны в США. Shutterstock.}

Весной 1864 года, в преддверии печально известной кампании Ред-Ривер, генерал-майор Уильям Б. Франклин издал приказ № 19. Он запрещал женщинам, не получившим соответствующего разрешения от военного руководства, сопровождать армию Федерации в походах.

Когда в 1861 году в США разразилась Гражданская война, многие жены бойцов обеих армий чувствовали себя в полном праве отправиться на фронт вслед за мужьями. Они рассчитывали жить в полевых условиях, стирать и ухаживать за ранеными, готовить еду и носить воду — словом, быть опорой во всем том, чем женщины веками занимались в военное время. В приказе же звучали отголоски стародавних представлений о том, что женщины снижают эффективность войска и угрожают боевому духу солдат. Но настала пора пересмотреть эти идеи.

Причина Гражданской войны, развернувшейся в 1861–1865 годах между промышленно развитым Севером и аграрным Югом, где выращивали хлопок, крылась прежде всего в вопросе рабовладельческого строя. Северные штаты выступали за его отмену, а плантаторы Юга боялись, что их сельское хозяйство рухнет без рабов. Начиная с 1860 года южные штаты один за другим стали выходить из Союза. Постепенно они образовали так называемые Конфедеративные Штаты Америки.

Это противостояние приобрело размах одного из первых вооруженных конфликтов индустриальной эпохи. Скорострельное магазинное оружие, более точная и дальнобойная артиллерия, броненосные суда и не в последнюю очередь поезда создавали предпосылки для прежде небывалых сражений. При этом обстоятельства, связанные с участием женщин в войне, тоже изменились.

Благодаря крымским заслугам десятилетней давности Флоренс Найтингейл снискала себе почет и славу в США. Вскоре после начала Гражданской войны среди американок стало распространяться движение профессиональных медсестер. Многие представительницы среднего класса желали внести столь же значительную лепту, что и Найтингейл. Патриотизмом пылали как мужчины, так и женщины, и среди последних далеко не все довольствовались ролью домохозяйки, которая вяжет носки и собирает гуманитарную помощь солдатам. Женщины — как и в период Войны за независимость — создавали народные ополчения, преимущественно на Севере. Однако все больший интерес, особенно у незамужних, вызывало сестринское дело. Изначально это поприще было уделом независимых женщин-профессионалов, обладающих некоторой финансовой свободой.

Возникло немало частных фондов помощи солдатам, и тысячи женщин записывались на добровольную службу в госпитали. «All our women are Florence Nightingales»[40], — восклицало крупнейшее издание Нью-Йорка в апреле 1864 года. Как и в случае с народными ополчениями, Север действовал инициативнее — южане в целом более консервативно смотрели и на гендерные роли, и на коллективную самоорганизацию.

Многим состоятельным дамам, которые становились сестрами милосердия, предстояли трудные испытания — быть может, значительно более трудные, чем они себе представляли. Число потерь обеих армий было велико, особенно в начале войны. Неопытные солдаты и офицеры, а также не ориентированная на новые военные технологии тактика ведения боя и тяжелые условия передвижения в глуши приводили к высокой смертности, травмам и болезням. Софрония Э. Баклин, три года служившая медсестрой в армии Союза, так описывала ужасающие последствия сражения при Колд-Харборе, штат Виргиния, в июне 1864 года: «Кругом были разбросаны солдаты, по несколько суток пролежавшие на поле боя, насквозь промокшие от утренней росы, обезображенные порохом и грязью, из растерзанных тел сочилась кровь, а раны буквально кишели червями, — они умирали от голода и жажды, без еды и воды, стеная в предсмертной лихорадке, моля о смерти, об избавлении от страшной боли, которая мучила их несчастные тела».

В этом сражении пало 1800 солдат Союза, 9000 получили ранения. Медсестры тоже погибали от пуль и болезней. Санитарные условия чаще всего оставляли желать лучшего. Нечаянно уколешься булавкой во время перевязки — жди заражения крови и ампутации, а то и смерти.

Вопреки всему, многие женщины находили большую радость и удовлетворение в работе. Медсестра одного военного госпиталя, пережившая множество обстрелов, писала: «Мне нравится вести полноценную жизнь, но не в расхожем смысле этого слова, а в смысле подлинной жизни сердца и души». Другая, Веста М. В. Шварц, выразилась более высокопарно. На войне, как она писала, женщине пришлось заниматься новой деятельностью: «Это давало ей возможность показать свой потенциал, а также взрастить ту истинную отвагу, без которой даже способнейшему из людей не достичь успеха».

Покинув должность директора школы, Шварц стала одной из немногих, кому удалось присоединиться к официальному сестринскому корпусу, учрежденному конгрессом во время войны. Движение возглавила опытная общественная активистка Доротея Дикс, на которую обрушился шквал заявок от воодушевленных женщин. Но легче было пройти через игольное ушко, нежели попасть в корпус. В информационных листках подчеркивалось, что женщинам до тридцати, равно как и тем, кого волнует чепуха вроде собственной внешности и нарядов, не стоит тратить время на участие в отборе. Кандидатки должны выглядеть скромно, носить одежду коричневого или черного цветов. Под запрет попадали бантики, рюши, косметика и другая мишура, а также модный тогда кринолин.

Сегодня подобные правила вызывают улыбку — и правда, забавно наблюдать за тем, как Дикс опасалась, не случится ли чего, если девушкам придется промывать раны и менять повязки незнакомым мужчинам или, упаси боже, видеть их обнаженные тела, помогая им мыться. Но не стоит забывать о том исторически обусловленном — и небезосновательном — страхе вызвать подозрения у общественности, который, скорее всего, испытывала Дикс и ее соратницы. Безусловно, они, как и их предшественницы, участвовавшие в войнах, могли услышать упреки в аморальном поведении и низменных помыслах.

В шестидесятые годы девятнадцатого столетия американским конгрессменам, как, впрочем, и самой Доротее Дикс, было невдомек, что молодая и красивая женщина способна компетентно исполнять свои профессиональные обязанности. Да и спустя век к большинству американцев это осознание так и не придет, как мы узнаем из главы о войне во Вьетнаме.

Доротея Дикс была из тех руководителей, кто всеми правдами и неправдами без конца вмешивается в работу подчиненных. Она разъезжала по больницам, чтобы не только помогать и поднимать дух волонтерам, но и раздавать наставления. В 1861 году она встретила в госпитале Вашингтона Мэри Эдвардс Уокер, девушку из города Осуиго, штат Нью-Йорк, представившуюся доктором. Несмотря на статус, Мэри бесплатно работала медсестрой, поскольку военное руководство отказало ей, когда она предложила свою кандидатуру в качестве военно-полевого хирурга. Причина заключалась не в том, что таковых не требовалось — напротив, их не хватало, — а в половой принадлежности Уокер. Дикс и Уокер так и не подружились: во многих отношениях консервативная Дикс считала, что профессия врача предназначена исключительно для мужчин, тогда как, по мнению Уокер, Дикс слишком радела о том, чтобы закрыть женщинам путь в медицину.

Американское общество того времени породило немало примечательных женских персонажей, в их число вошла и вышеупомянутая Мэри Эдвардс Уокер. Бескомпромиссная в суждениях о том, что, во-первых, женщины и мужчины имеют больше сходств, чем различий, и, во-вторых, что традиционный женский образ не только ограничивает женщину, но и губит ее, она могла бы стать иконой феминизма. В 1862 году, через год после знакомства с Доротеей Дикс, ей наконец удалось осуществить свое намерение получить место хирурга в госпитале. Первоначально она служила добровольцем под командованием генерала Эмброуза Бернсайда в Виргинии, но затем, после долгих дебатов, ее назначили ассистентом хирурга в 52-м пехотном полку Огайо. Таким образом, она официально стала первой женщиной-хирургом в американской армии. Весной 1864 года силы Конфедерации взяли ее в плен, обвинив в шпионаже. Обвинение, вероятнее всего, было справедливо: Уокер часто делала вылазки на сторону врага, чтобы оказать медицинскую помощь гражданским, после чего докладывала своим о ситуации противника. Во время ее заключения в ричмондском замке «Тандер» один капитан армии Конфедерации произнес речь, которая показывает, с чем еще, помимо врага, приходилось бороться воевавшим тогда женщинам: «Сегодня утром мы все стали свидетелями сколь смехотворного, столь и омерзительного зрелища, виновником которого не мог оказаться никто, кроме подлых и развращенных по своей природе янки, — то была женщина-врач. Вчера ее взяли в плен, а сегодня утром ее принял дежурный. Она была в полном обмундировании хирурга Федерации: в ботинках, шляпе и даже в шинели. Примерно двадцати восьми лет, белокурая, хотя и некрасивая, ругалась она почище любого солдата. Я надеялся, что генерал оденет ее в домотканое платье с чепчиком и отправит обратно в тыл янки или в психиатрическую лечебницу».

К тому моменту Уокер уже привыкла к унижениям и грубым оскорблениям в свой адрес, а потому мизогиния капитана Б. Дж. Семса едва ли могла ее задеть. Ей с детских лет не нравилось носить юбки и платья — по ее мнению, традиционный женский наряд препятствовал эмансипации и приводил как к физическим, так и к психологическим проблемам. Даже на венчание с коллегой-доктором Альбертом Миллером она явилась в штанах и рубашке. Ее экстравагантная манера одеваться привлекала к себе внимание: бывало, дети и подростки начинали бросать камни ей вслед, выкрикивая оскорбления.

В 1871 году Уокер написала классический сборник феминистских эссе[41], где предсказала, что женщины откажутся от корсетов и начнут одеваться, как мужчины. Она считала это простым способом изменить мир к лучшему. В книге она рассматривала и другие вопросы, такие как любовь, брак и развод.

Уокер стала первой и единственной женщиной, которую конгресс удостоил медали Почета за деятельность в период войны. Но много позже, в 1917 году, когда ей было уже за восемьдесят, Вашингтон ни с того ни с сего постановил, что на медаль могут претендовать только участники боевых действий. А поскольку постановление имело ретроактивный характер, то и награда Уокер была аннулирована. Разумеется, она протестовала и продолжала с гордостью носить свою медаль. После ее смерти за восстановление отличительного знака стали бороться родственники. И его восстановили, но лишь в 1977 году, благодаря окончательному решению президента Джимми Картера.

Мэри Эдвардс Уокер, скорее всего, доводилось сталкиваться на войне с переодетыми девицами. Ведь несмотря на приказ генерал-майора Франклина выставить женщин из войск перед стартом кампании Ред-Ривер, они там остались — и выполняли не только традиционную для своего пола работу, но и служили в регулярной армии. Время от времени данные о них всплывают в источниках, нередко в солдатской корреспонденции. К примеру, Генри Шеллинг пишет своему другу: «По дороге в Истпорт мы завербовали одного новобранца. Все парни положили на него глаз. А при осмотре оказалось, что у него между ног совсем не хрен, так что его отстранили. Досадно, ведь я был не прочь стать его товарищем по койке». Это письмо не только подтверждает тот факт, что женщины состояли в армии, но и показывает, с какими унижениями им приходилось мириться. После сражения при Пичтри-Крик солдат Союза Джеймс Л. Дюнн докладывал следующее: «…среди раненых мятежников найдено несколько женщин в мужской форме, среди мертвых тоже». Нельзя, конечно же, упустить из виду и то, что солдаты рожали детей. Герман Вайс пишет домой жене: «У нас в полку служил прехорошенький капрал, числившийся в роте „К“, на днях он стоял в карауле, но из-за плохого самочувствия отпросился у офицера обратно в лагерь… никто о нем больше и не вспоминал, но каково же было изумление, когда по возвращении в лагерь нам рассказали историю о том, как капрал занемог, да так, что доктор отправил его прямо в дивизионный госпиталь, а уж там этот самый симпатяга капрал благополучно разродился мальчиком».

В ответном письме госпожа Вайс диву давалась тому, как у капрала получалось скрывать живот, чему Вайс находил два объяснения. Во-первых, мундир был довольно бесформенным, а во-вторых, мужчины не снимали одежду, ложась спать.

Потребовалось некоторое время, прежде чем эти удивительные женщины стали предметом научных изысканий. Исследователям, заинтересовавшимся их личностями, пришлось сначала доказывать, что такие женщины вообще существовали, а не были героинями досужих выдумок и солдатских баек. В 1989 году с исторической реконструкции сражения при Энтитеме, штат Мэриленд, выгнали участницу по имени Лорен М. Кук, потому что она была одета в мужскую форму. Кто-то доложил, что некий солдат посетил дамский туалет, после чего охранники схватили Кук и выдвинули ультиматум: либо немедленно переодеться в костюм гражданского лица, либо покинуть территорию.

Они и слушать не стали ее аргументы о том, что мно-гие американки, как с Севера, так и с Юга, участвовали в войне, переодевшись мужчинами. В тот раз ей пришлось сдаться, но позднее она подала в суд на организатора мероприятия за дискриминацию по половому признаку. И выиграла дело. Она принялась изучать материалы о женщинах в Гражданской войне и издала книгу, где задокументировала около 250 таких историй.

Среди тех женщин числилась Сара Розетта Уэйкман из Афтона, штат Нью-Йорк. В августе 1862 года она вступила в армию Федерации под именем Лайонза Уэйкмана. Благодаря сохранившейся переписке мы знаем о ней значительно больше, чем о жизни других женщин-солдат. Часто их детство проходило в нищете, и они не умели ни читать, ни писать. Сама Уэйкман едва владела грамотой. Писала, как слышала, и почти не ставила точек.

К решению принять присягу ее отчасти подтолкнула мысль о денежном довольствии, а кроме того, нежелание отягощать родителей. У ее отца были большие долги и девять детей на содержании. Сара Розетта, старшая дочь, считала себя бременем. Шансов выйти замуж у нее не было, но ей хотелось иметь собственный участок для разведения скота. Как она сама пишет, у в ней теплилась надежда, если посчастливится вернуться с войны живой, никогда больше не испытывать нужду. Надежда не оправдалась.

К лету 1862-го война длилась уже больше года. Президент США Авраам Линкольн велел главам штатов рекрутировать еще триста тысяч добровольцев для подавления мятежников и сохранения Союза. На тот момент Сара Розетта Уэйкман успела сменить свою идентичность на мужскую и устроиться боцманом на канале Ченанго. Однажды рекрутеры предложили ей за службу в 153-м полку значительно большее жалованье, чем она тогда получала. Она тут же клюнула.

Судя по всему, Уэйкман не составило труда влиться в коллектив бедных, неопытных молодых новобранцев. Пусть это и была вторая половина девятнадцатого столетия, тщательные медицинские осмотры, как правило, еще не проводили. Брошенный взгляд, вопрос о профессиональной принадлежности — и дело готово, осмотр окон-чен. Как выразился один солдат, достаточно было иметь зубы для скусывания патрона и хотя бы один палец для нажатия на курок. В солдаты годились все. Сара Розетта Уэйкман представилась двадцатиоднолетним юношей по имени Лайонз Уэйкман.

Лишь в армии она обнаружила, что откладывать деньги не так просто, как она себе представляла. Случалось, они пропадали, прежде чем она успевала отправить их домой, как обещала. Когда у нее наконец накопилась приличная сумма, Сара Розетта одолжила ее нескольким офицерам. Расчет был, разумеется, на то, что долг окупится, но денег и след простыл. Однако часть средств все же нашла путь домой в виде подарков и фотографии самой Сары Розетты в мундире. Читая ее письма семье, испытываешь грусть. Их пишет из бараков и палаток одинокая девушка, наверняка пребывающая в состоянии постоянной тревоги из-за страха разоблачения. Ее отношение к семье кажется двояким — она мечется между тоской по дому и убежденностью в том, что нашла свое место в мире. Она стоит на рубеже между детством и взрослой жизнью — в этом положении многие из нас могут узнать себя. В письмах упоминается «давняя обида» с надеждой на то, что если удастся вернуться с войны, та забудется: «Мама, не скорби обо мне, потому как если я не возвращусь, то надеюсь встретить вас всех на Небесах. Мне бы хотелось, чтобы вы простили меня за все, что я совершила, а я прощу вас».

Сочиняя письма в казармах и палаточных лагерях, она старалась успокоить тревогу, которая, скорее всего, мучила ее саму больше, нежели родителей. Предполагаю, что это помогало ей сохранять оптимизм в ожидании выхода из запаса и окончания учениий, после которых предстояло отправиться на юг и настичь там врага: «Я чувствую себя абсолютно счастливой. Если пойду в бой, то справлюсь. Я так давно этого хочу. Надеюсь, Господь пощадит меня. Верю, он будет милостив».

Воевать ей, конечно, пришлось. Послужив сначала в Александрии, штат Виргиния, а затем в Вашингтоне, в 1864 году она приняла участие в той самой кампании Ред-Ривер, штат Луизиана, накануне которой, как ни иронично, женщин из войск изгнали. Цель операции заключалась в том, чтобы окружить армию конфедератов, но командир Натаниэль П. Бэнкс задание провалил.

В течение двух недель Сара Розетта Уэйкман продвигалась с войсками на юг. В тяжелейших условиях. Воды не хватало, и из-за болезней и жажды многие однополчане Уэйкман испустили дух в пути. По мнению Джорджа Г. Ходжеса, который тоже относился к 153-му полку, ту обстановку невозможно передать словами: «Ни один язык и ничье перо не способны описать лишения… которые мы терпели в этом походе длиной в семь сотен миль по вражеской земле, припадая к любой грязной луже в стремлении напиться. И хотя вода в ней кишела паразитами, а на поверхности могли плавать полуразложившиеся останки животных, [полку] ничего не оставалось, как пить эту воду, чтобы утолить жажду, вызванную южным солнцем».

Вскоре Уэйкман предстояло пройти крещение огнем, которого она одновременно страшилась и ждала с нетерпением. Это произошло при Плезант-Хилле, маленькой цветущей деревушке, где вплоть до апреля 1864 года царили мир и покой. Теперь же ее захватили войска Федерации, ворвавшись в магазины и дома, присвоив себе рогатый скот и домашнюю птицу, сломав заборы и сараи в поисках дров.

Бой, завязавшийся здесь после полудня 8 апреля, стал продолжением сражения при Мансфилде, произошедшего днем ранее. После того как силам Федерации пришлось ретироваться, обе армии успели получить подкрепление. Когда они столкнулись вновь, рядовой Уэйкман оказалась одной из одиннадцати тысяч солдат в войсках Бэнкса. Долгих четыре часа она находилась в эпицентре событий. Когда на землю опустилась ночь, поле близ Плезант-Хилла было усеяно телами полутора тысяч павших и сотнями раненых.

«…Местами трупы были свалены в кучи или сложены рядами, — рассказывает Уэйкман, — конечности вывернуты, и повсюду разбросаны и втоптаны в землю раздавленные крупы лошадей. Над полем стоял гул стонов и запах гниения». Молодой солдат Уэйкман благодарила Бога за то, что осталась жива. «Я молюсь, чтобы Он провел меня сквозь бой и я обязательно вернулась домой».

Как ни прискорбно, это письмо Сары Розетты Уэйкман стало последним. В начале июня ее, подобно сотням тысяч других солдат, поразила дизентерия — тяжелая форма кишечного заболевания, вызванная инфицированной пищей или водой. Бактерии плодились в водоемах, зараженных трупными ядами, — именно это описывал лейтенант Ходжес в связи с кампанией Ред-Ривер. Уэйкман отправили в госпиталь в Новом Орлеане, но из-за атак на реке Миссисипи ее путь занял почти три недели. Жизнь ее было уже не спасти.

Сара Розетта Уэйкман скончалась 19 июня 1864 года, в возрасте двадцати одного года. Может быть, ее тайну так никто и не раскрыл, или — что вероятнее — медики приняли решение сохранить ее. Сара Розетта была похоронена с воинскими почестями — на могильной плите на кладбище Шалметт, что близ Орлеана, выгравировано имя: «Лайонз Уэйкман».

Возникает естественный вопрос: сколько других женщин скрывается за мужскими именами на надгробиях солдат Гражданской войны?

Нам известен еще один прецедент, связанный с кампанией Ред-Ривер и армией Союза. Если выразиться точнее, речь пойдет о мужчине, который некогда был женщиной. Ирландский иммигрант Дженни Ходжерс еще в молодости избрал себе имя Альберт Д. Дж. Кашир, и его биография как до, так и после войны показывает, что, видимо, он хотел жить как мужчина и восприниматься окружающими так же. Пусть у меня нет полной уверенности, кажется более уместным писать о Кашире в мужском роде. Так же как Уэйкман, этот удивительный и отважный человек откликнулся на призыв президента Линкольна, поручившего губернаторам штатов призвать под знамена Союза дополнительных триста тысяч солдат. Юноше хотелось воспользоваться шансом и начать новую жизнь.

Ранняя биография Альберта Кашира пестрит вопросительными знаками — не в последнюю очередь потому, что сам он никогда не соблюдал последовательности, рассказывая о своем происхождении и о том, как очутился в пехотном полку Иллинойса.

Кашир родился в Ирландии, предположительно в 1843 году. В подростковом возрасте он безбилетником отправился в Новый Свет и уже в те времена выдавал себя за мальчика. Роста он был невысокого, около ста шестидесяти сантиметров, волосы каштановые, глаза голубые. Вполне возможно, что воспринимать себя как мальчика Альберта приучил отчим, чтобы ребенку было проще себя обеспечивать. Так Кашир и примкнул к широкой прослойке женщин, которые представлялись мужчинами — по крайней мере, отчасти — из соображений финансовой выгоды. Но у Кашира имелись и другие мотивы. Значительно позже, в доме призрения армейских ветеранов в Иллинойсе, его спросили, зачем он в свое время подался в войска, на что он сказал: «Многие мальчишки принимали службу за то, чем она не являлась на самом деле. Как и я. Стране требовались мужчины, мне же хотелось приключений». Честный ответ на весьма сложный вопрос, но его простота вмещает все исторические причины участия мужчин и женщин в войне.

Как и Уэйкман, Кашир происходил из бедной семьи. Ни читать, ни писать он так и не научился. Вступая в 95-й пехотный полк Иллинойса, вместо подписи в документах он поставил крестик. Летом 1863 года Кашир участвовал в осаде Виксбурга. Когда он был в разведке, конфедераты взяли его в плен, но он ухитрился сбежать, атаковав охрану ее же оружием. Среди товарищей Кашир славился отвагой, находчивостью и непременной готовностью браться за любые задачи, даже такие, перед которыми сослуживцы пасовали.

В конце апреля 1864 года, почти одновременно с Сарой Розеттой Уэйкман, Кашир заражается дизентерией. Но в отличие от нее, он проводит в больнице лишь несколько суток, после чего возвращается в полк. Многие женщины-солдаты, естественно, опасались врачей и больниц. Всю оставшуюся жизнь Кашира беспокоила диарея, в которой сам он винил фронтовой быт.

Кашир с безукоризненной преданностью шел за своим полком вплоть до августа 1865 года, а затем демобилизовался в Камп-Батлере. Теперь его ждала гражданская жизнь. Но нет ни намека на то, чтобы он раздумывал об отказе от мужской идентичности. Да и зачем от нее отказываться? Мужчине живется легче и комфортнее — и обеспечивать себя проще. Он мог, например, наняться поденщиком на ферму или разнорабочим. Одно время Альберт работал фонарщиком в городе Сонемин, штат Иллинойс. Пожалуй, незамужней неграмотной Дженни Ходжерс выживать было бы гораздо сложнее. Она могла бы выйти из затруднительного положения, устроившись прачкой или горничной, но получала бы лишь малую часть тех денег, которые платили Альберту за подсобную работу. В придачу ему достался приятный бонус в виде избирательного права и возможности открыть свое дело, и этой возможностью он тоже воспользовался. На пару с еще одним ветераном Альберт Кашир некоторое время владел питомником растений.

В 1911 году произошло то, чего Кашир боялся всю свою взрослую жизнь. Когда его сбила машина, которой к тому же управлял его начальник, полувековая тайна раскрылась. Обследовавший Альберта доктор пообещал хранить молчание. Но выпущенного из бутылки джинна не затолкаешь обратно. Пошли слухи: коренастенький ветеран с голубыми глазами оказался женщиной! Физическое и психическое здоровье Кашира стало быстро сдавать. Казалось, потеря мужской идентичности стала фатальной. В марте 1914 года его признали сумасшедшим. Уже на следующий день после решения суда он отправился из дома призрения армейских ветеранов в государственную лечебницу для душевнобольных штата Иллинойс. В состоянии помешательства и забытья способность защищаться пропала, ведь теперь все знали его историю. Ее, как и идентичность Альберта, продолжали расследовать — вдруг он добыл себе пенсию ветерана боевых действий путем обмана и мошенничества?

После четырех лет доблестной и исключительно верной службы во имя победы Союза Альберт попал в положение без пяти минут преступника, которого к тому же упекли в сумасшедший дом. К ужасу Кашира, его обязали сменить имя на данное при рождении и переодеться в женскую одежду. День, когда он споткнулся и сильно упал — с непривычки носить платья — стал началом конца. Возможно, он пытался скрепить юбку булавками между ног в душераздирающей попытке сделать из нее штаны. Перелом бедренной кости приковал его к постели. Десятого октября 1915 года Альберт Д. Дж. Кашир ушел из жизни как Дженни Ходжерс — то есть под именем, от которого он отказался больше пятидесяти лет назад. Друзьям удалось добиться, чтобы его похоронили в солдатском обмундировании, что стало запоздалой данью уважения Альберту.

Люди вроде Сары Розетты Уэйкман и Альберта Д. Дж. Кашира едва ли имели большое значение для исхода Гражданской войны. Столь же несущественен и их вклад в результат каждого конкретного сражения. Они вызывают интерес именно потому, что находились там, где им не полагалось находиться и где им были не рады. Они действовали наперекор указаниям командования армии, государства и правящей элиты. В этой кровопролитной войне каждый из них играл столь же большую или столь же малую роль, сколь и любой другой солдат. Если их разоблачали, то вовсе не потому, что они исполняли свой долг хуже остальных.

Бесспорно изменила ход войны и повлияла на американскую нацию другая женщина — Гарриет Росс Табмен. Невозможно завершить рассказ, не упомянув ее — тем более что темнокожая рабыня Табмен до сих пор не попадала в поле зрения исследователей конфликта Севера и Юга. Как невольницу он касался ее непосредственно, но она к тому же принимала в нем активное участие. Медсестра, глава партизанского отряда, разведчица и шпионка — она обладала волей и воображением, исполняла сольную партию, которую ей поручил кто-то свыше. Пацифизм, приписывавшийся женщинам в ту эпоху, был ей чужд. Ее главным оружием, как оратора, безусловно, были слова, но при необходимости в ход шли и кулаки. Как многие отмечают, она была, вероятно, самой недооцененной фигурой Гражданской войны в США.

Гарриет всем сердцем ненавидела Конфедерацию и все, что с ней связано. «Never wound a snake, but kill it»[42], — говорила она своей подруге Лидии Марии Чайлд. Компромиссам в борьбе с рабовладельческими штатами места не было, их следовало уничтожить. Таким замашистым подходом эта умная женщина значительно повлияет на развитие США в период жесточайшей Гражданской войны, а также после ее окончания.

Прежде чем взять имя матери и выйти замуж за Джона Табмена, она звалась Араминтой Росс. Араминта родилась примерно в 1820 году и выросла в неволе на плантации в Мэриленде. Там в ее обязанности входило все, начиная с домашних дел и заканчивая тяжелым трудом в лесу. А поскольку у хозяев не хватало средств, иногда ее арендовали соседи, которые плохо с ней обращались, били и хлестали плетью. В двенадцать лет она получила тяжелые увечья головы, проявившиеся в галлюцинациях и приступах нарколепсии. Они сопровождали ее на протяжении всей последующей жизни.

В 1849 году, не в силах больше терпеть, она бежала на север, в Филадельфию, в этом ей поспособствовала тайная система, которую называли «underground railway» — «подземная железная дорога». Это было сообщество смельчаков (так называемых «кондукторов», «станций» или «агентов»), которые помогали рабам бежать в те штаты, где рабство уже отменили. Табмен без колебаний влилась в работу. Сперва чтобы спасти членов своей семьи, но вскоре еще и чтобы провести других людей по пути от рабства к свободе. Ей приходилось выполнять сложные и опасные задания, часто по ночам и на вражеской территории. После 1850 года ситуация ухудшилась. Тогда ввели bloodhound law — «закон для ищеек», который обязывал всех, даже жителей свободных штатов, выдавать подозреваемых беглецов. Их, как скот, надлежало возвращать хозяевам. Табмен основала в Онтарио, в Канаде, базу, куда постепенно свезла не меньше семидесяти человек, включая своих родителей Бена и Рит.

Гарриет Табмен, казалось, принадлежала к числу тех, кто располагает неиссякаемой энергией. Но откуда она бралась? Судя по всему, этой женщиной двигала любовь и верность своей большой семье. Но еще и кипящая злоба на несправедливое устройство общества, в котором она жила. Познакомившись с Джоном Брауном, белым аболиционистом, который, подобно Табмен, не знал усталости в делах, она стала его соратницей. Гарриет восхищалась Брауном, который, в свою очередь, считал ее «одним из лучших и храбрейших людей на этом континенте». Он планировал масштабный и рискованный (даже чересчур, как считали некоторые) рейд на федеральный арсенал в Харперс-Ферри, штат Виргиния. Он рассчитывал, что этот рейд положит начало восстанию, которое вселит страх во всех рабовладельцев, освободит рабов и разожжет огонь политического и вооруженного противостояния против всего Юга. Нужны только доллары и сторонники.

Гарриет Табмен поверила в его идею. Она помогла собрать деньги и привлечь добровольцев, но в самом рейде так и не поучаствовала. Может, заболела, а может, утратила в него веру — мнения расходятся.

Атака, случившаяся 16 октября 1859 года, закончилась кровавой баней. Морские пехотинцы расстреляли десятерых людей Брауна, среди которых было два его сына. Его самого ранили и взяли в плен. 2 декабря 1859 года его казнили через повешение.

Когда в 1861 году разразилась война, Табмен стала для военного командования Федерации находкой. Она была прирожденным лидером, ничего не боялась и умела незаметно перемещаться по вражеской территории. За время поездок по «подземной железной дороге» опыта набралось достаточно. Она хорошо знала людей, понимала ожидания и опасения освобожденных рабов. Без устали содействовала тому, чтобы черных привлекали к службе в войсках Союза. Такое развитие событий представлялось ей естественным, между тем как многим другим вообразить его себе было так же непросто, как призыв женщин в армию. В этом отношении Гарриет Табмен была пионером, чей вклад трудно переоценить.

В ноябре 1861 года, после сражения при Порт-Ройале, северные штаты захватили «ожерелье» из островов вдоль побережья Южной Каролины. Здесь, а также в Джорджии и Флориде расположилась крупная военная база. Этот объект был стратегически важен не только с военной, но и с социальной точки зрения. Многие добровольцы обоих полов ехали туда, чтобы организовать работу школ и учреждений здравоохранения. Прежние рабовладельческие порядки предстояло сменить на систему оплаты труда.

Гарриет Табмен была среди первых северян, кто прибыл в главный здешний город Бофорт. Белые покинули эту область, виллы и плантации опустели. Гарриет немедля принялась за неординарную работу, которая имела большое общественное значение. С такими бытовыми занятиями, как уход за больными, приготовление пищи и стирка, она совмещала деятельность разведчика, шпиона и военного советника. Ее важным нововведением были прачечные, где освобожденные рабы не только стирали белье, но еще пекли хлеб солдатам и шили. Впервые за выполненную работу им платили.

В городском госпитале Гарриет ухаживала за больными малярией, оспой и дизентерией. В первой биографии Табмен, написанной Сарой Хопкинс Брэдфорд, Гарриет рассказывает, как растапливала льдину, чтобы, купая, еще и охлаждать пациентов в палящую жару.

Тогда же в Бофорте находилась доктор Эстер Хилл Хоукc из Нью-Гэмпшира. Точь-в-точь как Мэри Эдвардс Уокер, ей запретили работать по профессии и даже не взяли медсестрой. Несмотря на ее двадцативосьмилетний возраст и медицинское образование, Доротея Дикс сочла ее слишком юной. Вместо этого девушка ассистировала своему мужу-доктору. Однако главной ее миссией стало преподавание. Многие реформаторы настаивали на том, что освобожденным рабам необходимо уметь читать и писать, чтобы быть активными и дееспособными членами общества. В частности, Хилл Хоукс учила солдат из 1-го добровольческого полка Южной Каролины, а также их семьи. Бывшие рабы воспринимали учебу как одно из главных достоинств службы в армии.

В своем дневнике Эстер Хилл Хоукс рисует любопытную картину жизни Бофорта и островов Си-Айлендз в это переломное и полное экспериментов время. Кроме того, она показывает разрыв между теорией и практикой, характерной для северных штатов в вопросе рабовладельческого строя.

После взятия Бофорта солдатами армии Союза о былой прелести города, по ее словам, напоминало лишь его название[43]. Военные не только грабили дома, но и нападали на оставшихся здесь женщин. «Ни одна цветная женщина или девочка не могла уберечься от животной похоти солдат — я подразумеваю и офицеров и рядовых». Полковник держал девушек в расположении своей части для удовлетворения «особых нужд». В госпитале, где практиковали Хоуксы, лежало несколько женщин, в которых стреляли за то, что они давали отпор насильникам или пытались защитить дочерей.

Когда войне пришел конец, супружеская чета перебралась во Флориду. Там Эстер основала первую мультирасовую школу во всем штате. У одних учреждение вызывало одобрение, у других — ненависть. После поджога школы Хоукс снова переехала на север. Остаток жизни она провела в Массачусетсе.

А Гарриет Табмен бороться не перестала. Из ее военных предприятий наибольшую известность получила операция на реке Комбахи, которую она провела вместе с полковником Джеймсом Монтгомери в июне 1863-го. Табмен возглавляла группу черных солдат Союза, большинство из которых служили во 2-м батальоне Южной Каролины. Их канонерки направились в глубокий тыл конфедератов, чтобы освободить рабов и отнять или уничтожить имущество неприятеля. Табмен заблаговременно начертила карты этих мест во время разведки. Она знала, где установлены мины и расположены пакгаузы, склады риса и хлопка. По ее указаниям солдаты после высадки обезоружили охрану и стрелков, подожгли поля и разгромили шлюзы, после чего берега затопило. Между тем местным рабам сообщили, что им нужно скорее двигаться к реке, чтобы успеть забраться в лодки. Таким образом, помощь в побеге получили 750 человек.

Когда об этом подвиге напечатали в газетах, Гарриет Табмен стала знаменитостью. В заметке ее называли «Black She Moses» («Черной Моисеей») и прославляли за ее вклад. Она и сама гордилась рейдом, который к тому же в перспективе мог дать 150 новых черных рекрутов.

Летом того же года Табмен приняла участие в ожесточенных боях в Чарльстонской гавани. Именно тут, у форта Самтер, двумя годами ранее разгорелся первый огонь Гражданской войны. Гарриет, которая ухаживала за ранеными, описывала те события поэтично и зловеще: «И тогда мы увидели вспышку света, это были пушки; потом послышался гром, это были большие пушки; а затем мы услышали, как закапал дождь, так капала кровь, а когда мы пришли собирать урожай, то пожинали мертвецов».

По окончании войны Гарриет Табмен пришлось десятилетиями добиваться военной пенсии. Ей постоянно не хватало средств, преимущественно потому, что она помогала огромному числу людей. Кроме того, она купила дорогую недвижимость в Оберне, штат Нью-Йорк. Лишь после смерти второго мужа, Нельсона Дейвиса, у нее возник постоянный доход: восемь долларов в месяц. Хотя и эту выплату она получала лишь как вдова ветерана. В 2016 году было принято решение украсить двадцатидолларовую купюру США портретом Гарриет Табмен. Заслуженная, хотя и запоздалая дань памяти исключительного человека.