В 1989 году американский политолог Фрэнсис Фукуяма опубликовал, кажется, самое влиятельное философское эссе за последние 40 лет. Оно называлось «Конец истории?», но вопросительный знак в заголовке был условностью. За два года до распада Советского Союза Фукуяма писал о том, что миром правят идеи и что либеральная идеология победила: больше ни одна система взглядов в мире не могла претендовать на то, что она знает об устройстве справедливого общества что-то такое, чего не знает западный либерализм. Конец истории по Фукуяме означал и конец больших войн, потому что страны теперь будут конкурировать между собой только в экономике.

«Конец истории ознаменует собой очень скучное время. Борьба за признание, желание рискнуть своей жизнью ради какой-то чисто абстрактной цели, всемирная идеологическая конфронтация, вызывающая к жизни отвагу, смелость, воображение и идеализм, будут заменены экономическими расчетами, бесконечным решением технических проблем, экологическими соображениями и удовлетворением многообразных и усложненных потребительских требований», — предсказывал Фукуяма. В этом мире всем незападным странам оставалось только одно — медленно и скучно догонять Запад.

Догоняющее развитие многие позднесоветские интеллектуалы восприняли как что-то само собой разумеющееся или неизбежное. Для людей, воспитанных в марксистской вере в прогресс истории, в этом не было ничего противоестественного: до этого они надеялись, что совершенное общество, основанное на принципах разума и справедливости, возникнет из коммунистического проекта, теперь же видели долгожданный идеал в либеральных демократиях. Когда в 1992 году газета «Коммерсант» провела опрос среди своих подписчиков, которых описала еще новым тогда понятием «new russians», он показал: почти никто из них не боялся, что страну ждут диктатура, хаос или гражданская война, большинство верило, что Россия постепенно превращается в «нормальную европейскую страну».

Такой взгляд разделяли не все их современники. Многие интеллигенты, военные, партийные работники и сотрудники КГБ действительно восприняли горбачевскую перестройку и последующие события как конец истории. Только совсем в другом смысле — и без всякого оптимизма. Фраза Владимира Путина о том, что распад СССР был «крупнейшей геополитической катастрофой века», хорошо отражает их чувства. Консервативные публицисты еще в конце 1980-х стали писать о том, что реформы ведут страну в пропасть, и с каждым годом только укреплялись в своем мнении. Опираясь на собственное понимание современных им событий, они выстроили совсем другой нарратив: вместо рассказа о неизбежности прогресса и движения к либеральной норме они на разные лады говорили об исключительных свойствах российской культуры и цивилизации и вечной враждебности Запада по отношению к ним.

Относительно бескровный характер распада СССР был во многом связан с тем, что и консерваторов, и прогрессистов объединяла общая уверенность: советскому обществу нужна решительная трансформация. Не только экономическая, но и моральная. И те, и другие соглашались, что России нужно искать свою «дорогу к храму». Реформы 1990-х годов не удовлетворили ни тех, ни других.

Болезненный переход к рыночной экономике, вооруженное противостояние президента и парламента в Москве в 1993 году, бездарная война в Чечне, теракты, пропагандистская кампания на выборах 1996-го, дефолт, фарс с назначением новых премьер-министров по несколько раз в год — все это заставило даже самых преданных сторонников демократизации усомниться в том, что либеральная норма достижима. Не говоря уже о том, что сама идея «нормальности» лучше подходит, чтобы наказывать или исправлять отклонения, а не чтобы вдохновлять людей на преодоление трудностей. Для многих граждан постсоветской России жизнь стала не только менее обеспеченной, но и более унизительной. Часто даже те, кто оказался в материальном выигрыше, не готовы были мириться с утратой глобального исторического смысла, без которого не представляли достойной жизни.