Во второй главе романа Виктора Пелевина «Чапаев и Пустота» его главный герой Петр Пустота, живущий одновременно в двух революционных временах — в России эпохи Гражданской войны и в середине 1990-х годов, — попадает в психиатрическую больницу. Его с помощью экспериментальной групповой терапии лечит профессор Канашников. «Подсознательный конфликт есть сейчас практически у каждого. Я хочу, чтобы вы осознали его природу, — объясняет Петру врач. — Понимаете ли, мир, который находится вокруг нас, отражается в нашем сознании и становится объектом ума. И когда в реальном мире рушатся какие-нибудь устоявшиеся связи, то же самое происходит и в психике. При этом в замкнутом объеме вашего „Я“ высвобождается чудовищное количество психической энергии. Это как маленький атомный взрыв. Но все дело в том, в какой канал эта энергия устремляется после взрыва». Другие пациенты в больнице тоже не способны принять новую социальную реальность и укрываются в своих вымышленных мирах. «Вы презираете те позы, которые время повелевает нам принять. И именно в этом причина вашей трагедии», — заключает Канашников. Виктор Пелевин почувствовал и обобщил опыт многих своих современников: растерянность перед лицом случившейся радикальной трансформации, желание найти новую смысловую опору и ощущение идейной пустоты.

Американский антрополог Клиффорд Гирц, изучавший, как азиатские общества освобождались от колониального управления, писал, насколько важными в ситуации политической революции оказываются идеи. Часто эти идеи с излишней поспешностью стремятся придать ясность чересчур сложным процессам, происходящим в обществе. «Образность языка идеологий и горячность, с какой, однажды принятые, они берутся под защиту, вызваны тем, что идеология пытается придать смысл непостижимым без нее социальным ситуациям, выстроить их так, чтобы внутри них стало возможно целесообразное действие». Постсоветская Россия тоже стала инкубатором для самых разных идеологий — часто радикальных.

Чем острее ощущалась их авторами пустота, тем более резкий и однозначный ответ они хотели на нее дать. Существует распространенное мнение, что 1990-е и 2000-е были одними из самых неидеологических времен в истории России, но я вижу совсем другую картину. В это время герои моей книги, их коллеги и знакомые написали сотни, если не тысячи программных текстов в попытке объяснить, что случилось с Россией, куда она движется и какой выбор стоит перед ее жителями. Идеологическая работа, которая в советское время проводилась централизованно, под строгим контролем государства, в эти десятилетия оказалась в руках самых разных частных авторов. Все они спешили создать свое видение будущего и предложить его сначала идеологически близким группам внутри российского общества, а потом и набиравшему мощь государству.