В сентябре богатый испанский торговый корабль и кеч были пригнаны на Провиденс Джоном Сибальдом, капитаном шхуны «Георг», и Уильямом Дауэлом, капитаном шлюпа «Иосиф и Мария». Оба капитана были каперами из Филадельфии, и обоим просили оказать протекцию филадельфийский губернатор Томас и некоторые видные купцы тех мест, хозяева кораблей. Через несколько дней после захвата сих трофеев под белым парламентским флагом прибыл корабль из Гаваны, присланный оттуда губернатором и королевской компанией, чтобы выкупить испанское торговое судно, груз которого составлял сто пятьдесят тысяч пиастров начальной стоимости в Кадисе, не считая дорогих частных товаров, не принадлежащих королевской компании, стоимостью тридцать тысяч пиастров. Кеч имел на борту ртуть, вино и прочие товары. В силу того, что губернатор Тинкер был уполномочен хозяевами торговаться за их счет, он согласился с доном Педро де Лестрадо, приплывшим с этой целью из Гаваны, отдать ему за девяносто тысяч пиастров торговый корабль с грузом. Частные же товары и кеч он оставил для хозяев, каперов, ибо дон Педро имел приказ выкупить лишь собственность королевской компании. Таким образом, испанцы получали шестьдесят тысяч пиастров из своего груза, не считая стоимости самого корабля, нового и добротного, построенного на реке Темзе и захваченного испанцами в первом же плавании. Поскольку деньги для покупки должны были быть получены в Гаване, дон Педро для этого вернулся назад под белым флагом в сопровождении Джона Сноу, секретаря губернатора, а также нескольких испанских пленных, захваченных капитаном Франклендом.
Тем временем на берегу матросов с каперских суден всячески побуждали к буйству и пьянству, чтобы они наделали долги. Никто из них не желал возвращаться на палубу и выполнять положенную работу, а потому капитанам и офицерам пришлось самим делать это. Капитаны обратились к губернатору, чтобы тот приказал матросам исполнять свои обязанности, но все было напрасно, вместо этого их поощряли оскорблять и унижать капитанов по всякому поводу. Наконец из Гаваны прибыл дон Педро Ферон с тридцатью сундуками пиастров. В каждом лежало по три тысячи. Полностью оплатив таким образом корабль и груз, он получил судно, после того как оттуда были изъяты товары частной торговли. Вместе с доном Педро Фероном явился еще один дон с большими деньгами, намеревавшийся выкупить эти товары. Каперы должны были сопроводить торговое судно в Гавану. Лишь немногих матросов капитанам удалось вернуть на борт, а потому им пришлось нанять других за немалую цену, в то время как их матросы, всячески поощряемые, продолжали сорить деньгами и прокутили в конце концов всю полученную плату. 8 февраля 1743 года каперы отплыли в Гавану.
Вернувшись, капитаны приняли решение никогда более не заходить в этот порт и бросили якорь в местечке под названием Солт-Киз. Затем оба приплыли на берег потребовать свои деньги, хранившиеся у губернатора, а также кеч и товары частной торговли. Но его превосходительство заявил, что теперь капитанам следует поделиться, ибо их матросы задолжали значительные суммы жителям Провиденса. Капитаны согласились оплатить долги, сказав, что, когда дело будет сделано, они надеются, что смогут беспрепятственно отправиться в надлежащий порт. Но некие пьяные гуляки, понукаемые заинтересованными лицами, взяли шлюпку с лоцманом, поднялись на борт обоих кораблей и под предлогом того, что капитаны якобы собираются лишить команду трофейных денег, привели корабли в порт для предотвращения сего злодейства. В то же время они убедили матросов, что тем ничего не грозит, потому что на их стороне влиятельные люди острова. С этим они, поднявшись на борт, арестовали офицеров, привели суда в гавань и пригрозили, что изрубят офицеров на куски, если те тотчас не поделят трофейные деньги.
Тогда капитаны явились к губернатору и поведали ему о происходящем, прося, чтобы он защитил их от столь опасного бунта и приказал матросам вернуться к своим обязанностям на кораблях, не сомневаясь, что как только те протрезвеют, то станут вести себя как положено. Губернатор же ответил, что мистер Эллис, которому матросы изрядно задолжали, а также многие жители обратились к нему с прошением, чтобы все деньги были поделены на острове, и, по справедливости, он не может им отказать. На это капитаны показали губернатору соглашения, подписанные матросами обоих судов, в которых говорилось, что дележ должен производиться в Филадельфии и нигде более, и уверили его, что у большинства матросов там семьи, которых содержат хозяева в расчете на трофейные деньги, и что многие из матросов подписали с хозяевами договор, а потому половина их доли принадлежит хозяевам. Стало быть, ни в коем случае нельзя делить деньги здесь, не зная, какие суммы они задолжали дома. При всем том капитаны выразили несомненную готовность выплатить долги, сделанные их людьми на острове, хотя и понимали, что деньги это значительные.
Губернатор сказал, что, коль скоро капитаны не дают согласия на дележ, он сам отдаст такой приказ. При этом людям посоветовали нанять своим агентом Джеймса Ирвинга и положить ему вознаграждение в 5 процентов. Когда это было сделано, его превосходительство отправил двадцать сундуков с деньгами, всего шестьдесят тысяч пиастров, в дом мистера Ирвинга, чтобы разделить их там между членами команды. Агент же начал действовать по собственному разумению, а если офицеры хотя бы в малейшей степени пытались протестовать, к ним относились с крайним небрежением, на что они часто жаловались губернатору, который столь же часто отвечал, что «не станет вникать в склоки частных лиц» – его обычный ответ в подобных ситуациях.
Мистер Джон Сноу, секретарь, вернулся из Гаваны, привезя с собою несколько английских пленных, полученных взамен тех испанцев, что он туда отвез, и еще двенадцать человек, чьим освобождением меня отблагодарил дон Педро за некоторые мелкие услуги, которые я ему оказал, пока он здесь жил. Из этих двенадцати десять были капитанами и один судовым врачом. Говорили, что мистер Сноу также привез для губернатора четыре сундука испанских долларов (или двенадцать тысяч пиастров), кошель с тысячью четверных пистолей[738], шпагу с золотым эфесом, трость с золотым набалдашником, золотые пряжки и пуговицы, не считая других ценных подарков. А поскольку сундуки с деньгами никак нельзя было вынести на берег незаметно, было объявлено, что губернатор якобы ранее отослал туда реалы, чтобы поменять их на доллары. Но эти сомнительные отговорки никого не обманули, ибо все знали, что на всем острове не сыщется столько реалов. Кроме того, в тот момент на нем было более ста тысяч долларов, ведь их привезли испанцы для покупки товаров частной торговли и корабельных припасов.
Когда офицеры каперов, рисковавшие жизнью ради добычи тех трофеев, поняли, что справедливости им не добиться, они направили его превосходительству прошение, в котором говорилось, что теперь, поскольку деньги поделены, не изволит ли он разрешить им уплыть с кечем и с его грузом, а также с товарами частной торговли, ибо губернатор им это обещал, дав свое честное слово. Однако капитанов все время задерживали под разными предлогами, пока матросы не потратили всю свою долю, составлявшую четыреста пятьдесят долларов на человека. Произошло это довольно быстро: люди тут же проигрывали или просто спускали деньги, стоило им их получить. И тогда агенты предложили капитанам вновь написать прошение губернатору, чтобы теперь уже поделить ртуть и другие товары с кеча, а также товары частной торговли.
Капитаны, поняв, что не будет конца сим непотребным действиям, забрали десять сундуков с деньгами, отложенные для хозяев кораблей, и свою треть из того, что было поделено ранее, наняли к себе на суда английских матросов из Гаваны и уплыли с острова, оставив все остальное имущество. Капитан Дауэл, повредив грот-мачту, был вынужден вернуться для ремонта и счел благоразумным взять ту долю, которую ему изволили дать, в противном случае он рисковал потерять все. Бедняги матросы, прокутив все деньги, ругали и проклинали правителей острова и на собственном печальном опыте обнаружили, что, когда денег у них не осталось, вместо былых любезностей их бросили в тюрьму и потребовали выплатить огромные суммы. Кого-то освободили сердобольные товарищи, не успевшие растратить все деньги. Двух, умевших класть кирпич, освободил я, оплатив их долги, и отправил на работы, где они и трудились до окончания строительства. Но и некоторые солдаты тоже получили прибыль, так как им намекнули, что за сотню долларов дозволяется отпустить любого. Так кое-кто из матросов смог купить себе свободу.
Теперь доктор Ирвинг начал строить для себя прекрасный новый дом и, полагая, будто все, что он делает, законно, явился в форт и приказал нескольким рабочим идти к нему и копать погреб. Надсмотрщик, однако ж, не позволил никому покинуть стройку без приказа инженера. Тогда Ирвинг забрал у рабочих инструменты и велел отнести их к себе в дом. А надсмотрщика за то, что тот попытался ему помешать, жестоко избил. На его голове в нескольких местах зияли раны. Он пришел ко мне, залитый кровью, и пожаловался на столь ужасное отношение. Я послал его в этом несчастном виде к судье Роуланду, чтобы он подал жалобу против нападавшего. Но как только надсмотрщик предстал перед судьею, следом появился Ирвинг и вновь избил его, теперь уже на глазах у судьи. Узнав о доставшихся бедняге побоях в том месте, где он должен был найти защиту и удовлетворение, я направился прямо к губернатору, чтобы добиться для надсмотрщика сатисфакции, но губернатор пропел мне свою обычную песенку, что «не станет вникать в склоки частных лиц». Но все же послал за Ирвингом, который, едва войдя, стал угрожать смертью и уничтожением всякому, кто осмелится подать против него жалобу. Губернатор пришел в такое раздражение, что отправил Ирвинга в форт под арест со словами, что делает это не из-за поданной на него жалобы, а из-за проявленного Ирвингом неуважения к губернаторской персоне. После сего объяснения я ушел. Однако по ходатайству Скотта и Стюарта Ирвинга освободили.
Вечером я сидел в компании пастора, сборщика налогов, лейтенанта Дромгоула[739] и еще нескольких человек, когда вошел мой слуга и в присутствии всех сообщил, что доктор Ирвинг и некий Катберт клянутся отомстить, убив меня и надсмотрщика, и что они поджидают меня с заряженными пистолетами у своей двери, поскольку она находится рядом с моей и я по дороге домой наверняка пройду мимо. Это встревожило всю компанию. Кто-то предложил послать за охраной, кто-то посоветовал остаться на ночь там, где мы сидели. Но выяснив, что я все же намерен идти домой, меня решили проводить. Я сердечно поблагодарил, но сказал, что мне хорошо ведомо, что задиры обыкновенно оказываются трусами, посему я пойду домой один вместе с надсмотрщиком, но, поскольку ночь выдалась лунная и моим товарищам будет хорошо видно, как мы идем, они могут постоять у двери и подождать, пока мы минуем бандитов, с тем чтобы быть свидетелями, если что-то произойдет. Мы отправились, держа наготове пистолеты со взведенными курками. Когда же мы поравнялись с дверью Ирвинга, тот решил, что будет лучше за нею скрыться. Постояв некоторое время и видя, что все тихо, я спокойно пошел домой спать. Эта история была рассказана губернатору на следующий же день со всеми подробностями, но он ответил в своей обычной манере, что «не станет вникать в склоки частных лиц», а если один из нас будет убит, то он повесит второго.
Примерно в это же время на острове начались беспорядки и раздоры, а внезапная смерть мистера Ходжеса, гарнизонного капеллана, дала повод к самым разным домыслам.
Через два дня я получил письмо от лейтенанта Муна, которое привожу:
Сэр,
в беседе, которую я имел с губернатором Тинкером 3-го числа сего месяца, мы отчасти коснулись некоторых ссор и разногласий, случившихся недавно между кое-какими господами в Нассау, и губернатор дал мне понять, что их следует сделать публичными. А если его хотят заставить отвечать за них, что, как я понял, его весьма возмущает, то он по этому поводу объявляет следующее: никогда в будущем он не станет вмешиваться в чьи-либо ссоры, а если одного убьют, то другой будет повешен, и таким образом губернатор избавится от обоих буянов. Сообщаю вам об этом с целью предостеречь, ибо, похоже, сказанное касается одного из нас. Внезапная и неожиданная смерть нашего священника мистера Ходжеса 5-го числа сего месяца, хотя состояние его не внушало опасений, стала предметом обсуждения среди жителей острова. Да благословит, защитит и сохранит милостивый Бог всех честных людей, и не даст им попасть в руки врагов! С сим искренним желанием остаюсь Ваш
То, что в отношениях между мною и губернатором уже некоторое время слабо проявлялось былое доброжелательство, вкупе с рискованной ситуацией, в которой я оказался, привело к тому, что я всерьез задумался об отъезде с острова. Приглашения, постоянно получаемые мною из разных колоний на континенте, вынудили меня поделиться с его превосходительством своими планами. Одновременно я хотел воспользоваться случаем и сообщить ему, что отнюдь не могу считать себя в полной безопасности и что, если со мной произойдет какой-нибудь несчастный случай, у меня есть все основания полагать, что будет проведен самый тщательный розыск его организаторов. То, что под моими опасениями были некоторые основания, будет ясно из следующего письма, присланного очень близким другом:
На прошлой неделе у меня был разговор с губернатором Тинкером касательно Вашего намерения покинуть остров, находящийся под его управлением, как только деньги, выделенные его величеством для строительства укреплений, будут истрачены. Губернатор заявил, что ни инженер, ни любой другой человек не может покинуть сей остров без его разрешения и что он прикажет своим офицерам остановить Вас, если Вы попытаетесь это сделать. Однако на это я сказал губернатору, что не понимаю, как такое можно осуществить, если Вы не подчиняетесь его власти, а отвечаете лишь перед Департаментом боеприпасов. Губернатор ответил с большою горячностию, что он здесь король и, если прикажет кого-то убить, его офицеры обязаны подчиниться, не вникая в суть дела. Сообщаю Вам это, желая предостеречь, чтобы Вы были начеку. Я также ознакомил мистера Муна с содержанием моего письма, поскольку знаю, что он собирается уехать подальше от губернаторской власти, появись у него таковая же возможность.
Одна из жалоб на прежнего губернатора касалась того, что он заставил жителей в виде наказания построить три печи для обжига известняка. Его агент мистер Скотт теперь хотел, чтобы я купил у него полученную известь по заоблачной цене. Я сказал, что готов заплатить, но за каждую меру в отдельности и никак иначе, и дам ему ту же цену, что я платил губернатору Тинкеру за его известь, что составляет шесть пенсов за бушель[740]. Мистер Скотт не смог мне отказать, однако был весьма раздосадован из-за того, что я не выдал требуемую сумму за всю известь сразу, не меряя. О чем он и сообщил мистеру Фицуильяму. Мистер Фицуильям в свою очередь написал мистеру Тинкеру, и губернатор показал мне его письмо, в котором бывший губернатор угрожает и оскорбляет меня в крайне предвзятой манере за то, что я не заплатил ему требуемых денег. На мои слова, что я этого так не оставлю, племянник мистера Фицуильяма лейтенант Дромгоул упросил меня не писать дяде, ибо был уверен, что дело это представлено Скоттом в неверном свете. Он сам напишет ему и все объяснит. Далее следует копия его письма:
9-го числа сего месяца капитан Брюс, наш инженер, заплатил мистеру Скотту за Вашу известь цену в шесть пенсов за бушель, согласно договоренности между ним и Скоттом. По точно такой же цене была куплена известь у губернатора Тинкера. Вас обоих в этом деле ввели в заблуждение, потому что инженер посчитал всю известь на строительство форта Монтегю по цене меньше, чем полреала за бушель, и более денег у правительства не просил. Мистер Скотт, получив Ваше письмо и видя, что Вы написали губернатору по сему поводу, некоторое время отказывался брать у инженера деньги. Но, как я писал Вам в предыдущем письме, из-за небрежения Вашего доброго поверенного половина Вашей извести была украдена и смыта сильными ливнями, о чем я слышал своими ушами от губернатора Тинкера и мистера Скотта еще до того, как инженер имел к ней касательство, в противном случае она могла бы очень послужить к Вашей пользе. Я прошу дозволения сказать Вам, что, по моему мнению, весьма прискорбно, что губернатор Тинкер показал инженеру Ваше письмо, ибо Вы угрожали, что примерно накажете капитана Брюса, если он не согласится на Ваши требования. Кроме того, Вы отнеслись к нему с таким неуважением и презрением, что он исполнился по отношению к Вам справедливым гневом, и это заставляет меня опасаться последствий. Возможно, Вы вообразили, что он некий мелкий теоретик, присланный Департаментом боеприпасов. Если так, то вы очень ошибаетесь, ибо капитан Брюс – один из лучших инженеров на службе его величества и джентльмен, имеющий большой армейский опыт. Он участвовал в восемнадцати кампаниях и, полагаю, построил больше фортов, чем все остальные инженеры сего британского ведомства. К тому же он человек чести и исключительной порядочности. Однако он не станет терпеть оскорбления от кого бы то ни было, независимо от имени, титула, знатности или известности. Капитан Брюс стал одним из лучших моих друзей с тех пор, как я приехал на Провиденс. А потому такого рода размолвки имеют для меня немалое значение, и я надеюсь, что Вы напишете капитану Брюсу письмо с извинением.
Поскольку ртуть должны были поделить долями, я купил двадцать восемь долей у офицеров и несколько долей у матросов, которые отбыли домой на каперах. Мне была оставлена доверенность на их получение у мистера Ирвинга, их агента. Каждая доля составляла полтора бочонка, а каждый бочонок весит один английский центнер[741]. Когда подошло время дележа, я запросил свои доли, но смог получить лишь восемь бочонков из сорока двух, положенных мне по праву. Агент прислал мне сообщение, что остальная ртуть вытекла в подвале, ибо в бочонках порвались мехи, но, если я пришлю под ртуть пустые бутыли, он взвесит мне столько, сколько положено. Когда же бутыли были посланы, он велел моему слуге прийти за ними на следующий день. Мистер Кеовин, начальник военной полиции, по моей просьбе также пришел за ртутью, но ему мистер Ирвинг сказал, что раз он не получал ртуть по весу, то и выдавать ее по весу не станет, а поскольку она вытекла в погреб, то мистер Кеовин может сам туда пойти и собрать ее. Когда же мистер Кеовин спустился в погреб, ртути он там не нашел. Мистер Ирвинг успел о ней позаботиться – собрал в кувшины, которые ночью негры перенесли к нему домой. Это были готовы подтвердить все соседи. Губернатору была направлена жалоба, но он сказал, что, поскольку ртуть вытекла из мехов и попала в погреб, он, по всей справедливости, никак не может заставить мистера Ирвинга ее предъявить. Не исключено, что ртуть уже добралась до антиподов, откуда же ему знать. Вместе с тем в моем погребе имеется несколько бочонков, которые доставили туда, не потеряв ни единой унции. Такая абсурдная и очевидная несправедливость губернатора удивила всех обитателей острова.
Когда закончились деньги, выделенные правительством на строительство островных укреплений, я сообщил об этом губернатору и сказал, что намереваюсь отправиться в Чарльстон, пока из Англии не будут получены новые средства для продолжения начатого. Но губернатор ответил, что Франции объявлена война и поэтому я не могу покидать остров, пока не закончено строительство форта в Нассау, на что он выдаст авансом собственные деньги и будет ответственным за это перед Департаментом боеприпасов. Я сказал ему, что не могу принять его деньги без приказа из Англии, но, если он возьмется самолично заплатить торговцам и рабочим, я продолжу руководить работами до их завершения. Губернатор согласился, и я с большим усердием продолжил строительство. В это время проходило заседание ассамблеи, поэтому я вновь обратился к ней за помощью, чтобы скорее предпринять все возможное и лишить врага способов беспокоить остров, как случалось ранее. Члены ассамблеи единодушно меня поддержали и обязали тех жителей острова, с кого можно было взять сей налог, предоставить нам определенное количество камня и строительного леса для окончания работ. Несмотря на то что это пришлось не по нутру островному триумвирату, они все-таки не смогли при том положении дел отказать ассамблее в своем согласии, и потому совет утвердил принятое решение.
Радужные надежды на счастливую жизнь при губернаторстве мистера Тинкера, которые поначалу возникли у жителей острова и которые были поддержаны справедливыми первыми шагами его правления, когда губернатор избавился от порочных советников своего предшественника, столь ужасно угнетавших население, привели к тому, что ассамблея по прибытии губернатора назначила ему ежегодное жалованье в двести фунтов стерлингов. Но теперь, когда эти надежды оказались столь очевидно обмануты, ассамблея объявила, что не может более выплачивать ему эту сумму. Их решению воспротивился мистер Скотт, спикер ассамблеи, и тогда путем голосования Скотта сместили с поста, избрав на его место мистера Флорентайна Кокса. Губернатор же в ответ распустил ассамблею. А чтобы еще больше обуздать ее членов, назначил Джеймса Скотта одним из своих советников и вдобавок сделал его главным судьею, казначеем, офицером флота, начальником складов и прочего, чтобы тот имел возможность мстить жителям.
Три главных правителя, объединившись, за собственный счет построили новый шлюп и в своем тщеславии назвали его «Триумвират», как теперь было принято называть эту троицу.
Из-за того, что я ранее испытал на себе отвратительное отношение Скотта, губернатор заподозрил, что я приложил руку к лишению его жалованья и слал на него жалобы в Англию. Но я объявил ему, что не делал ни того, ни другого. Сначала я и вправду постарался убедить ассамблею назначить ему жалованье, но, узнав, что потом жалованье собрались отобрать, я вышел из членов ассамблеи и больше к ним даже близко не подходил. Так что в сем деле я не выступал ни за, ни против. В связи с чем 30 декабря мистер Мун написал мне следующее письмо из форта Монтегю:
27-го числа сего месяца я нанес визит губернатору Тинкеру, чтобы получить от него распоряжения. Как только мне было предложено сесть, он выразил удивление, почему я так редко обедаю у него дома, и сказал, что я вожу дружбу с людьми, настроенными враждебно по отношению к нему, под которыми имелись в виду не кто иные, как Вы, мистер Кокс и капитан Петти, потому что, когда я наезжаю в город, мы часто вместе проводим время. Я ответил его превосходительству, что не понимаю, что значит враждебно настроенные, если он не включает в это число всех, кто проявил справедливое негодование по поводу полученного от соседей ущерба и пожелал удовлетворения своим обидам. Единственный ответ, который дал мне губернатор, сводился к тому, что он надеется своею властью очень скоро повесить двух или трех таких людей. В качестве дальнейшего подтверждения истинности его намерения мистер Джон Томпсон, один из членов совета этих островов, уверил меня в присутствии своего брата Ричарда Томпсона и нескольких жителей, что губернатор Тинкер недавно высказался на совете в той же манере, пригрозив, что повесит некоторых жителей, и подтвердил свои слова клятвою. Стало быть, нам надлежит быть начеку, иначе как бы нам не попасть в число жертв. Тот факт, что он нынче распустил ассамблею по причине нежелания платить ему жалованье, говорит о том, что губернатор предпочитает собственный интерес общему благу.
Вскоре его превосходительству представилась возможность удовлетворить свою тягу к повешению людей. Были осуждены и казнены один солдат за то, что ударил ножом сержанта, и два негра, принадлежавшие капитану флота Лоусу, который ранее служил на острове. Эти двое работали на своего хозяина в лесу – рубили бразилет[742]. Из-за жестокости назначенного мистером Скоттом надсмотрщика один из них выстрелил в него из охотничьего ружья, и дробь попала тому в плечо, за что негра повесили, а в компанию к нему и ни в чем не повинного его товарища.
Во время этих событий я получил следующее письмо от вице-губернатора Южной Каролины мистера Булла:
Ввиду того, что здешним правительством было решено построить в Чарльстоне новый пороховой склад на 500 бочек, и поскольку у его величества нет в сей провинции инженера на службе в британском ведомстве, а следовательно, нет ни одного человека, кого я мог бы рекомендовать или же на чью помощь я мог бы рассчитывать для выполнения этой работы, меня по поручению ассамблеи провинции просили обратиться к Вам, чтобы Вы составили план кирпичного здания для означенного склада. Я прошу Вас оказать мне такую услугу вместе с иными инструкциями, которые Вы сочтете необходимыми. Не сомневаюсь, что Ваше милостивое согласие будет воспринято с благодарностью здешним правительством.
Через две недели после получения сего письма в соответствии с просьбой мистера Булла я отправил на шлюпе, плывшем от нас в Чарльстон, план здания и профиль, а также те инструкции, которые счел необходимыми, однако, не получив подтверждения о получении, попросил лейтенанта Муна, в начале сентября отправившегося в Каролину по пути в Лондон, поинтересоваться, доставлен ли был план по назначению, и получил от него следующее письмо:
Хвала Всевышнему, я не нахожусь более под властью губернатора Провиденса и его триумвирата! Я справился о плане порохового склада: он был получен и представлен совету. Причину, по которой получение сего плана не было подтверждено, я отношу к прибытию губернатора и отъезду вице-губернатора за город приблизительно в то время, когда Вы отправили план. Они все желают получить Вас для строительства своих фортификаций и некоторое время назад написали Вам по этому поводу. Надеюсь, Вы получили от них сие известие.
Полагаю, триумвират действует, как обычно, подобно Ииую[743].
Я не получал ни того письма, о котором пишет мистер Мун, ни двух других, написанных новым губернатором, о чем, конечно, позаботился мистер Тинкер. Но получил третье письмо следующего содержания:
Поскольку для лучшего укрепления Чарльстона следует произвести некоторые работы за счет нашей провинции и так как в настоящее время здесь не имеется человека, по общему мнению достаточно опытного, чтобы давать советы и руководить этим делом, ассамблея рекомендовала мне написать Вам и, рассчитывая на Вашу любезность, попросить у Вас помощи. Я уже дважды писал Вам по сему вопросу и надеюсь, что на этот раз Вы приедете в нашу провинцию, где, смею Вас уверить, Вы встретите радушный прием. Ассамблея согласна выдать вам триста фунтов деньгами этой страны, чтобы обеспечить ваше плавание сюда, а также пришла к решению сделать Вам достойный подарок за доставленное беспокойство, если Вы прибудете в течение месяца после даты, стоящей на этом письме.
Стоит заметить, что мистер Тинкер, оказавшись на Провиденсе, поначалу вел себя так мягко и вежливо по отношению ко всем вновь прибывшим, что вскоре по всей Америке разнеслась весть, будто при его добром губернаторстве все живут очень счастливо. Такие сообщения в разное время заставили приплыть сюда с континента, Бермудских и Подветренных островов[744] с намерением здесь обосноваться нескольких состоятельных людей, привлеченных плодородными землями и здоровым воздухом. Но, узнав, какому угнетению подвергаются жители, они вернулись назад, везде рассказывая об увиденном и удерживая других от переселения на Провиденс. Кроме того, наши каперы поначалу хотели сделать остров местом своего сбора. Но после того, как с Сибальдом и Дауэлом обошлись столь дурно, никто из каперов и близко не подходил к острову. Даже капитан Франкленд, приписанный к Провиденсу, не рисковал приводить в наш порт захваченные суда, но отправлял их в Чарльстон, чтобы там их конфисковали и решили, что с ними делать дальше. Все это очень удручало нашего губернатора, который теперь понял, что, желая заполучить все, он все потерял. Приходится только сожалеть, что эти плодородные и ценные острова остаются необработанными из-за нехватки рабочих рук, хотя они с легкостью могли бы дать пропитание многим тысячам семейств. Но так будет всегда, пока губернаторам дозволяется тиранить жителей, ибо ни один человек, имеющий лучшие возможности, не явится сюда жить, а вследствие этого и земли останутся пустынными.
Чтобы дать представление о ценности сих островов, постараюсь предоставить собранные мною надежные сведения.
На Багамских островах погода исключительно хороша, а климат самый приятный во всей Америке, потому что солнечный жар в значительной мере ослабляется освежающим восточным ветром. Земля и воздух охлаждаются неизменно выпадающей по ночам росой и несильными дождями, идущими в определенное время года. В той же мере, в какой острова не подвержены изнуряющему зною наших других поселений, они не подвержены и морозу, снегопадам, граду или северо-западным ветрам, столь губительным как для людей, так и для растений в других наших колониях. Поэтому неудивительно, что больные и немощные жители земель с иным климатом бегут сюда за облегчением от болезней, будучи уверены, что найдут здесь исцеление. Те же самые причины, что способствуют выздоровлению человека, сильно влияют и на быстрый рост растений и овощей. Удивительно, как семена лайма, небрежно брошенные в землю, без всякого ухода через два-три года становятся небольшими кустиками или деревцами, усыпанными плодами.
Все острова различаются по протяженности. Одни превышают сто миль в длину, другие совсем мелкие. Главные острова – Багама, Лукайос (или Абако), Харбор, Эльютера, Сан-Сальвадор (или Кошачий остров[745]), Эксума, Юмета (или Длинный остров[746]), Андрос, Бимини и Провиденс, лежащий в центре архипелага на 25 градусах северной широты, с прекрасной гаванью, которая имеет пятнадцать футов по отмели во время отлива и образована островом Хог-Айленд длиною три мили. Теперь вход в нее с запада охраняет форт Нассау, а с востока – форт Монтегю.
Эти острова покрыты лесом, как, впрочем, и вся Америка, но с тою существенной разницею, что здесь сами деревья в достаточной мере оплачивают труд по их вырубке, не считая пользы, получаемой в результате очистки плодородной почвы. Ибо, не говоря о мастиковом дереве и других деревьях, подходящих для строительства домов, мельниц и прочего, здесь есть дерево мадера, красное дерево и кедр. Все они используются в кораблестроении. Кроме того, имеются обширные пространства удивительных лесов с такими деревьями, как бокоте, желтое дерево, самшит, тетразигия (с очень красивыми прожилками под мрамор), гаваяковое дерево, черное и красное железное дерево, эбеновое, манцинелловое, черный феней, дерновое дерево, сосны, пальметто и множество деревьев, дающих красители, – например, кампешевое дерево, бразилет, зеленый и желтый фустик. Также тут произрастают деревья с ценной корой, которых не встретишь нигде в таком изобилии и к тому же наилучшего качества. Среди них cortex Eleuthera, или дикая корица[747], растущая в несметном количестве и потому экспортируемая в Кюрасао и другие голландские поселения, где она используется при создании душистой воды путем дистилляции; cortex Winterania[748], имеющая сладкий аромат, которую также везут к голландцам, а оттуда в Левант[749], где турки сжигают ее для получения ароматов и благовоний. В лесах полно дикого винограда, а если его культивируют, то лучшего винограда я не встречал. Растет здесь и мирт, с которым делают зеленые восковые свечи.
На островах есть тамаринд, равного которому не найдешь во всем мире, оливки, как садовые, так и дикие, апельсины (сладкие, кислые и горькие), лимоны, лаймы, цитроны, гранаты, сливы, сахарные яблоки, ананасы, инжир, папайя, саподиллы, бананы, сметанные яблоки, арбузы, мускатные дыни, ямс, картофель, тыквы, огурцы, стручковые перцы, гуавы, маниоки, плантайны, опунции, касторовое масло, сахар, имбирь, кофе, индиго, хлопок (лучше, чем левантийский), табак, маис, гвинейское сорго и горох. Как перечисленные растения, так и все корнеплоды из Европы вырастают удивительно быстро и потрясающих размеров. Аромат цветущих кустов и других насаждений столь силен, что заполняет собою воздух на большой площади.
Из диких и прочих птиц здесь обитают фламинго, которые иногда встречаются стаями по двести или триста особей и представляют собою крупных птиц шести футов высотой с весьма красивым оперением – красным туловищем и черными крыльями – и чрезвычайно вкусных, а также в огромном числе дикие гуси, утки, голуби и зеленые попугаи[750]. Кроме того, тут есть свистящие утки, жалобные козодои (musketo hawks), табачные горлицы (tobacco doves), зеленые кваквы, каравайки (galdings), дрозды, пересмешники и колибри.
В здешнем море полно рыбы, в Европе неизвестной. К хищной относятся крокодилы, аллигаторы, акулы, дельфины, рыбы-мечи, морские дьяволы, кашалоты, касатки, морские свиньи, акулы-няньки, тюлени и снэпперы. В пищу годятся золотистый каранкс, гуаса, рыба-свинья, высокотелая каталинета, бельдюга, морской окунь, желтополосый хемулон, кузовок, гуативера, рыба-ангел, синий марлин, рыба-собака, сарган, рыба-попугай, луфарь, прилипало, голубой хирург, флейторыл, морские караси, груперы, большой каранкс, спинороги, терапоны, скаты, луцианы, лещи, элопсы, бугорчатки, султанки, сеннеты, барракуды, полосатые тунцы, альбакоры, губаны, морские лисицы, макрель, рыбы-ежи, рыбы-лоцманы, алозы, пильчарды, колючие чопы, рыбы-белки и ставрида. Многие чрезвычайно вкусны, но те, что питаются у берегов, где есть сернокислое железо, ядовиты. У съевшего такую рыбу появляется зудящая боль в суставах, но, если потереть больное место, недомогание проходит. Чтобы определить ядовитую рыбу, надобно поместить ложку или серебряную монету в воду, в которой рыба варится. Если она ядовита, ложка и монета почернеют. Из акул-нянек, тюленей и прочих тварей добывают много жира. Здесь можно заняться прибыльным китобойным промыслом, ибо эти рыбы приплывают сюда в большом количестве выращивать среди островов свое потомство. Некоторых китов выбрасывало на берег, и в них было много спермацетового жира. На берегу также находят много серой амбры. Здешние панцирные животные – это морские улитки, литторины, масляная рыба, трубачи, сердцевидки, лангусты, омары, крабы и др. Бывают также сухопутные крабы и много видов морских черепах, из которых самой ценной, благодаря красивому панцирю, считается бисса, а благодаря вкусовым качествам – зеленая черепаха. Их во множестве вылавливают на островах Бимини. На сих берегах в больших количествах имеется серая амбра.
На Багамах нет животных, которых можно назвать для них типичными, за исключением игуан. Их на Андросе великое множество. Остров сей лежит на расстоянии пяти лиг на юго-запад от Провиденса. Игуана – это небольшое существо с короткими лапками и коротким, сходящим на конус хвостом, чем-то напоминающее ящерицу или аллигатора, имеет длину около двух футов и считается очень вкусным. Жители Провиденса ловят игуан в большом числе. На некоторых других островах обитает много диких свиней, овец и коз, происходящих от животных домашних пород, некогда оставленных здесь местными жителями. Благодаря этому жители теперь добывают себе свежее мясо, когда идут рубить красильные деревья или сгребать соль на Эксуме. Ежегодно эти грузы в изобилии отправляются морем на континент в наши северные колонии.
Говоря коротко, если жителям островов не хватает каких-то необходимых для жизни вещей, то виноваты в этом они сами. У них есть лошади, коровы, овцы, козы, свиньи и всякая птица. Трава растет круглый год. Однако они не сеют и не сажают больше, чем требуется для пропитания лишь своей семьи, и посему одна из наиболее плодородных областей нашей Вест-Индии заброшена из-за того, что здесь не обрабатывают землю. Жизнь населения зависит от товаров в виде соли, досок красного дерева, красильной древесины, морских черепах, фруктов и прочего, которые продают с большой выгодой, а также от кораблекрушений, часто случающихся у протяженных островных берегов. По этой-то причине местные жители с беспечностью относятся к совершенствованию способов возделывания своей богатой земли, которая при более многочисленном населении могла бы скоро стать процветающей.
Самое большое неудобство, которое выпало на долю здешних людей, это мучения от множества паразитов или насекомых, терзающих их днем и ночью. Это клопы, тараканы, комары, мухи, слепни, муравьи и блохи. Последние не больше клеща и доставляют много бед чужестранцам. Они пробираются через подошву и поселяются между кожей и плотью, где, если их вовремя не удалить, откладывают яйца и размножаются. Избавиться от них можно, выковыряв концом иголки, что прекрасно умеют делать негры. Важно извлечь «сумку с яйцами», как они ее называют, а потом насыпать в ранку табак. Однако если их оставить, они вызывают невыносимый зуд, опухание ног и часто могут быть опасны для жизни. Много неприятностей исходит также от муравьев, которые забираются в дома и постели. Надобно внимательно следить, чтобы они не добрались до съестных припасов, особенно сахара, который за одну ночь они утащат в немалом количестве. Вечерами из леса прилетают огромные рои комаров и слепней, и люди всю ночь вынуждены отгонять их с помощью дыма вокруг жилищ. Такое неудобство вызвано в основном тем, что землю не очищают от густого подлеска. Это было подтверждено опытом: в форте Монтегю я вырубил весь лес на расстоянии пушечного выстрела, благодаря чему мы счастливо отделались от насекомых, не досаждавших нам ни днем, ни ночью. Губернатор последовал нашему примеру и очистил значительную площадь вокруг собственного дома. Некоторые жители начали делать то же самое.
Вообще, Багамские острова расположены гораздо удобнее, чем любые другие наши поселения, чтобы во время войны причинять беспокойство испанцам. Особенно это касается двух мест. Первое – это Сальвадор (или остров Кэт), самый восточный. Он лежит вдали от отмели, окружен океаном и очень удобен для перехвата выходящих в море торговых кораблей старой Испании[751]. Находится он между 24 и 25 градусами северной широты, длина его составляет 45 миль, ширина – 7 миль. От Эльютеры его отделяют 28 миль и от Провиденса 90 миль.
Второе – это острова Бимини. Расположены они в 105 милях к западу от Провиденса, в 120 милях к северу от Гаваны и всего в 60 милях от материковой Флориды. Сие означает, что они полностью главенствуют над заливом, через который должны проходить все возвращающиеся торговые корабли испанской Вест-Индии. В военное время это наиболее выгодное расположение во всей Британской Америке. Гавань Бимини образуется двумя островами. Западный (главный) вход в нее проходит через залив и имеет ширину всего четверть мили, там во время отлива высота воды везде составляет десять футов, а во время прилива восемнадцать. С севера гавань закрывают скалы. Корабли первого ранга[752] могут стоять близко к западному берегу, защищенные от всех ветров. Восточный вход предназначен только для лодок, во время отлива вода оттуда полностью уходит. Эти входы расположены всего в двух милях друг от друга, гавань же имеет шесть миль в длину с севера на юг и может вместить всех каперов Америки. Испанские корабли, возвращающиеся домой, обычно берут здесь древесину и воду, и здесь же жители Провиденса ловят морских черепах. Во время этой ловли они часто попадают в плен, и их увозят в Гавану. Длина острова составляет двенадцать миль, ширина – две мили. По всеобщему убеждению, если бы два или три шлюпа стояли в этом месте, когда генерал Оглторп осадил Сан-Августин[753], они не дали бы испанцам направить из Гаваны галеры с войском и оружием на помощь осажденным и генерал взял бы форт, так как испанцам в то время не хватало и того и другого и они наверняка бы сдались. Эту гавань легко защитить небольшим фортом с батареей, поскольку проход в нее очень узок и находится на 25 градусах северной широты. Остров Багама лежит в 48 милях к северу от этого прохода, а остров Андрос – в 60 милях к югу. Но ни один из этих полезных островов не заселен, кроме Провиденса, Харбора и Эльютеры.
Население Провиденса, Харбора и Эльютеры в то время состояло из англичан, шотландцев, ирландцев, бермудцев, мулатов, свободных негров и рабов. Общее число их было таково:
Главы семейств 310
Женщины и дети 689
Негры, рабы мужского пола 426
Чернокожие женщины и дети 538
Отдельная рота, включая офицеров 100
Острова Харбор и Эльютера в целом 240
–-
Население Багамских островов в целом 2303 белых и черных мужчин, женщин и детей, а их могло бы быть на тысячи больше.
Строительство форта Нассау и береговой батареи было завершено в самом конце декабря. Мне пришлось создавать все заново, начиная с фундамента, ибо я нашел прежние строения в разрушенном до руин состоянии. Я счел необходимым добавить новый бастион на месте старой прямоугольной башни и сделать в нем пороховой склад и артиллерийский погреб, в каждом из которых могли бы храниться 300 бочек с порохом. Под восточной куртиной были построены три больших склада или каземата и ворота, все не пробиваемые бомбами. Над воротами располагались апартаменты губернатора с арочным сводом, откуда хорошо просматривались весь город и гавань. На каждом углу бастиона находились каменные караульные будки. На западной куртине был устроен подземный проход для вылазок, а также казематы, все не пробиваемые бомбами. Перед ними установили береговую батарею. Всю постройку окружал палисад из восьмидюймовых четырехкантных бревен[754] мастичного дерева, расположенных на расстоянии трех дюймов друг от друга. Они поднимались над землей на высоту в восемь футов и на два фута уходили вглубь скалы. Палисад был хорошо защищен вверху и внизу горизонтальными и диагональными стяжками. Поскольку раньше в форте не было никаких зданий, кроме полностью развалившихся деревянных бараков, я построил новые каменные бараки, где могли разместиться шестьсот человек, и подходящие квартиры для офицеров, а также кухню и пекарню с двумя печами, над которыми были устроены квартиры для капеллана, врача, командира артиллерии и начальника оружейного склада. В форте имелся колодец с пресной водой и по одному колодцу у каждых ворот внутри палисадов. Всего в форте мы установили на новых лафетах пятьдесят четыре пушки – 6-, 9-, 12- и 18-дюймовые, и кроме того, двадцать шесть латунных мортир, две из которых 7-дюймовые, двенадцать 25,5-дюймовые и двенадцать 4,5-дюймовые, также на новых поддонах.
Строительство обоих укреплений обошлось правительству не более чем в четыре тысячи фунтов, тогда как предыдущая оценка той же работы составляла двенадцать тысяч двести пятьдесят четыре фунта девять шиллингов десять пенсов и три фартинга. Но из-за того, что я прибыл сюда во время объявления войны и нам угрожало вторжение, ибо мы оказались открыты для нападения противника, жители ради своей же безопасности с готовностью обеспечили меня материалами. И это обстоятельство вместе с другими предпринятыми мною способами экономии сохранило правительству несколько тысяч фунтов. Но как мало я был вознагражден за свою верную и опасную службу!
Когда работы были завершены, мы с губернатором сверили наши траты, и я дал ему счет для Департамента боеприпасов на две тысячи четыреста фунтов, которые он выдал мне для окончания строительства, а он в то же время дал мне свидетельство, что мною были произведены и завершены все необходимые работы на острове Провиденс. Его я представил Департаменту боеприпасов по прибытии в Лондон.
Мистер Тинкер хорошо понимал, что вполне может стать объектом жалоб, поэтому он отправил своего секретаря Джона Сноу через Ямайку в Лондон, чтобы предвосхитить любые обвинения, которые могли бы быть против него выдвинуты. Да только зря он беспокоился и пошел на немалые траты, потому что я даже не упомянул да и не собирался упоминать в Лондоне его имя, зная, что удовлетворения претензий не так-то легко добиться.
Когда я собирался отбыть в Каролину, к нам на лодке вместе с офицерами приплыл капитан Джелф, командир военного шлюпа «Ласточка». Его прислали из Чарльстона с двумя латунными мортирами и бомбами, одолженными генералу Оглторпу для похода на Сан-Августин, но корабль капитана наскочил на скалы Абако. Меня весьма удивило, что лоцманом у него был тот же самый человек, что вел наш военный корабль «Тартар» и под чьим управлением мы чуть было не разбились на тех же скалах. Капитан намеревался забрать меня с собою в Каролину, но теперь был рад, что сам отправится вместе со мной на том шлюпе, что нанял я.
Когда все было готово для нашего отплытия, мне сообщили, что шлюп Стюарта должен пойти в Абако с намерением привезти все, что удастся спасти с потерпевшей кораблекрушение «Ласточки». Тогда я послал к нему своего надсмотрщика с открытым письмом, требуя, чтобы Стюарт встретил меня в Абако и дал сатисфакцию за совершенное им некогда предательское нападение. Он послал мне ответ, в котором говорилось, что он испросит на то разрешение губернатора. Вскоре он снова написал мне, что такого разрешения не получил. После этого я написал губернатору, напомнив его превосходительству об оскорблении, полученном мною от Стюарта, и о честном слове губернатора, пообещавшего приказать Стюарту по окончании строительства со мною встретиться. А поскольку шлюп Стюарта направлялся на место кораблекрушения, я выразил надежду, что он сделает то, что должно, и это даст нам подходящую возможность решить дело. Но мистер Тинкер со всею решительностью отказал мне, прекрасно понимая, что вина лежит на нем так же, как и на Стюарте. Тогда, будучи осведомлен, что в Чарльстоне у Стюарта идет судебное разбирательство и вскоре там потребуется его присутствие, я снова написал ему и сообщил, что буду ждать его в этом городе пять или шесть месяцев. Он ответил, что встретится со мною. Все свои требования я намеренно старался предать как можно большей огласке, уведомив о них капитана Джелфа и его офицеров, сборщика налогов Бутби и капитана Фокса, чтобы Стюарт не мог потом оспаривать факты. Однако несмотря на то, что друзья и поверенные убеждали его в необходимости личного присутствия на суде, ибо от этого зависел успех всего разбирательства, а также несмотря на то, что Стюарт неоднократно повторял, что приедет со дня на день, он так ни разу не появился в Чарльстоне за все те пять месяцев, что я там был, таким образом оказавшись проигравшей стороной и став предметом насмешек в Чарльстоне, где капитан Джелф и его офицеры постарались сделать попытку Стюарта уклониться от объяснений столь же широко известной, как и на Провиденсе. Потом уж к этому подключились Бутби и Кокс.
5 января я поднялся на борт шлюпа «Пелэм», нового судна, построенного из красного дерева Флорентайном Коксом, который был также его командиром, и мы отплыли в тот же день вместе с капитаном Джелфом и его офицерами. На следующий день мы прибыли к острову Абако на место кораблекрушения. Нам пришлось задержаться на несколько дней, чтобы собрать команду «Ласточки», рассеявшуюся по острову. После того как к нашей команде добавился этот экипаж (120 человек), на «Пелэме» стало довольно многолюдно. Шлюп Стюарта успел забрать с «Ласточки» мортиры и снаряды, а также иное оружие, якоря, паруса и такелаж, которые затем были проданы на Провиденсе и, как мне сообщили письмом надежные люди, впоследствии перепроданы испанцам. Погода выдалась хорошая, и наше плаванье на «Пелэме» проходило спокойно. Каждый день нас сопровождали акулы. Капитан Кокс, уроженец Бермудских островов, – а все бермудцы считаются на редкость искусными рыбаками – ловил более двух десятков акул в день. Делал он это следующим образом: выбрасывал канат с петлей на конце, внутри которой подвешивался кусок говядины. Когда акула приближалась к мясу, этот кусок тянули через петлю, так что акула в погоне за ним попадала в ловушку, и ее, заарканив, вытаскивали за крупный и широкий хвост на борт. Некоторые акулы были такими огромными, что, когда их хвост оказывался на уровне планшира, половина туловища все еще оставалась в воде. Таким переросткам мы вспарывали брюхо и снова бросали их в море, где их вскоре разрывали на части прожорливые товарки, обеспечивая нам приятное развлечение. Но поскольку молодые акулы хорошо идут в пищу, мы вытаскивали их на палубу и резали для матросов, которые таким образом были полностью обеспечены свежей едой. Так что все сложилось весьма удачно, ведь у нас не было достаточно провизии для большого числа людей. У нас говорят, что, если у бермудца есть рыболовные снасти, смерть в море от голода ему не грозит.
Вечером 21 января мы прибыли к отмели перед Чарльстоном. Но, поскольку уже темнело, начинался отлив и дул сильный ветер, мы сочли неразумным совершать рискованный переход через отмель. Однако два английских моряка с «Ласточки» сообщили капитану Джелфу, что находившиеся на борту ирландские матросы, которых было гораздо больше, чем английских, составили заговор с целью нас арестовать, а корабль отвести в Августин. Поэтому нам пришлось попытаться ту отмель преодолеть. Однако, как только мы взошли на нее, корабль сразу же застрял и восемнадцать раз бился днищем с такою силою, что мы подпрыгивали при каждом ударе. К счастью, отлив замедлился и нам не без труда удалось все же спустить судно на воду, но трещины оказались такие большие, что из-за течи пришлось изрядно постараться, чтобы не пойти ко дну. Мы дали несколько выстрелов, прося помощи, что в тот момент не позволило мятежникам осуществить свои планы. Капитан Джелф посреди всеобщей суматохи и под покровом наступающей ночи отправил своих офицеров на шлюпке к командору с сообщением о грозящей нам опасности. На рассвете следующего дня к нам на помощь были спешно отправлены два баркаса с большим числом хорошо вооруженных солдат. Кроме того, к отмели подошел корабль с двадцатью пушками на борту, готовый нас сопровождать в случае необходимости. Такое количество людей и оружия привело мятежников в замешательство, и как только мы миновали отмель, их всех заковали в железы на борту военного корабля. Наконец 22-го числа, благодаря крепости нашего судна, мы благополучно добрались до Чарльстона. В противном случае мы все могли бы погибнуть. Однако «Пелэм» был все же сильно поврежден из-за многочисленных толчков на отмели. Расстояние от Провиденса до этого места составляет 7 градусов, или 420 географических миль.
Здесь меня очень радушно встретили губернатор, совет и ассамблея, пожелавшие, чтобы я, не теряя времени даром, приступил к осмотру местности и высказал свое суждение по поводу того, что надобно далее сделать для обеспечения безопасности и защиты острова. После полной инспекции сего места, исследования болот, расположенных перед городом, и измерения глубины узкого пролива, отделяющего остров Хог-Айленд от материка[755], я представил следующий доклад:
Ввиду того, что сей город построен на мысе и с востока, юга и запада омывается крупными судоходными реками Купер и Эшли, три его стороны имеют хорошую природную защиту, однако я заметил, что все, что до сих пор делалось для охраны города, направлено как раз на возможность нападения с этих рек, тогда как северная часть города, уходящая вглубь материка, не защищена и открыта для атак неприятеля, который, благодаря близости лесов, может в любой момент внезапно напасть на город. Это место подвержено той же опасности со стороны моря. Хотя отмель обеспечивает ему надежную защиту, а форт Джонсон охраняет обычный проход кораблей в город, однако существует еще один проход через узкий пролив у острова Хог-Айленд, где вода глубже, чем на отмели, и враг может пройти там, будучи недосягаем ни для пушек форта Джонсон, ни для тех, что установлены на куртине рядом с рекою. Таким путем враг может зайти в город с тыла, где нет охраны, и захватить его.
Исходя из вышеизложенного, я придерживаюсь мнения, что у бесплатной школы следует прорыть канал шириною шесть или восемь морских саженей и восьми или десяти футов глубиною. С одного болотистого берега до другого он составит всего 120 морских саженей. Это предотвратит внезапное нападение с суши. В другом месте, на мысу Рахт, чтобы не допустить неожиданной атаки с моря, следует установить батарею на фашинах, ибо это единственное место, пригодное для высадки неприятеля, и еще одну батарею у дома Энсона. В каждой должно быть шесть или восемь пушек самого большого калибра, чтобы защищать проход через узкий пролив Хог-Айленда, если враг попытается зайти с той стороны. Кроме того, по двум сторонам мыса Рахт можно установить пушки бастиона Крейвена, а также пушки дома Энсона. После того как проход будет таким образом защищен, надобно построить большую батарею на болоте напротив города. Земля там отчасти твердая и крепкая, а топкие места следует укрепить с помощью свай. Батарея должна по виду представлять собою подкову и иметь на вооружении тридцать пушек самого большого калибра, которые будут занимать главенствующее положение не только над Ребельон-Роуд, но и над обоими каналами (у форта Джонсон и у Хог-Айленда). Таким образом, содержание форта Джонсон станет ненужным, особенно если завершится строительство батареи, начатое в точке рядом с бастионом Гренвиля. Это также сделает ненужной батарею Бротона.
Далее я полагаю, что крайне необходимо построить обычный форт с четырьмя бастионами на перешейке между работным домом и бесплатной школой. Он будет не только защищать весь город, но и главенствовать над обеими реками. Значительно укрепит обороноспособность форта сооружение вокруг него палисадов, где в случае нападения можно было бы поместить негров, городских или деревенских. Выдача им огнестрельного оружия не представляет для жителей никакой опасности, потому что за ними будут постоянно присматривать их хозяева, при этом негры не смогут войти в форт или иметь доступ к иным укреплениям, а разместятся только в палисадах, где наверняка изрядно досадят врагу.
Чем больше я размышляю над расположением и особенностями местности, тем больше утверждаюсь во мнении о полезности и необходимости строительства форта или цитадели, ибо город с той стороны совершенно открыт для вторжения индейцев – двести человек, пройдя через лес маленькими партиями, могут за одну ночь принести большую беду. В настоящее время ваши деревенские негры ведут себя тихо, но ведь так было не всегда. Последние попытки их мятежей в Антигуа, Нью-Йорке и на Ямайке могли бы послужить достаточным предупреждением для любой страны, где они многочисленны, чтобы принять меры для предотвращения подобных происшествий и задуматься о том, какие силы можно было бы направить против них. Городские негры также станут более покорны, если будут знать, что им не удастся сбежать в случае совершения дурного поступка. Мне следовало бы перечислить еще множество преимуществ, которые могут быть получены от укрепления сих важных проходов, ибо они бесспорны, однако и без того во всех городах есть люди, которые при приближении врага, хоть и хотели бы находиться как можно дальше от опасного места, но, зная, что иного выхода нет, все-таки будут исполнять свой долг. К тому же каждый человек сделает все возможное, если его поддерживает мысль, что жена, дети и самое ценное его имущество находятся в безопасном месте. Желательно также отметить, что на территории этого форта можно расположить дома губернатора, совета и ассамблеи, бараки для офицеров и солдат, а еще работные дома, тюрьмы, арсеналы, пороховые и прочие склады. Стало быть, мое мнение таково, что никакой враг, которого мы могли бы ожидать в этой части света, не отважится напасть на город, зная, как он укреплен. Единственный способ – это захватить форт, но поскольку форт можно атаковать лишь со стороны суши, его должны защищать две или три сотни человек, если не будет предпринята общая атака.
Я подготовил два проекта форта и предлагаю их вашему вниманию. Один включает четыре обычных бастиона, другой – два бастиона с равелином перед куртиной в направлении вглубь материка и двумя полубастионами около города. То, что смета на строительство не была мною предоставлена, объясняется моим незнакомством с ценами на материалы и работу, но человек, сведущий в строительстве, может легко ее рассчитать, так как я приложил сведения о качестве и количестве необходимых работ. Однако в случае, если местные власти сочтут, что стоимость возведения такого форта превышает изначально предполагаемую цену, и потому откажутся от воплощения сего замысла, я вношу следующее предложение: вырыть крепостной ров или траншею, построив куртину от бастиона Крейвена до работного дома, укрепленную посередине бастионом и полубастионом рядом с рекой Эшли. Так город будет закрыт со стороны суши от одной реки до другой. Сделать это можно, используя дерн.
Из нескольких членов совета и ассамблеи была составлена комиссия для оценки стоимости строительства. По той причине, что нехватка камня в сей местности вынуждает строить укрепления из кирпича, а известь, кроме той, что добывается из раковин устриц и других морских ракушек, отсутствует, а также учитывая очень высокую стоимость работ, комиссия пришла к выводу, что воплощение моего проекта потребует значительных сумм. Поскольку в тот момент их казначейство не имело возможности оплатить смету, было высказано предложение, что надобно попытаться взять ссуду в Англии под три процента или же получить постановление парламента, дозволяющее собрать сто тысяч фунтов в местной валюте, выпустив бумажные банкноты, и направить прошение, чтобы из Лондона прислали опытного инженера для выполнения работ, так как комиссия не склонна доверять строительство полковнику Бейлу, сославшись на то, что он уже вверг их в крупные траты, возведя укрепления, в которых не было смысла. Меня очень искренне просили остаться, даже предлагали удвоить жалованье и предоставить иные привилегии. Я отвечал, что если бы они послали прошение нанять меня, когда я только отправлялся на Провиденс, то я мог бы одновременно выполнять обе работы, но, поскольку такая возможность уже утрачена, в настоящее время не в моей власти согласиться на их просьбу без приказа от Департамента боеприпасов. Кроме того, поскольку эти джентльмены были весьма медлительны в осуществлении своих намерений и никак не могли найти общий язык со своим губернатором, мне было бы очень непросто удовлетворить обе стороны. Однако исходя из того, что им чрезвычайно понравился мой последний вариант как самый легкий и дешевый, я, по желанию губернатора Глена, дал необходимые инструкции по его осуществлению полковнику Бейлу, а самого полковника рекомендовал комиссии для выполнения работ, уверив, что этому человеку вполне можно доверять. Тогда началось строительство двух батарей у мыса Рахт и у дома Энсона для защиты прохода через узкий пролив острова Хог-Айленд. Господа из Чарльстона подарили мне пятьдесят гиней, объяснив величину этой суммы тем фактом, что я всего лишь завернул к ним по пути в Англию и не собираюсь оставаться у них на службе. Поэтому они не могут оплатить мне возвращение домой, как поначалу намеревались. Если бы я прибыл к ним на службу и воплотил в жизнь свои проекты, тогда другое дело.
В то время к нам явился вождь, или «индейский король», как его здесь называют, в сопровождении свиты из примерно сотни индейцев чероки под предлогом возобновления их союза с королем Георгом[756]. Но истинной целью сего визита, думаю, было желание получить традиционные подарки. В таких случаях индейцы приходят голые, а уходят хорошо одетые. Они прекрасно сложены, имеют в основном оливковый цвет кожи, лица их разрисованы по-разному в зависимости от того, что, как им кажется, вселяет во врагов наибольший ужас. У одних половина лица черная и половина красная, у других оно раскрашено в четыре разных цвета. Их головы украшают перья, смешанные с пухом, как с пудрой. Наготу они прикрывают небольшим кусочком кожи. Очень любят крепкие напитки, которые пьют до полного опьянения. Индейцы встали лагерем в миле от города, куда уходили каждый вечер. После недельного пребывания, все в новых одеждах и с традиционными подарками, они снялись с лагеря и вернулись домой. Забыл упомянуть, что их король или вождь с двумя своими главными приближенными и тремя женщинами были наряжены в новые одежды еще до своего торжественного вступления в город. Вождя и двух важных персон с помпой привезли в запряженной шестерней карете к зале совета, где они произнесли речь, состоявшую лишь из нескольких слов, в которой убеждали нас в своей несомненной приверженности британской короне. После сей торжественной церемонии они пожали руки всем присутствующим и покинули залу. Их отвезли в лагерь в той же карете, в какой и привезли. Эти индейцы, в отличие от остальных, не имели ни раскраски, ни украшений из перьев, но были пристойно одеты в одежду голубого цвета, и у каждого на голове красовалась шляпа с золотым галуном – судя по всему, предмет большой гордости владельца.
Капитан Томас Франкленд привел сюда очень богатый французский трофей с грузом, состоявшим в основном из пистолей, нескольких сундуков с долларами и огромного количества чеканного золота и серебра. Денег было так много, что их делили по весу, чтобы не тратить время на пересчет. Посему пистоли теперь начали встречаться в Чарльстоне много чаще, чем когда-то доллары на Провиденсе, что не могло не угнетать губернатора Тинкера, лишенного таким образом доходов, увеличившихся благодаря конфискации судна, тем более если учесть, что капитан Франкленд был приписан к острову. Недоброе отношение к губернатору Тинкеру стало всеобщим, и ни один капер не заходил на остров Провиденс с трофеями после того, как там обошлись с Сибальдом и Дауэлом. Когда весь груз был снят с трофейного корабля и сам корабль собирались выставить на продажу, французский капитан сказал капитану Франкленду, что если он согласится выдать ему очень хорошее вознаграждение, то он готов показать, где спрятаны сокровища, о которых известно лишь ему одному. Капитан Франкленд пообещал французу щедрую награду и действительно нашел тридцать тысяч пистолей в таком месте, куда никому не пришло бы в голову заглянуть. Позже французский капитан жаловался губернатору Глену, что щедрость капитана Франкленда не превысила тысячи пистолей. Плохая награда, сказал он, за столь ценную находку. Капитан Франкленд сделал еще одно случайное открытие. Он взял к себе на службу шустрого мальчика-француза, ранее служившего юнгой у французского капитана. У мальчика была дешевая трость, но ее отобрал один из матросов. Мальчик так сильно сокрушался о потере трости, что капитан Франкленд велел ее разыскать и вернуть юнге. Трость принесли капитану, и тот, не видя в ней ничего примечательного, спросил парнишку, почему он так переживал из-за столь пустячной вещи. Юнга, не задумываясь, ответил, что не может ходить с важным видом, как джентльмен, если у него в руке нет трости. Когда же капитан собрался отдать ему трость, он, постучав ею по плечу мальчика, вдруг почувствовал, как внутри что-то загремело. Тогда капитан удалился к себе, отвинтил набалдашник и обнаружил драгоценностей на двадцать тысяч пистолей (согласно докладу французского капитана). Тот в надежде спасти драгоценности, сдаваясь, передал трость юнге, ведь едва ли кто-то обратит внимания на такую ненужную вещь в руке мальчишки. Для капитана Франкленда весь трофей стал поистине внушительным.
Около того же времени капитан Джозеф Хеймер[757], командир военного корабля «Фламборо», привел сюда испанский трофей с таким количеством долларов на борту, что только капитанская доля составила двенадцать тысяч.
Каролина теперь достаточно хорошо известна, так что нет нужды давать ее описание. Однако не могу не упомянуть, что в целом местность эта равнинная и низменная. Почва по большей части – песок, перемежающийся с трясинами и травяными болотами, которые позволяют собирать большой урожай риса, ставший предметом обширной торговли. Но так как из-за войны спрос на рис упал, жители придумали выращивать индиго и довели эту культуру до совершенства. У них в изобилии растут всевозможные фрукты, правда, апельсины и виноград часто страдают от северных ветров. Множество тутовых деревьев здесь прекрасно ухожены, поэтому жители могли бы легко выращивать тутового шелкопряда, что добавило бы им весьма выгодный товар для торговли. Местность в Каролине лесистая. Здешние вечнозеленые дубы, по моему мнению, более пригодны для строительства кораблей, чем английские. Сосны вырастают громадные и годятся для любой мачты. В лесах полно самой разнообразной дичи, особенно индеек и белощеких шилохвосток. Последние прилетели из внутренних районов страны после того, как в Каролине начали сажать рис. Они поразительно красивы, джентльмены держат их у себя в домах в качестве редкого украшения. Поющие птицы также весьма многочисленны, но самая интересная – пересмешник. Они прилетают стаями из лесов и так привыкли к людям, что не боятся и садятся на крыши домов или на деревья перед окнами, особенно когда раздается музыка или пение, и внимательно прислушиваются, после чего повторяют ноты. Я взял с собою на корабль нескольких пересмешников и белощеких шилохвосток, чтобы привезти их в Британию, но, несмотря на все мои старания, птицы умерли в дороге.
В самом конце мая военные корабли «Роза» и «Фламборо» получили приказ отплыть в Англию, взяв в конвой торговые суда, которые готовы были идти с ними. Я сел на корабль «Фламборо» под командованием капитана Хеймера. На два торговых корабля, идущие в Лондон, я в равных долях погрузил ртуть, доски красного дерева, красящее дерево и хлопок, ибо не мог обеспечить их провоз на военном судне. Один торговый корабль был впоследствии захвачен и уведен в Сен-Мало[758], другой благополучно добрался до Кауса на острове Уайт[759]. Мы отплыли от Чарльстона 1 июня, имея в конвое пять торговых судов. И через два дня пути при хорошей погоде с попутным ветром мы ночью оставили пять кораблей конвоя и, не теряя времени, пошли дальше, в сторону родины при очень приятной погоде. Мы шли к северу от Азорских, или Западных, островов и однажды вечером обнаружили три парусника, идущие против ветра в нашу сторону. Утром один из них, главный, оставив остальных на значительном расстоянии, подошел к нам довольно близко. Поняв, что это военное судно, капитан Франкленд дал сигнал переменить галс и встретить его. Заметив наш маневр, тот корабль немедленно вернулся к своим. Мы продолжили следовать прежним курсом и более их не видели, как не видели и никаких других кораблей, пока не вошли в Ла-Манш, где нам встретились большой военный корабль и фрегат под голландскими флагами. На свой оклик мы получили ответ, что они идут из Хеллевутслейса[760] в Средиземное море мимо Алжира. При прощании они дали нам салют из девяти пушек, на что мы ответили тем же. Вечером мы вошли в порт Плимута[761], куда за нами проследовали еще два торговых судна, датское и голландское, и с обоих нам сообщили, что те корабли на самом деле были французскими, военный корабль называется «Елизавета», совсем недавно он имел бой со «Львом», а на борту сопровождавшего его фрегата находится старший сын претендента на английский и шотландский престолы. Наши капитаны им не поверили, сочтя их слова за пустые сказки, однако последующие события показали, что это была правда. Один день мы простояли в проливе Зунд, после чего направились в Даунс[762] и 25 июля пришли в Дувр[763]. Согласно корабельным вычислениям, выйдя из Каролины, мы проделали путь в пять тысяч двести миль. В Дувре я сошел на берег и 27-го числа уже был в Лондоне.
По приезде я нашел всех в крайнем смятении из-за сообщений, что в то время, когда король и армия пребывали за границей, сын Претендента[764] высадился на севере Шотландии. В дальнейшем это привело страну к большим неприятностям и финансовым потерям. После того как я представил доклад и финансовый отчет Департамента боеприпасов, а также привел в порядок личные дела, мне было приказано ехать в город Гул[765], магистрат которого ходатайствовал перед управлением об отправке к ним инженера, чтобы он указал, как надо продолжить ремонт фортификаций, начатый по их собственному почину. 8 октября я прибыл в Гул, где нашел людей всех чинов, усердно занятых углублением и очисткой крепостных рвов и строительством парапетных ограждений. На следующий день я сопровождал генерал-лейтенанта Джонса[766], вице-губернатора, мэра и олдермена, при осмотре крепостного вала. Меня удивило, сколь успешны оказались работы, произведенные за столь короткое время и столь разумно, словно ими руководил опытный инженер. По их просьбе я оставил строителям дальнейшие указания, как продолжить работу, чтобы лучше защитить город, и, получив множество выражений признательности, я, в соответствии с приказом, отправился в армию под командованием маршала Уэйда[767].
15-го числа я приехал в Донкастер[768], где к нам присоединились голландские войска. 18-го маршал устроил смотр армии, а 21-го приказал сняться с лагеря и идти на север. Голландцы вели себя на марше так, словно они служат во вражеской армии, обирая, грабя и насилуя местных жителей. Подробности слишком ужасны, чтобы о них рассказывать. 31-го мы прибыли в Ньюкасл[769], где в очень скверную, холодную погоду разбили лагерь. Там мы получили сведения от разведки, что восставшие осадили Карлайл[770]. Тогда мы снова вышли на марш на помощь осажденным, оставив в госпитале больными почти четверть солдат нашей армии.
18 ноября в исключительно холодную погоду мы добрались до Хексема[771] в Нортумберленде. Этот марш и быстрый переход из жаркого климата в холодный полностью разрушили мое здоровье – меня мучили грыжа и астма, не позволявшие мне выдерживать тяжесть зимней кампании. Но пришло сообщение, что Карлайл сдался восставшим, и мы повернули обратно в Ньюкасл, куда прибыли 22-го. Стоял такой жуткий холод, что нельзя было ставить палатки, и армию расквартировали в городе и прилегающих деревнях. В этой ситуации мы получили донесение разведки, что восставшие идут в направлении Уэльса, так что пришлось оставить теплые квартиры и двинуться на юг. 6 декабря мы дошли до Феррибриджа[772], откуда больные были отправлены в Донкастер, а кавалерия и конная пехота – на соединение с его королевским высочеством герцогом Камберлендским. 11-го нам сообщили, что восставшие повернули назад, на север, и наша армия выступила в обратный поход.