И если вас нет за столом международной системы, вы будете в меню[335].

1990-е годы известны в США как «тучные». Это был для них период благословенного одиночества – не loneliness (внутренней пустоты), но solitude (счастья быть одному). Америка стояла на вершине в одиночестве как недосягаемая военная и экономическая держава, так называемый однополярный момент (по выражению, отчеканенному Чарльзом Краутхаммером в 1990 году) был в зените. В одиночестве стояла и американская модель капитализма, используя метафору ученого Бранко Милановича. К этому периоду относятся процитированное в прологе высказывание Юбера Ведрина о доминировании Соединенные Штатов. Казалось, что это положение будет вечным. Последнее противостояние в истории США выиграно. Те, кто испытывает недоброжелательство к США – всего лишь слабые «государства-изгои», которые вызывают скорее смех, чем страх. Все прочие страны или региональные объединения либо гораздо слабее, либо прочно встроены в американоцентричный мир.

Это не могло не вызвать прилива самоуверенности, хотя поначалу еще существовали определенные опасения и, скажем, тот же Краутхаммер считал, что «однополярный момент» продлится лишь одно поколение, а потом другие державы встанут на ноги. Это касалось всех сфер жизни – и внешней, и внутренней.

В этом отношении проявлением самоуверенности было и избрание президентом губернатора штата Арканзас Уильяма «Билла» Клинтона, чей послужной список выглядел откровенно бледно на фоне достижений Джорджа Буша-старшего. Маргарет Тэтчер в свое время назвала своим величайшим политическим наследием Тони Блэра (премьер-министра от Лейбористской партии). И именно Билл Клинтон стал величайшим наследием Рональда Рейгана и Джорджа Буша-старшего.

Была достигнута видимость стабильности, в том числе и в отношении бытовой жизни. «Революция гражданских прав» сделала частью американского городского пейзажа уличную преступность. Начиная с «войны с наркотиками» в 1980-х годах основным методом борьбы с ней были сделаны массовые отправки нарушителей за решетку на долгие тюремные сроки. Клинтон довел эту политику до совершенства благодаря Закону о борьбе с преступностью 1994 года (к слову, написать и провести этот закон через Конгресс помог тогда еще сенатор Джозеф Байден). Так что, как писал Эдвард Люттвак, к концу 1990-х годов

…только прискорбно бедная и хаотичная Российская Федерация имеет в процентном отношении столько заключенных, как хорошо управляемые и зажиточные Соединенные Штаты Америки – 1,8 миллиона человек, по последним подсчетам. Неудивительно, что к 1998 году во многих американских городах преступность резко пошла на спад. […] В целом преступность просто обязана была упасть после того, как столь многих потенциальных нарушителей отправили за решетку. […] Количество арестованных в США за одно только это преступление, простое хранение мягких наркотиков для личного пользования, достигло 400 000 к 1995 году, это почти треть от 1,5 миллиона арестов по делам, связанным с наркотиками, а они, свою очередь, дают примерно десять процентов от 15,1 миллиона арестов по всем статья, за вычетом нарушений правил ПДД. […] Но реформаторы, включая мистера Сороса, утверждающие, что «война с наркотиками» провалилась, за деревьями не видят леса. […] Сажать за решетку 400 000 неудачников-некальвинистов только по делам, связанным с наркотиками, и по меньшей мере еще столько же за преступления, связанные с наркотиками, это очень большой процент от 1,8 миллиона человек, успешно изъятых из общества, большинство из которых мужчины, молодые, плохо образованные и более чем на треть черные, наименее кальвинисты из всех американских бедняков. Если декриминализовать наркотики, как это предлагают мистер Сорос и многие другие, на каких тогда основаниях сажать некальвинистов-неудачников в тюрьму?[336]

Но эти массовые посадки и военизированное патрулирование бедных, в основном цветных, кварталов дали результат. Впервые за целое поколение можно было без опаски входить в негритянские кварталы, общаться там с людьми и тратить деньги.

С другой стороны, в 1990-е годы в культурном, политическом и социальном отношении все сильнее укоренялись в американской жизни и политике те силы, что были высвобождены «революцией гражданских прав». В 1990 году границы парламентских округов были пересмотрены таким образом, чтобы большинство в них составляли бы разного рода этнические и расовые меньшинства. Этим было увеличено их политическое представительство и лоббистский вес. В результате после того, как исчез Советский Союз, на чьих знаменах были вышиты лозунги равноправия рас и полов,

стало возможным для людей, желавших иного расового или сексуального порядка, требовать его от американской системы, не навлекая на себя подозрений, что они подрывают национальную безопасность. Это было восхитительно для черных и женщин, иммигрантов и геев. Эта коалиция меньшинств, стремясь реализации более или менее непопулярного набора программ, добивалась побед, как если бы вела праведный крестовый поход от имени большинства. В ходе этого меньшинства обнаружили, вероятно, к собственному удивлению, что законы о гражданских правах дают им железный контроль над рычагами государственной власти[337].

Именно тогда, в 1990-е годы, отрабатывались техники «кампаний общественного возмущения», которые в 2010-е годы получили такой размах, когда требовалось что-то запретить. Эдвард Люттвак дает следующий список:

Курение, […] поедание жирной пищи, […] флирт любого рода, сколь угодно дружеский – как домогательство или, во многих университетах, предварительная стадия изнасилования; внебрачный секс, из-за опасности заразиться ВИЧ, […] порнография, […] интернет-порнография, […] загар топлесс, […] все виды речи и жестов – чтобы защитить ранимые чувства потенциальных жертв от бесконечного множества: расизма, сексизма, эйджизма, эйблизма, оскорбления религиозных чувств. Шутка с сексуальным подтекстом или сексуальная аллюзия, быть может, ненамеренная, может теперь привести к утрате поста даже топ-менеджера из-за простого обвинения, потому что работодатели справедливо боятся многомиллионных исков оскорбленной стороны […] и наркотики[338].

Политическая корректность 1990-х годов может выглядеть сейчас безобидной или комичной на фоне сменившего ее так называемого воукизма, но она была его прямой предтечей. Практически все «культурные войны» в итоге были выиграны борцами за политическую корректность. Это было неизбежно. Как отмечает Кристофер Колдуэлл:

Позитивная дискриминация и политическая корректность […] Именно они и были гражданскими правами. Они не были временными мерами. Позитивная дискриминация выводилась юридически из ограничений свободы ассоциаций, которые были введены самим законом о гражданских правах 1964 года. Политическая корректность опиралась на право на коллективное достоинство, которое расширительно истолковали сочувствующие судьи, которые понимали, что без такого права навязанное совместное проживание рас приведет не к освобождению, но к унижению. Пока американцы боялись выступить против законодательства о гражданских правах или, позднее, что их заклеймят как расистов, сексистов, гомофобов или ксенофобов, их политические представители не могли сопротивляться ничему, что презентовалось как действие во имя «гражданских прав»[339].

И не только культурные. В 1990-е годы юристократия начала все более и более явно показывать себя. Очень показателен пример калифорнийского «Предложения 187», предусматривавшего, чтобы на нелегальных иммигрантов не распространялись социальные льготы. Оно было поставлено на референдум в Калифорнии. Сторонники этой меры победили с отрывом в 18%. Но судья окружного суда Марианна Пфельзер решила, что они неправы – на том основании, что реализация такой меры равнозначна выработке иммиграционной политики, которая является прерогативой не штатов, но федерального правительства. На этом «Предложение 187» было отвергнуто, а нелегальная миграция во все более увеличивающихся масштабах – продолжилась.

Чем дальше, тем меньше законодательные органы США могли влиять на общий курс страны. В 1994 году случилась так называемая республиканская революция. Республиканская партия, ведя энергичную кампанию по вопросам социального консерватизма и «культурных» войн, впервые за очень долгое время взяла большинство в обеих палатах Конгресса. Ньют Гингрич, руководитель республиканской фракции, неустанно обличал политкорректность, позитивную дискриминацию и прочие, все сильнее не нравившиеся американцам явления. Он обличал, он концентрировал энергию недовольства и оппозиции, он добивался принятия законов – например, Закона о защите брака (1996 год), определявшего брак как союз мужчины и женщины. Законы принимались, но не влияли не то что на общую социальную и культурную эволюцию страны, но даже и на мнение судов всех инстанций.

Так, в 1996 году ³/₄ населения штата Гавайи поддерживало мнение, что брак – это союз мужчины и женщины. Верховный суд штата, однако, счел его «предвзятостью». Двумя годами позже гавайцы подавляющим большинством (69% «за», 28% «против) проголосовали за конституционное определение брака только как союза мужчины и женщины. Судей в других штатах это не впечатлило. В 1999 году Верховный суд штата Вермонт приказал легислатуре выработать план наделения геев правом заключать браки между собой. Отсюда первый законопроект о «гражданских союзах» в 2000 году. В данном случае пример именно с сексуальными меньшинствами особенно показателен. Они не представляли собой никакой народ и никакую этническую группу; их численность была ничтожна по сравнению с населением страны. Но если ради них успешно попирали мнение большинства, то тем более это верно в важных для олигархии вопросах.

«Консервативное» настроение американского общества было иллюзией, сочетанием нескольких временных моментов. Политика «революции гражданских прав» намертво укоренилась в теле и душе США. Наиболее явным примером было отношение президента Клинтона к вопросам этнического разнообразия. Выступая в Портлендском университете в 1998 году, он сказал:

Спустя пятьдесят лет с небольшим в Америке не будет расы, обладающей большинством. Ни одна другая нация в истории не проходила через столь крупные демографические изменения в столь краткий срок. […] Новые иммигранты делают нашу культуру более энергичной и расширяют наш кругозор. Они обновляют наши самые основные ценности и напоминают нам всем о том, что на самом деле означает быть американцем[340].

Именно президент Клинтон стал великим понтификом, излагающим с высокой трибуны тезис о расовом/этническом «разнообразии» как о величайшей американской миссии – разумеется, за счет этнического большинства американцев, которому вскоре (по историческим меркам) предстояло стать меньшинством.

Лучше всего преходящесть «консервативного» момента в США понял, как ни странно, не ученый, но поэт и певец – канадский подданный Леонард Коэн. В своей песне «Демократия»[341], написанной в 1992 году, он указал на те потенциальные очаги социального кризиса, которые так ярко и красочно проявят себя в период после 2016 года и особенно после 2020 года.

В области экономики курс на глобализацию, как уже упоминалось выше, был продолжен. Был завершен излюбленный проект Буша-старшего – НАФТА, зона свободной торговли между Канадой, США и Мексикой. Она вызывала гнев и оппозицию популистов (включая миллиардера Росса Перо) и профсоюзов, но тогда их можно было просто-напросто игнорировать. Была создана НАФТА (1994 год), был завершен Уругвайский раунд переговоров и создана Всемирная торговая организация (1995 год). Был принят Закон о телекоммуникациях (1996 год) и крупный бизнес получил регуляторное одобрение слияния кабельных и телефонных компаний, ускоренно получал графики амортизации от налоговой службы (IRS), наконец, получил отмену регуляций сферы коммунальных услуг. Колоссальные налоговые льготы были обрушены на зародыши того, что станет «Биг Техом», – крупные технологические корпорации. С чего, к примеру, начался успех Amazon? В 1992 году решение Верховного суда дало штатам право облагать налогами лишь те компании, что имели в этих штатах «физическое присутствие», а в 1998 году так называемый Закон о свободе Интернета от налогов запретил не только облагать налогами доступ к Интернету, но и введение специальных налогов на интернет-компании. По сути, это освободило от налогов новый онлайн-магазин по продаже книг под названием Amazon и благодаря этому преимуществу в ценообразовании компания смогла сокрушить со временем все общенациональные сети книжных магазинов и крупные независимые склады. В этом отношении, когда основатель PayPal и подрядчик Пентагона Питер Тиль говорит о том, что «конкуренция для неудачников» или что «конкуренция и капитализм являются противоположностями»[342], это не эксцентричность скоробогача. Это обобщение собственного опыта как «высокотехнологичного магната» и опыта коллег. С тех пор на этом и стоит американский «Биг Тех»: монополия и полная государственная поддержка как «национальных чемпионов». Важно помнить, что началось это тогда, когда в США всего 2,2 миллиона компьютеров были подключены к Интернету, этой самой успешной разработке DARPA (Управление перспективных проектов Департамента обороны США). Но добычу уже поделили, когда большинство американцев еще не могло понять, что она вообще существует. И конечно же, продолжили процветать китайско-американские отношения. После событий на площади Тяньаньмэнь Буш отправлял генерала Скоукрофта сообщить китайскому правительству, что это не повлияет на экономическое партнерство между КНР и США[343]. Клинтон же ввел Китай в ВТО на китайских условиях и даровал ему режим наибольшего благоприятствования в торговле с Америкой. Наконец, венцом усилий Клинтона стал отзыв Закона Гласса – Стиголла в 1999 году и предоставление гораздо большей свободы финансистам и инвесторам.

Конечно же, такая понятливость не могла не привести к вознаграждению. Демократическая партия стала партией венчурных капиталистов и инвестиционных банков. Как сказал сам Клинтон в начале своего президентства: «Мы все здесь эйзенхауэровские республиканцы […] мы стоим за снижение дефицита, за свободную торговлю и за рынок акций». Это было сказано в шутку, но в ней была лишь доля шутки. В региональном отношении базой Демократической партии теперь были те регионы, что когда-то были цитаделью федералистов, вигов и республиканцев – в первую очередь Новая Англия. По сути, перестройка Демократической партии, начатая в 1968 году, завершилась. Демократическая и Республиканская партии поменялись местами в региональном и социальном отношении. Теперь партией высших слоев стали демократы, а республиканцы стали партией популистов, но им понадобилось целое поколение, чтобы понять, что это означает на практике. Демократы оказались более сообразительны – им для этого понадобилось всего 8 лет. Это, в сочетании с тем колоссальным вниманием, которое уделялось высокотехнологичным секторам экономики, дало свои плоды: «Рост американского реального ВВП вернулся к 3,4% в 1996 году и затем стал расти еще более роскошно в 1997 и 1998 годах. К 1999 году рост начал напоминать опыт послевоенных славных дней. С начала 1996 года и до середины 2000 года реальный ВВП рос в среднем ежегодно на 4,2%. Это столь же хороший показатель, как те, что были в 1950-е и 1960-е годы»[344]. И основным локомотивом этого роста были именно «новые» отрасли американской экономики в целом и промышленности в частности.

Был очень серьезный сдвиг в США от традиционных промышленных отраслей (например, приборостроения, швейной промышленности, целлюлозно-бумажной промышленности) к новым промышленным отраслям в высокотехнологичных секторах (например, электронного оборудования), промышленного оборудования и сложных химических и фармацевтических продуктов. Между 1989 годом и 2000-м стоимость швейной промышленности в реальных долларах упала почти на 20%. Аналогично упала на 28% приборостроительная промышленность, а целлюлозно-бумажный сектор упал почти на 4%. С другой стороны, производство в США электронного оборудования выросло почти на 400%, а производство промышленного оборудования выросло на 155%[345].

Это зиждилось на повышении производительности труда (в 1980-е годы она росла в 2,5% в год; в начале 1990-х ежегодный рост производительности труда составил 3%, а между 1996 и 1998 годом составил 4,5%[346]) и плодах «информационной революции». Но надо заметить, что, несмотря на возросшую производительность труда, «Средний американский рабочий, по сути, не видел увеличения реальной заработной платы с 1979 года и до конца века»[347].

Тем не менее такой приоритет, отдаваемый исключительно верхним этажам экономической пирамиды в ущерб средним, таил в себе потенциал будущих нестабильности и опасностей. Уже в середине 1990-х годов проницательные наблюдатели забеспокоились о «бразилизации» США, то есть о превращении их в олигархическое общество, где расы разделены постоянными классовыми границами, где белая олигархия правит расово смешанным обществом, натравливая рабочих разных рас друг на друга, «разделяя и властвуя». Историк Майкл Линд, переставший быть в 1990-е годы неоконсерватором, так писал в книге «Следующая американская нация»:

В отсутствие постоянного давления снизу или тревоги о статусе США в международных делах у белого надкласса нет стимула бороться с «бразилизацией» Соединенных Штатов. Прежде всего любая серьезная попытка сократить расовую сепарацию по классу неизбежно приведет к более высоким налогам для зажиточных – не только для богачей, но и для политически влиятельного верхнего среднего класса. Более того, господство белого надкласса в американской политике усиливается благодаря появляющейся динамике поляризованного общества. В более однородном сообществе все более возрастающая концентрация и власти в руках верхушки может породить популистскую реакцию со стороны большинства. Но в обществе наподобие современной Америки, где небольшая, однородная олигархия противостоит этнически разнородному населению, которое объединено общей национальной культурой, но разделено по расовым линиям, положение малочисленной элиты может быть очень прочным. Потому что обиды, вызываемые ухудшением экономического положения, скорее всего, будут выражаться во враждебности между группами на нижних ступенях общественной лестницы, а не восстаниями против верхушки. Во время лос-анджелесского бунта черные, испаноязычные и белые бунтовщики ударили по корейским лавочникам, а не пошли маршем на Беверли-Хиллз[348].

Джон Грей, бывший сторонник Маргарет Тэтчер, писал о социальных последствиях политики «нарушенных обещаний»: «Америка [1990-х годов] больше не является буржуазным обществом. Она стала расколотым обществом, в котором охваченное тревогой большинство зажато между подклассом, не имеющим надежды, и надклассом, отрицающим всякие гражданские обязательства. В современных США политическая экономия свободного рынка и моральная экономика буржуазной цивилизации разошлись – вероятнее всего, навсегда»[349]. Характерным отказом от всяких гражданских обязательств являлось то, что американские богачи стали все чаще и чаще замыкаться в своих «огороженных сообществах» и теперь на их жизнь никак не влиял упадок американских городов, начавшийся еще в 1980-е годы. Их дети учились в частных школах, которые были свободны от противоречий, терзавших государственные школы; их доходы не только не страдали от переноса производств в Мексику и Китай, но прямо от них зависели; их защищали частные охранные предприятия; за их детьми присматривали нянечки из латиноамериканских стран. Эта самоизоляция доходила, между прочим, до кампаний в пользу замены системы государственных шоссе между штатами платными дорогами – в этом отношении в «Следующей американской нации» Майкла Линда приводились довольно впечатляющие примеры такой самоизоляции. Эдвард Люттвак, чиновник администрации Рейгана, предупреждал, что к 2020 году США могут стать страной третьего мира[350].

Американская экономика также является все более расколотой экономикой, в которой верхний 1% быстро становится гораздо богаче, верхние 20% в целом тоже увеличивают свою долю, а оставшиеся 80% американцев поглощают [негативные эффекты] медленный рост, и более того, значительная их часть действительно беднеет. США остаются страной Первого мира – и самой богатой из них – но заметное большинство американцев, пользуясь жаргоном брокеров, идет «на юг». Для них третьемиризация проявляется в новом американском феномене: сын не может купить себе дом, как когда-то купил его отец, когда возмужает в труде, и также, в отличие от отца, не может себе позволить его отпуска и досуг, потому что вынужден работать больше часов, чтобы скомпенсировать падение зарплат[351].

До поры до времени, пока США были защищены от иностранной конкуренции в высокотехнологических секторах экономики низкой производительностью в странах-конкурентах, это работало если и не хорошо, то, по крайней мере, приемлемо. Впервые за долгие годы у США появился профицит бюджета. Товары, как производимые в США, так и импортированные, стали лучше качеством, так что потребители на всех этажах социальной лестницы могли толстеть и радоваться. В проигравших оказывались совсем другие люди, не те, что определяли американскую политику.

Экономист Дэвид Отор и несколько его соавторов показали, что «китайский шок» – поток китайского импорта на американский рынок после допуска Китая в ВТО – нанес больший ущерб американским рабочим местам в сфере промышленности, чем было принято считать раньше, он уничтожил от 2 миллионов до 2,4 миллиона рабочих мест в промышленности и связанных с ней отраслях между 1999 и 2011 годами и внес вклад в «провисание рабочих мест» в США в те годы. Исследование 2013 года, проведенное Майклом В.Л. Элсби, Бартом Хобиджном и Эйзегаль Сахин, завершается выводом, что «…увеличение доли импорта американских фирм может составлять 3,3 процентных пункта от 3,9 процентных пункта снижения американских зарплат за последнюю четверть века»[352].

Но то, что в Америке приняло форму постепенного ухудшения социального и политического положения рабочих, за ее пределами стало подлинной катастрофой для большинства развивающихся стран. 1990-е годы были отмечены чередой финансовых кризисов – Мексиканский 1994 года, явно показавший, что НАФТА выгодна «не только лишь всем» в самой Мексике, обездоливший миллионы мексиканских крестьян и отправивший их в трудовую миграцию в США; Восточноазиатский финансовый кризис 1997 года; дефолт в России в 1998 году. Как на дрожжах рос «капитализм катастроф». За исключением Восточной Азии и в особенности КНР

…в большинстве стран бедного мира – здесь мы имеем в виду Латинскую Америку, Южную Азию, Ближний Восток и субсахарскую Африку – экономики шли по внушающему тревогу пути: они одновременно испытывали и деаграризацию, и деиндустриализцию, в особенности после 1980 года. Результатом стало то, что индустриализация, развитие и масштабный рост доходов стран Восточной Азии статистически «компенсировал» стагнацию почти везде[353].

Постепенно политика всех стран подстраивалась под американские шаблоны, причем шаблоны, возникшие по результатам «революции гражданских прав» и турбокапитализма. По всей Европе торжествовал технократический неолиберализм, опорой которого была олигархия менеджеров с высшим образованием. Именно этот слой господствовал и господствует в правительствах, корпоративных Советах директоров, университетах, фондах и СМИ. Неолиберализм является синтезом экономического либерализма свободного рынка и культурного либерализма богемы/университетов – иными словами, переносом в мир идеологии и политики Демократической партии США после «революции гражданских прав». Его политическим идеалом являлось и является «технократическое» и антидемократическое правительство, которое не давало бы национальному большинству влиять на экономическую, культурную и политическую жизнь государства; так сказать, «кабинет банкиров» вместо «кабинета баронов». Опорой же таких партий становятся, так же как и в США, студенты университетов, высшая часть среднего класса, те, кого называют «специалистами и профессионалами». И, подобно тому как они следуют за США во внутренней политике, они следуют за ними и во внешней. В этом отношении очень показательна эволюция Партии зеленых (Grünen) в Германии. Ее деятельность началась в 1980-х годов с борьбы против размещения американских ракет в Германии. Но уже в конце 1990-х годов ее руководители призывали Германию как можно более активно участвовать в конфликте на европейской земле в качестве союзников Америки – в войне против Сербии. Вот что говорил министр иностранных дел Йошка Фишер (один из лидеров левых радикалов в Партии зеленых): «Освенцим невозможно ни с чем сравнивать. Но я придерживаюсь двух принципов: больше никакой войны, больше никакого Освенцима, больше никакого геноцида, больше никакого фашизма. Оба принципа для меня неразрывно связаны. Потому-то я вступил в Партию зеленых». (Как видим, даже высшее образование не гарантия того, что человек освоит арифметику, в частности, разницу между «два» и «четыре». Что интересно, карьера Йошки Фишера завершилась, когда выяснилось, что он выдавал сотни тысяч незаконных виз украинским мигрантам. Мы с большим интересом наблюдаем за политической карьерой другого, теперь уже бывшего министра иностранных дел ФРГ от партии Союз 90/Зеленые Анналены Бербок.)

И точно так же, как в США, власть все больше и больше концентрировалась в руках никем не избираемых судей:

В 2004 году Ран Хишль писал: «За прошлые несколько лет мир был свидетелем потрясающего быстрого перехода к тому, что можно назвать юристократией. К конфликтам, затрагивающим спорные политические вопросы, относятся как скорее к важнейшим юридическим вопросам, а не политическим, с сопутствующей презумпцией, что эти споры должны решать национальные верховные суды, а не избираемые парламентарии»[354].

Внешняя политика администрации Клинтона была, однако, гораздо более амбициозной. В наследство от Буша-старшего он получил американоцентричный порядок, в котором США, будучи самой богатой и сильной страной, выполняли роль вышибалы и главаря клуба богатых стран. По сути, в рамках однополярного момента задача США заключалась в том, чтобы сохранять эту систему как можно дольше, будучи самой консервативной (если не реакционной) державой мира. Но Клинтон и его советник по национальной безопасности Энтони Лейк революционизировали американскую внешнюю политику. Осенью 1993 года Клинтон попросил Лейка изложить в сжатом виде его, Клинтона, мысли по внешней политике США. Затем, 21 сентября 1993 года, Лейк произнес речь, которая больше всего напоминала доктрину национальной безопасности. Она была озаглавлена «От сдерживания к расширению». Клинтон, выступая неделей позже в ООН, воспроизвел ее основные тезисы. В чем заключался ее смысл? В том, что США одновременно и руководят (соответственно, американское военное присутствие за пределами национальных границ является «частью необходимой цены обеспечения безопасности и руководства в мире»[355]) международным порядком, и революционизируют (или, если угодно, подрывают) его:

Демократия и рыночная экономика всегда были подрывными идеями для тех, кто правит без согласия. Эти идеи остаются подрывными и сейчас. […] Эта динамика лежит в фундаменте самого важного прозрения Вудро Вильсона: хотя его морализм иногда ослаблял его тезис, он понимал, что наша собственная безопасность зависит от характера иностранных режимов. Более того, большинство президентов после него, как демократов, так и республиканцев, понимало, что мы должны распространять демократию и рыночную экономику по миру – потому что они защищают наши интересы и безопасность; и потому, что они отражают ценности, являющиеся и американскими, и вселенскими[356].

Новым идеологическим врагом была названы «централизованная власть» и, шире, национализм: «Централизованная власть защищает себя. В ее распоряжении не только орудия государственной мощи, наподобие вооруженных сил, тюрем для политзаключенных и пыток, но она также использует нетолерантные энергии расизма, этнических предрассудков, религиозных преследований, ксенофобии и ирредентизма»[357]. В самих США борьба с такими «нетолерантными энергиями» оказалась замечательным предлогом для того, чтобы сконцентрировать власть и собственность в руках американского государства и высшего класса соответственно; чтобы разорвать неписаный социальный договор с «белым рабочим классом», действовавший после Второй мировой войны. Почему бы тогда не расширить ее на весь мир?

Здесь уместно сделать небольшой шаг в сторону и вспомнить слова Кристофера Лэша, сказанные им о Вильсоне:

Проблема Вильсона была не в том, что он отправился в крестовый поход ради высоких идеалов и игнорировал американские интересы. Проблема в том, что, как и большинству государственных деятелей, ему было так легко бессознательно переводить интерес собственного сообщества на язык высокого идеализма. Самым шокирующим фактом в мечте двадцатого века о мировом порядке и мире, пророком которой стал Вильсон, был не ее утопизм, но что это была односторонняя Утопия, мир, сделанный безопасным не для демократии, но для нас самих[358].

Одним пакетом с обличением национализма шло ультимативное требование к союзникам:

Если крупные рыночные демократии не будут действовать вместе – обновлять международные экономические институты, координировать макроэкономическую политику и заключать тяжелые, но честные сделки по основным правилам открытой торговли – тогда свирепая конкуренция в новой глобальной экономике, в сочетании с завершением нашей общей цели со времен холодной войны, может привести нас к затянувшемуся застою или даже экономической катастрофе[359].

Как отмечает журналист Кристофер Колдуэлл:

Конечно, если рассуждать логически, то если нет границы между домом и заграницей и если США осуществляют «руководство» всем миром, то тогда любая страна не может идти своим путем и при этом не вредить американским интересам. […] В видении Лейка США сочетали военное могущество самой хорошо вооруженной империи в истории человечества с мотивацией андердога, сражающегося, чтобы не допустить «катастрофы» – может, даже сражающегося за собственную жизнь[360].

Это неудивительно, ведь теперь США претендовали на то, чтобы диктовать внутреннюю политику всем странам без исключения, точно так же, как в отдельном государстве центр диктует свою волю провинциям, или, точнее, как американский федеральный центр диктует свою волю отдельным штатам. И эта задача, конечно, была гораздо сложнее, чем любая другая внешнеполитическая задача, когда-либо встававшая перед США, равно как и перед другими имперскими державами. Теперь с точки зрения США не был допустим никакой национализм, даже американский. Все страны, которые являются националистическими, являются «реакционными» (backlash), которые Америка «должна стремиться изолировать дипломатически, экономически, технологически и в военном отношении». Никто со времен Римских пап в зените их могущества не претендовал на то, чтобы держать в руках меч и светский, и духовный. Убрав разницу между внутренней и внешней политикой, и внутри страны и за ее пределами, «миссия по насаждению разнообразия дала им [США] ту роль, которую в холодной войне играл Коминформ – хранилище надежды для многих тех, кто стремился искоренить несправедливости мира сего»[361].

Выше говорилось о разнице между «гегемонией» и «империей». Холодная война заставляла США быть благожелательными гегемонами, хотя бы для своих союзников. Однополярный момент привел к тому, что маска спала. Если говорить о формальном оглашении американских имперских амбиций, то 21 сентября 1993 года является подходящей датой. Тогда США заявили, что между их внутренней и внешней политикой нет особенного различия и что они намерены стереть независимость – политическую и экономическую – других государств, как ластиком стирают слова, написанные карандашом. После этого у всех других государств оставалось лишь два выхода: подчиниться американским требованиям или сопротивляться им.

Крайне символично, что речь о поддержке демократии по-американски в мировом масштабе была произнесена 21 сентября 1993 года. То есть именно в тот день, когда президент Борис Ельцин, «самый прозападный политик в истории России», решил пойти на обострение отношений с парламентом. В конечном счете исполнительная власть победила законодательную – благодаря поддержке вооруженных сил и аппарата национальной безопасности. И разумеется, благодаря полной поддержке со стороны США. Мао Цзэдун сказал однажды, что «винтовка рождает власть». Очевидно, демократию по-американски рождало танковое дуло.

Особенно ярко имперская суть политики США проявилось в русской политике сменяющих друг друга американских администраций. Выше было указано на то, что еще администрация Буша-старшего взяла линию на одновременный допуск стран бывшего Варшавского договора в НАТО с гарантией непринятия в него России. Это дополнялось поощрением жесткой политики относительно русского этнического населения в бывших республиках СССР. Самый яркий пример – одобрение или игнорирование политики апартеида в двух Прибалтийских государствах и позорный институт «неграждан». Клинтон, пользуясь советским жаргоном, «расширил и углубил» политику Буша-старшего. Надо сказать, что более консервативные элементы американской бюрократии относились к перспективе расширения НАТО настороженно. Но Клинтон и в особенности его советник Энтони Лейк преодолели ее скептицизм, используя в качестве дымовой завесы программу «Партнерство во имя мира» и общественные настроения. Как писал историк НАТО Джеймс Голдгейер: «Расширение НАТО появилось в 1994 году в качестве центрального элемента политики администрации президента относительно НАТО не потому, что сторонники “Партнерства во имя мира” поменяли свое мнение, но из-за политической предприимчивости Энтони Лейка и Ричарда Холбрука, двух людей, поженивших стратегию и политику»[362].

Уже в январе 1994 года, с подачи бывшего государственного секретаря Генри Киссинджера, началась кампания за скорейшее принятие восточноевропейских стран в НАТО. Интересна мотивация Киссинджера: с его точки зрения, ситуация середины 1990-х годов аналогична второй половине 1940-х годов, с той лишь разницей, что имеет место угроза со стороны не-коммунистической России:

«Партнерство во имя мира» […] приравнивает жертв советского и российского империализма к его виновникам и дает республикам Средней Азии на границах Афганистана тот же статус, что и Польше, жертве четырех разделов, в которых участвовала Россия, и пути, по которому Россия исторически вторгалась в Европу. […] Министр иностранных дел России неоднократно выдвигал схему российской монополии на поддержание мира в «ближнем зарубежье», неотличимую от попытки восстановить господство Москвы. Своим молчанием и неоднократными призывами к американо-российскому партнерству Соединенные Штаты соглашаются с этими действиями. […] Умеренной российской внешней политике будет препятствовать, а не помогать, если закрывать глаза на повторное появление исторических российских имперских притязаний[363].

При этом позиция самого президента от позиции Киссинджера отличалась разве что отсутствием исторических аналогий: «Клинтон объявил в своем заранее заготовленном заявлении 12 января [1994 года]: “Позвольте мне сказать с абсолютной откровенностью. […] Хотя членство в 'Партнерстве во имя мира' не является членством в НАТО, оно не является вечным залом ожидания. Участие в нем меняет весь диалог с НАТО с вопроса, будет ли НАТО расширяться, на вопрос, когда и как оно будет расширяться”»[364]. Как несложно догадаться, РФ скармливали прямо противоположную версию. Как вспоминал государственный секретарь США того времени Уоррен Кристофер, Борис Ельцин был восхищен программой «Партнерство во имя мира» и считал ее гениальной. Как не без юмора добавил Кристофер: «Оглядываясь назад, ясно, что его энтузиазм был основан на ошибочном предположении, что “Партнерство во имя мира” в итоге не приведет к расширению НАТО»[365]. Уже в сентябре 1994 года заместитель госсекретаря Ричард Холбрук отчитывал генералов, скептично относившихся к расширению НАТО, как мальчишек: «любой, кто оспаривает это [решение] неверен президенту и стране»[366]. На промежуточных выборах 1994 года победила Республиканская партия, призывавшая к как можно более скорому принятию в НАТО восточноевропейских стран – и даже включившая это в свою политическую программу, «Контракт с Америкой». В итоге Клинтон счел, что маскировка больше не нужна, и сделал включение восточноевропейских стран в НАТО частью своей официальной политической программы. В мае 1997 года был подписан «Основополагающий акт Россия – НАТО», а в июле 1997 года на Мадридском саммите НАТО в альянс были приглашены Польша, Венгрия и Чехия. Изоляция РФ в Европе была надежно зафиксирована.

Министр иностранных дел РФ, упомянутый в цитате Киссинджера выше – это Андрей Козырев, человек, придерживавшийся курса на сотрудничество с США во что бы то ни стало. Если он был сочтен представителями дипломатического истеблишмента США недостаточно проамериканским, это означало, что РФ не устраивает США ни в каком виде. Стоит напомнить о состоянии РФ в то время. После распада Советского Союза правительство РФ приняло видение перехода к капиталистической экономике, разработанное шестью иностранными экспертами: Джеффри Сакс (США), Рюдигер Дорнбуш (США), Андерс Ослунд (Швеция), Серхио де ла Куарда (Чили), Марек Домбровски (Польша), Карой Аттила Шоош (Венгрия). На встрече с президентом РФ Борисом Ельциным 13 декабря они изложили ему свое видение перехода РФ на капиталистические рельсы. Затем миссия МВФ в своем заявлении от 21 декабря 1991 года изложила свою программу, которая была принята правительством Ельцина. Наиболее важным было то, что она предусматривала директивное повышение цен на топливо в 6,5 раза. Ельцин, имевший некоторый практический опыт, засомневался, но в итоге подчинился требованиям иностранных экономистов и повысил цену на топливо в 5 раз. Это привело к каскадному эффекту. Сергей Васильев утверждал:

Игнатьев, например, был сторонником того, чтобы цены на энергоносители отпустить. Он говорил, что в реальности динамика денежной массы такова, что нет оснований для сильной инфляции. А если вы вместо либерализации просто в 5–6 раз повышаете цены, то это задает темп инфляции на все остальное. 1 января еще никто не знает, как все будет происходить, и сам факт, что некоторые цены фиксируются на каком-то уровне, задает инфляционные ожидания. Скорее всего, он был прав в этом смысле. Ведь что произошло? Цены сразу выстрелили, а денежная масса оказалась недостаточной, и возникли неплатежи. Собственно говоря, Игнатьев это и имел в виду[367].

Закономерным результатом такой борьбы с «денежным навесом» стала гиперинфляция (в 1992 году она составила 2600%) – гиперинфляция, которая стерла в порошок советский «средний класс» (опору любого прочного демократического строя), крепко ударила по экономике и принесла неслыханные страдания гражданам России.

В 1980-е годы около 30% русских жило в нищете; в 1990-е годы – 70–80%. […] Продолжительность жизни русских упала с 69 лет в 1990 году до 64,5 года в 1994 году; продолжительность жизни мужчин упала с 64 лет до 58. К концу 1990-х годов в России было на 3,7 миллиона детей меньше, чем в 1990 году; и 3,4 миллиона человек трудоспособного возраста умерли преждевременной смертью. Это была демографическая катастрофа в мирное время, от нее Россия не оправилась и по сей день[368].

Параллельно с этим РФ пребывала в тяжелом политическом кризисе, совсем недавно, в сентябре – октябре 1993 года, кроваво разрешилось противостояние исполнительной власти и законодательной и уже пылала гражданской войной Чечня; сама целостность РФ была под вопросом. Стоит напомнить, что, несмотря на то что правительство РФ тогда проводило проамериканскую политику, общественное мнение и Германии, и США было прочно на стороне шайки путчистов[369] и уголовников, именовавшей себя «Чеченской республикой Ичкерия».

В этом отношении РФ было вовсе не до имперских притязаний. Фактически единственное, что держало ее на плаву, – колоссальный атомный арсенал, который в случае ее дальнейшего коллапса стал бы расползаться по миру и, весьма вероятно, использоваться. Как заметил Дерек Либерт на исходе существования СССР: «Классическим признаком величия является то, что его боятся и когда оно [государство] слабо, и когда оно сильно»[370]. Вопрос сокращения атомного арсенала СССР при одновременном недопущении его распространения по миру очень волновал американцев. В этом отношении новым постсоветским государствам американцы не очень доверяли. Как писал Грэм Аллисон в 2004 году в книге «Ядерный терроризм»: «Украина, для которой нелегальная торговля оружием и наркотиками составляет неотъемлемую часть существования»[371].

Однако эта же слабость полностью исключала активное противодействие со стороны РФ. Во многом именно поэтому администрация Клинтона вообще решилась на расширение НАТО – она знала, что РФ не будет в состоянии отреагировать чем-либо более весомым, нежели бессильными протестами. Тем не менее американские дипломаты старой школы протестовали против решения о расширении НАТО. Они разумно указывали, что этот шаг не уменьшит угрозу со стороны России, но, наоборот, ее создаст. В открытом письме, подписанном 50 дипломатами, экспертами по внешней политике и национальной безопасности (в их числе были и Роберт Макнамара, и Эдвард Люттвак, и Сьюзен Эйзенхауэр, и Пол Нитце, и даже Ричард Пайпс), как республиканцами, так и демократами, говорилось, что расширение НАТО станет ошибкой исторических масштабов[372]. Джордж Кеннан, отец концепции сдерживания СССР, оставил такую запись в дневнике за 31 июля 1997 года:

Я проснулся в час ночи, вспомнил этот ответ и понял его как доказательство, что она [Марион Денгофф] не видит ничего ошибочного в недавнем расширении НАТО и в его будущем расширении до русских границ. Это, в свою очередь, стимулировало к дальнейшему пониманию, что я полностью провалил дело эффективного изложения своих взглядов на эту тему, что польская точка зрения восторжествовала в западном мнении и что если я не могу убедить Марион (и собственную жену) в том, что у этого решения будут ужасные, ничем не оправдываемые последствия, то все направление моей деятельности как чиновника и публициста должны считаться дезориентирующими и бесполезными. С этим признанием рушится весь мой взгляд на себя, мой труд и моя жизнь.

Я лежал в постели от часу до пяти ночи, размышляя об этом признании. И когда я спросил себя, что мне следовало сказать Марион и следовало ли что-либо говорить вообще, я мог подумать лишь о следующем прямолинейном заявлении: «Марион, мое сердце просто разбивается из-за того, что сейчас происходит. Я не вижу [в будущем] ничего, кроме новой холодной войны, которая, вероятно, закончится горячей войной, и финала попыток построения работающей демократии в России. Я вижу также трагический, бессмысленный и тотальный конец приемлемых отношений между Россией и прочими европейскими странами»

Но, используя образы Оруэлла, «старомыслы не нутрили ангсоц». Иными словами, то, что с точки зрения традиционной дипломатии было ошибкой, с точки зрения новой, имперской американской дипломатии было достоинством. Будущая линия фронта сдвигалась на Восток; обретались более надежные союзники на Европейском континенте; демонстрировалась сила, которая должна была устрашить и деморализовать соперников и фрондеров; и, наконец, в случае активного противостояния, становилось бы возможным гальванизовать роль США как безоговорочного руководителя и защитника «передовых демократий».

В этом отношении, к слову, принципиально неверна метафора «Веймарской России», распространяемая разного рода ультралиберальными элементами. Почти сразу после заключения Версальского мирного договора Германии помогли сохранить национальное единство, Британия и США сорвали французские планы отсечь Рейнланд от Германии в 1923 году. Ей дали встать на ноги в экономическом отношении (план Дауэса) и вернуться в международное сообщество как равноправному участнику (Локарнское соглашение 1925 года и включение Германии в Лигу Наций). Иными словами, демонтаж пресловутой Версальско-Вашингтонской системы начался едва ли не с момента ее создания. США к России отнеслись иначе, гораздо более жестко. Уже в момент своего создания метафора «Веймарской России» была такой же формулой оправдания агрессии и тотальной войны против России и ее народа, какими были печально известные «Протоколы сионских мудрецов».

Американская политика на европейском направлении дополнялась политикой на тихоокеанском направлении. В 1995–1996 годах произошел Третий Тайваньский кризис, в ходе которого США продемонстрировали, что готовы использовать военную силу, чтобы сохранить Тайвань под контролем Республики Китай – хотя с точки зрения международного права остров является не суверенной страной, но частью КНР. В 1997 году президент Клинтон перевел ядро американских атомных подлодок с базы Кингс-Бей, штат Джорджия, на базу Бангор, штат Вашингтон. Отныне ²/₃ американских атомных подводных лодок были дислоцированы в Тихом океане.

Это одновременное военно-политическое давление и на Россию, и на КНР привело к интересным последствиям. 23 апреля 1997 года в Москве Борис Ельцин и Цзян Цзэминь подписали совместную декларацию о многополярном мире. В 1-м пункте этой декларации говорилось:

Стороны считают, что в конце XX века в международных отношениях произошли глубокие перемены. Закончилась холодная война. Исчезла биполярная система. Ускоренно развивается позитивная тенденция формирования многополярного мира, меняются взаимоотношения между крупными государствами, в том числе между бывшими противниками в холодной войне. […] Все большее число стран приходит к общему пониманию того, что необходимы взаимное уважение, равенство и взаимная выгода, а не гегемонизм и силовая политика, диалог и сотрудничество, а не конфронтация и конфликты[373].

То, что называлось «многополярным миром», можно было назвать и проще, и точнее «балансом сил». Или даже «балансом угрозы». Как написал Стивен Уолт на ближневосточном примере в монографии «Истоки альянсов»:

…балансирование гораздо более распространено, чем «запрыгивание в вагон». Но в отличие от теоретиков традиционного баланса сил я утверждаю, что государства становятся союзниками в деле балансирования против угроз, а не против одной лишь силы. Хотя расклад сил является очень важным фактором, на уровень угрозы влияют географическая близость, наступательные возможности и воспринимаемые намерения. Поэтому я предлагаю теорию баланса угроз как лучшую альтернативу теории баланса сил[374].

Это была модернизация старого британского принципа о недопущении чрезмерного усиления какой-либо одной военной державы. И именно баланс угроз мотивировал сближение КНР и РФ. Как только Пекину и Москве было наглядно продемонстрировано, что у США есть сочетание намерений и возможностей по ущемлению интересов и РФ, и КНР, сближение их стало неизбежным. Это отличало ситуацию от периода холодной войны, где США, несмотря на то что превосходили СССР по силам, не воспринимались как основной источник угрозы за пределами СССР и его союзников.

Но пока что это было далеко от прочного союза. Это была именно декларация – озвучивание своих желаний и несогласия с Американской империей. Пока еще у всех трех держав сохранялась определенная свобода маневра. И слишком пока что был велик отрыв США от своих соперников, чтобы их противники могли немедленно приступать к энергичным действиям.

Именно поэтому у США оставалась значительная свобода рук, которой они не преминули воспользоваться, решив сделать из наказания непокорной Сербии пример устрашения для будущих смутьянов.

В этом отношении характерно сопоставить «соглашение в Рамбуйе» в феврале и марте 1999 году и австрийский ультиматум Сербии в 1914 году. Историк Кристофер Кларк, к примеру, утверждает, что второй ультиматум, традиционно считающийся образцом диктата и наглого шантажа независимого государства, на деле гораздо мягче «соглашения в Рамбуйе» (в «Сомнамбулах»). В конечном счете, чтобы иметь хоть какой-то предлог для начала боевых действий, США использовали так называемую Резню в Рачаке. Краткое содержание: в 1999 году сербов обвинили в убийстве 45 мирных жителей (албанцев) в косовском селе Рачак. Сербы заявляли, что убитые были членами Армии освобождения Косова (АОК) и убиты они были в бою. Сербы были согласны на международное расследование, но лишь с тем условием, что следователями должны быть граждане нейтральных стран, а не блока НАТО. Разумеется, это было проигнорировано, и дело стало поводом начала бомбардировок Сербии. Внезапный поворот сюжета: в 2006 году Международный трибунал по бывшей Югославии исключил Рачак из списка рассматриваемых преступлений[375].

Война против Сербии, начавшаяся 24 марта 1999 года, поначалу замышлялась как короткая карательная акция, осуществляемая исключительно с воздуха. НАТО закладывалось поначалу на трехдневные бомбардировки[376]. «Что-то пошло не так» – и 3 дня бомбардировок превратились в 78. Как отмечал историк пропаганды Филип Тейлор: «Югославская армия не побежала. Крайне профессионально используя камуфляж и искусство обмана, она маневрировала с примечательным мастерством, избегая разрушительной мощи воздушной кампании НАТО»[377]. Поначалу проблему хотели решить интенсификацией бомбардировок. Самолеты США и стран НАТО стали бомбить объекты инфраструктуры. Это нанесло большой ущерб сербам, но не сломило их готовности к сопротивлению. Становилось все яснее и яснее, что для того, чтобы выбить из Косова сербскую армию, нужна наземная операция. Ее исход был, в общем, предрешен, однако Клинтон не испытывал особенного желания рисковать рейтингами – а таковые упали бы в случае потерь, как это уже было в случае с короткой и неудачной интервенцией в Сомали. Кроме того, учитывая богатые традиции партизанской войны на Балканах, не было особенной уверенности, что разгром сербских регулярных войск приведет к завершению боевых действий.

И в этом отношении черной страницей в истории русской дипломатии навсегда останется то, что РФ способствовала тому, что Сербия в итоге приняла американские требования. Отправленный с дипломатической миссией Виктор Черномырдин вместо того, чтобы сказать «давайте просто воевать» сообщил Слободану Милошевичу, что НАТО готово воевать на земле и что РФ не будет поддерживать Сербию. Во многом благодаря неоценимой помощи дипломатов РФ «Клинтону не пришлось отдавать приказа [о наземной операции]»[378]. Война против Сербии продемонстрировала, что такое мир по-американски.

США и НАТО нарушили фундаментальный принцип международного права, вмешавшись во внутренние дела другого государства […], которое не напало на них или на любую другую страну. […] Также и международное сообщество в целом не санкционировало через ООН войну. НАТО, организация региональной безопасности, куда не входит большинство стран мира (а также несколько европейских стран, включая Россию), просто само выписало себе разрешение на нападение на Югославию[379].

И уж разумеется, что война, начатая под соусом прекращения этнических чисток, завершилась этнической чисткой, на этот раз косовских сербов. Как было сказано в романе замечательного английского автора Г.К. Честертона «Перелетный кабак»: «Сегодня я видел то, что хуже смерти. Это называют миром». Сербия стала первой страной, попавшей под плеть доктрины «От сдерживания к расширению», но, к сожалению, не последней.

Нападение на Сербию стало для России тем же, чем «прыжок Пантеры» в 1911 году стал для свободной Европы: набатом в ночи, который вывел добычу Америки (в случае России) и Германии (в случае свободной Европы) из гипнотического транса до того, как ее сожрали. И в 1999 году, как и в 1911-м, еще было время, чтобы сопротивляться более или менее эффективно.

Однако война в Югославии в идеологическом отношении поставила США в довольно затруднительное положение. Они одновременно придерживались в ходе ее и принципа «права наций на самоопределение», и «сохранения территориальной целостности». США поддержали право немецкого народа на воссоединение в 1989 году и право албанцев-косоваров на самоопределение в 1999 году. Америка в дуэте с ФРГ поддержала разделение Чехословакии на Чехию и Словакию, несмотря на то что большинство и чехов, и словаков выступало против полной ликвидации страны[380]. Но одновременно с этим они поддержали территориальную целостность Боснии в ее старых, социалистических границах и сделали безусловное сохранение границ бывших советских республик важнейшим пунктом своей восточной политики. В чем, собственно, проблема? В том, что не существовало ни единого идеологического или легального принципа, позволяющего бы одновременно защищать столь разные политики. Кроме одного: права силы. Однако право силы – вещь, конечно, хорошая, но лишь до тех пор, пока эта сила есть, пока держава, придерживающаяся такого принципа, не имеет перед собой сопоставимого по силе противника или коалицию противников. Как сказала в «Новой надежде» принцесса Лея, «чем сильнее вы сожмете кулак, Таркин, тем больше звездных систем проскользнет сквозь пальцы». Отрубив от Сербии Косово и разместив там свою вторую по величине базу в Европе (Кэмп-Бондстил), США создали прецедент, которым могли воспользоваться (и в итоге воспользовались) другие сильные державы в своих регионах.

На чем же зиждилась американская уверенность и самоуверенность? Относительно России в том, что события 1980–1990-х годов нанесли ей смертельный удар, от которого она уже никогда не оправится. По той же причине Российской Федерации не оказывалась крупная финансовая помощь ни Соединенными Штатами, ни их союзниками. Джеймс Голдгейер и Майкл Макфол (тот самый, что станет послом США в России) писали:

Вторым крупнейшим просчетом Гайдара была переоценка западной поддержки его экономических реформ. Его просчет понятен. Когда Гайдар был во власти, США и их союзники много обещали, но мало что из этого реализовали. Джордж Буш-старший и его администрация не спешили поддержать Ельцина, Гайдара и тех, кто был ответственен за начало экономических реформ в России. […] Больше всего потрясает, что с Гайдаром не вели никаких серьезных консультаций до того, как он узнал об американском плане помощи. В пылу избирательной кампании 1992 года и президент Буш-старший, и кандидат в президенты Билл Клинтон обещали дать миллиарды – 24 миллиарда, такая сумма называлась Бушем-старшим. Но в действительности была отправлена лишь небольшая часть этой помощи и с опозданием[381].

Небольшая деталь – о предполагаемом займе России (который так и не материализовался) президент Буш-старший сообщил… 1 апреля, в День дурака. Люттвак сожалел в «Турбо-капитализме»:

В 1998 году теперь уже богатая Западная Европа отреагировала на распростертые перед ней в просторы посткоммунистические страны Восточной Европы, Россию и Центральную Азию тем, что глядела строго внутрь себя, навязав политику крайней монетарной суровости, которая исключала всякую дальнозоркую великодушность, не говоря уже о чем угодно, что хоть отдаленно напоминало бы план Маршалла.

Когда экономики Западной Европы стагнировали из-за хронической недостаточности спроса, когда русским не хватало всего, кроме ядерных ракет, от медицинских приборов в больницах до батарей центрального отопления, когда множество восточноевропейцев было в столь же плохом состоянии, что и русские, великодушное печатание миллионов евро и отправка их на восток незамедлительно вернулись бы в Западную Европу миллионами рабочих мест, что вновь запустило бы процессы инвестиций и роста, вдохнуло бы светлые надежды в удрученную молодежь – и, несомненно, некоторое увеличение инфляции. […] В действительности, конечно, всякая реальная помощь со стороны европейцев была исключена[382].

Но это не было отклонением от плана. Это и был план, с тех пор как еще Буш-старший блокировал помощь Горбачеву.

Относительно Китая американцы надеялись на то, что экономическое взаимодействие рано или поздно разъест китайский политический строй. Как говорил президент Клинтон:

Вступив в ВТО, Китай не просто согласится импортировать больше наших товаров; он соглашается импортировать одну из наиболее заветных ценностей демократии: экономическую свободу. Чем больше Китай либерализует свою экономику, тем более полно он высвободит потенциал своего народа – его инициативу, его воображение, его примечательную предприимчивость. А когда личности получают власть не просто мечтать, но воплощать свои мечты в жизнь, они потребуют более значительной роли для себя. […] Рано или поздно, [правительство КНР] обнаружит, что джинна свободы не загнать обратно в бутылку. Как когда-то сказал судья Эрл Уоррен, «свобода – самая заразная сила в мире»[383].

Кроме того, относительно КНР американцы считали, что время работает на них. Они не верили в возможность долгого, постоянного и высокого экономического роста при нелиберальном режиме. В определенный момент, как когда-то до них англичане, американцы поверили в евангелие свободной торговли. Поэтому считали для себя возможным идти на те или иные тактические уступки КНР. В частности, пытаясь изолировать РФ. Збигнев Бжезинский в «Великой шахматной доске» (1997 год) писал следующее:

Потенциально самым опасным сценарием развития событий может быть создание «антигегемонистской» коалиции с участием Китая, России и, возможно, Ирана, которых будет объединять не идеология, а взаимодополняющие обиды. […] Чтобы предотвратить создание этого блока, как бы маловероятно это ни выглядело, США потребуется проявить геостратегическое мастерство одновременно на западной, восточной и южной границах Евразии.

И естественным делом было изолировать слабейшего члена этой коалиции. Это не было пустыми словами. Администрация Уильяма Клинтона во время второго срока Клинтона приняла ряд шагов, направленных на уступки КНР. Так, американское государство спустило на тормозах историю с масштабной передачей Китаю ракетных технологий с ведома важных для администрации Клинтона фигур (в частности, через Бернарда Шварца, главного фандрейзера Демократической партии, были переданы ряд патентов в сфере ракето–, спутникостроения и мобильной связи). Американское государство, как уже говорилось выше, всеми силами лоббировало принятие КНР во Всемирную торговую организацию.

Параллельно с этим увеличивалось давление на Россию. Официальное принятие стран Восточной Европы в НАТО – 1997–1999 годы. Раскручивание «дела Bank of New York» и формирование нарратива о том, что Российская Федерация управляется преступными группировками – 1999 год. Удары по Сербии, считавшаяся страной, сочувствующей России, – 1999 год (вопреки возражениям Российской Федерации); тогда же информационную поддержку вновь получили чеченские гангстеры и исламисты (в ходе Второй Чеченской войны). Как заметил Уильям Клинтон в своей речи от 7 декабря 1999 года: «Россия заплатит тяжелую цену за эти действия с каждым днем, погружаясь все глубже и глубже в трясину, которая усилит силы экстремизма и ослабит ее положение в мире». Ему поддакивал генеральный секретарь НАТО Джордж Робертсон: «Этот конфликт не является просто собственностью России, […] его последствия распространяются далеко за пределами ее границ».

Фактически американская стратегия заключалась в том, чтобы тактическими уступками КНР отсечь ее от союза с РФ. В случае же полного демонтажа РФ, согласно Закону о порабощенных нациях, русский атомный арсенал тем или иным образом ликвидировался бы. Америка как бы возвращалась в 1950-е годы, когда имела неоспоримое преимущество по атомным вооружениям над всеми прочими государствами. Раздробление России также завершало бы окружение Китая государствами, которые в военном и политическом отношении ориентировались бы на США, и тем самым делало бы невозможным для Китая спасение от возможной американской морской блокады.

Однако в эти планы жизнь внесла коррективы. Сперва Республиканская партия, чей кандидат, Джордж Буш-младший, стал президентом США в 2000 году, хотела сконцентрировать свои усилия в первую очередь на КНР. А затем случились теракты 11 сентября 2001 года, когда поставили всю американскую стратегию с ног на голову на более чем десятилетие.

Сперва скажем о первой теме. Уступки администрации Клинтона КНР ради раскола потенциальной антиамериканской коалиции были восприняты республиканцами плохо. Уже в 1999 году парламентский комитет Кокса начал раздувать тему якобы чрезвычайно успешного китайского шпионажа в США, причем утверждалось, что достигнутые китайцами результаты таковы, что они в самом скором времени сравняются с США по атомному потенциалу. Буш-младший неоднократно аттестовал Китай «стратегическим конкурентом» и в ходе предвыборной кампании призывал к более жесткой политике. Кондолиза Райс считала необходимым усиливать Индию как стратегический противовес Китаю и более энергично поддерживать Республику Китай (на Тайване). Журнал Time отметил, что в первые недели своего пребывания на посту Буш-младший и его команда «поливают Китай кислотой»[384].

Не менее важным было то, что администрация Буша-младшего была намерена твердо дестабилизировать атомный баланс через программу строительства противоракетной обороны (ПРО). С самого начала администрация Буша-младшего четко и недвусмысленно сигнализировала о своем недовольстве этим договором – и в итоге вышла из него в 2002 году. Как отметил Чарльз Краутхаммер за полгода до терактов 11 сентября:

Наконец, убедившись в американской серьезности, русские немедленно смирились. После всего одного месяца Буша Москва выдвинула собственный план ПРО. […] Русские, как до них Советы, отреагировали на американскую твердость. Столкнувшись с реальностью, они подладились под нее. Кто определяет реальность? Вот в чем различие между прошлой администрацией и нынешней. Клинтон позволял русской оппозиции определять реальность. Буш, как и Рейган, понимает, что США, конечно, могут сами переделывать и творить реальность[385].

Собственно, здесь прямым текстом было указано, если кто в РФ этого не понял за период 1992–2001 годов, что никакое количество уступок не впечатлит США. Стоит заметить, что протесты против выхода из договора ПРО не были ограничены одной лишь РФ. 18 июля 2000 года РФ и КНР выпустили совместную декларацию, в которой осуждали намерение США выйти из договора ПРО.

Под такую американскую политику подводилось и философское основание:

С точки зрения либеральных интернационалистов США всего лишь одна страна из многих – более сильная, да, но которая все же должна приспосабливаться под волю и нужды «международного сообщества» […] Это глупость. Америка – не просто международный гражданин. Она господствующая держава мира, более господствующая, чем любая другая со времен Рима. Поэтому Америка находится в том положении, чтобы переопределять нормы, изменять ожидания и создавать новые реальности. Как? Непримиримыми и несокрушимыми демонстрациями воли[386].

Как резюмирует Анатоль Ливен:

Если бы не случилось 11 сентября, многие чиновники и журналисты, с тех пор использовавшие террористические атаки как аргумент в пользу радикального унилатерализма в американской политике, направили бы свою энергию на возбуждение максимально возможной враждебности американской публики к России и Китаю и фабрикацию кризисов в отношениях с этими государствами. […] «Текущие угрозы», сборник эссе видных неоконсерваторов и других правых сторонников жесткой линии под редакцией Роберта Кагана[387] и Уильяма Кристола, изданный в 2000 году, показывает, какую политику могла выработать администрация Буша-младшего, не вмешайся теракты 11 сентября[388].

Вот какую рецензию на него написал ветеран британской дипломатической службы Джонатан Кларк:

Конвенционные элементы национального интереса подвергаются нападкам как навязывающие жесткие, нежелательные ограничения на имеющиеся в распоряжении США варианты действий. […] Авторы будто нарочно ищут горячие точки (Тайваньский пролив, Северная Корея, Ирак) и тянутся к канистре с бензином. […] Едва ли будет преувеличением сказать, что если все перечисленные в книге рекомендации воплотят в жизнь одновременно, то США рискуют в одиночку вести войну, по меньшей мере, на пяти фронтах, и одновременно при этом упрашивать Израиль отказаться от мирного процесса в пользу новой тотальной конфронтации с палестинцами. Было бы большой ошибкой сбросить со счетов эту книгу как труд диванных воинов из университетов. В ее фундаменте лежит крепко сколоченная философия, создающая модель действия. Эти политические рекомендации могут быть неудобны дипломатическому мейнстриму, но они представляют собой серьезный вызов конвенционным нормам ведения дел между государствами. Явно отвергаются представления о «нормальности» и «стратегической паузе» как недостойные такого великого государства, как Соединенные Штаты Америки, они подходят только тем народам, которые Киплинг описал как «…варварских племен сыны».

Центральный тезис книги является и негативным, и позитивным. Во-первых, в ней отвергается представление, что в американских внешнеполитических расчетах прагматизм должен преобладать над идеологией. Вместо этого авторы недвусмысленно и с энтузиазмом сажают на трон как господствующую черту американской внешней политики идеологию, определяемую как «набор универсальных принципов, вытекающих из естественных прав, провозглашенных в Декларации независимости». Это, в свою очередь, ведет к позитивному действию. Авторы утверждают, что американская моральная исключительность должна быть не просто общим источником вдохновения (в духе Джона Куинси Адамса), но она должна активно утверждаться, чтобы «распространять цивилизацию и улучшать состояние мира» – например, поощряя «смену режима» в государствах типа Китая, что не отвечают американским стандартам[389].

Фактически в конце 1990-х – начале 2000-х годов была готова сцена для новой мировой войны. У США были для этого возможности, стратегия и, как видим по приведенным выше цитатам, идеология. А затем случились теракты 11 сентября. Шок и чрезмерно бурная реакция государственного аппарата привели к тому, что на протяжении более чем десятилетия американская внешняя политика и стратегия были прикованы к Ближнему Востоку. Ради ведения там активной военной политики США пошли на очень серьезные политические, пропагандистские и денежные издержки. Более того, они потратили там самый ценный ресурс, имеющийся в распоряжении любого государства, – время. Самое худшее в том, что США, пойдя на эти ближневосточные войны, их еще и проиграли. То, что началось как вышибание из игры слабейших членов «оси зла», стало кровавым болотом.

Вторая война в Ираке в отличие от первой стала примером того, как не надо делать. Поводом для первой войны в Ираке стал вполне реальный захват иракцами независимого государства (Кувейта). Поводом для второй стали сфабрикованные «доказательства» наличия у Ирака атомного и бактериологического оружия (которое в итоге так и не нашли) и столь же фальшивые «доказательства» сотрудничества Саддама Хуссейна и «Аль-Каиды»[390] (запрещенной в РФ организации). Буш-старший перед началом войны заручился полной поддержкой союзников и даже бывших врагов (типа СССР), и война была санкционирована ООН. Буш-младший перед началом войны рассорился даже с западноевропейскими союзниками, и в итоге против второй войны в Ираке выступило три постоянных члена Совета Безопасности из пяти (Франция, КНР, РФ). Эта же ссора дала толчок экономической кооперации между странами Западной Европы и РФ.

Таким образом, США окончательно пустили по ветру представление о себе как о «мировом полицейском». Вместо ареста «злоумышленника» согласно ордеру суда – произвольная силовая акция, вопреки ООН и пресловутому «международному праву»[391]. Вместо доказательств – примитивные фальшивки. Оказалось, причем в мейнстримных СМИ, что в лучшем случае США действуют как мировой вигилянт (то есть частное лицо, борющееся с преступностью по своему усмотрению, без санкции государственных органов), а в худшем – как мировой гангстер во главе своей банды (то есть, простите, «коалиции добровольцев» в лице Британии, Польши и, к слову сказать, Украины). Ярких красок образу США добавили разоблачения о пытках в Гуантанамо и Абу-Грейб, а также разоблачения о наличии тайных тюрем ЦРУ в Восточной Европе. Они подействовали даже на американофильские элементы. Например, английский проамериканский поп-историк Нил Фергюссон публично, перед аудиторией из американских военных объяснял пытки в Абу-Грейб таким образом: «Ведя себя так, как они вели, эти солдаты и военные полицейские [в Абу-Грейб] в основном обращались со своими узниками так, как в американских вооруженных силах рутинно обращаются с новыми рекрутами»[392].

Однако не стоит воспринимать инциденты, перечисленные выше – от мнимых зверств, приписываемых противнику, до выдумки несуществующих атомных бомб, – как создаваемые от случая к случаю предлоги для оправдания войны. С точки зрения имперской политики крайне важно предоставить свои войны не как войны – то есть взаимодействия равных по статусу независимых государств – но как наказание «нарушителя мира и порядка», своего рода полицейскую операцию. Как пишет немецкий ученый Герфрид Мюнклер:

Имперские войны […] считаются формой выступления против нарушителей законов. Идея справедливой войны опирается на асимметрию в правовых основах. Эта мысль красной нитью проходит через всю историю ведения войн империями: она поддерживалась в Испании учеными саламанкской школы, но прежде всего Томмазо Кампанеллой, а затем вновь использовалась интеллектуалами в партийных кругах Британской мировой империи, в идеологии Советского Союза и, наконец, неоконсерваторами в США[393].

Из этого вырастает так называемый порядок, основанный на правилах. Иными словами, само наличие этих вечно меняющихся и никому (кроме американского президента) неизвестных правил необходимо для того, чтобы обвинить любую неугодную США страну в их нарушении. Эта практика расцвела пышным цветом, и США начиная с 1999 года стараются изобразить каждого своего военного противника именно уголовным преступником. Зачем? Чтобы исключить всякое фундаментальное равенство между воюющими сторонами и разрешить себе использование всех мыслимых средств. Поэтому сербы – в рамках вселенной американской пропаганды – устраивали геноцид албанцам; Саддам Хуссейн переместил лаборатории «Аль-Каиды» (запрещенная в РФ организация) в Ирак; ливийский диктатор Каддафи раздавал виагру своим солдатам, чтобы они насиловали его политических противников; сирийский президент Башар Асад использовал химическое оружие против религиозных борцов за демократию и т. д., и т. п. Примерно так же поступал Рим после победы во Второй Пунической войне, когда стремился изобразить всякого своего врага в первую очередь нарушителем закона.

Когда Ирак был оккупирован, оказалось, что теперь перед США возникла сложная проблема. Как создать устойчивое проамериканское государство? Этот вопрос мучил американцев со времен Вьетнамской войны. Теперь, казалось, благодаря неоконсерваторам ответ был найден: как можно сильнее либерализовав экономику Ирака и вычистив из государственного управления всех, кто хоть как-то был связан с прошлым режимом, вплоть до уровня мельчайших чиновников (дебаасизация). В самом деле: ведь устройство США и так идеально, зачем в нем что-то менять? Зато вот иностранные общества являются «неправильными», и их надо переделать по американскому шаблону. На это накладывались идейно крепкие речекряки и совершенно фантастическое представление о мире за пределами американских границ.

Сенатор Джон Маккейн говорил в 2003 году: «Нет истории жестоких схваток между суннитами и шиитами, так что, я думаю, они, вероятно, смогут ужиться». Консервативный комментатор Уильям Кристол говорил: «В большинстве арабских стран живут и сунниты, и шииты, и в большинстве своем они прекрасно живут вместе». Выступая перед комитетом Палаты Представителей по бюджету, тогдашний заместитель министра обороны Пол Вулфовиц заметил, что в сравнении с Балканами «в Ираке не было сведений о борьбе разных этнических ополчений… Там живут арабы, 23 миллиона самых образованных людей в арабском мире, которые будут приветствовать нас как освободителей».

Хуже того, творцы американской политики верили в то, что демократизация является решением проблемы напряженности между шиитами и суннитами. Профессор Гарварда Ной Фельдман, один из главных авторов новой иракской конституции, был уверен, что демократический процесс объединит суннитов и шиитов: «…можно с уверенностью предсказать, что обычная политика возымеет свое действие, и шииты разделятся на множество партий, которые, в свою очередь, будут искать в суннитах партнеров для создания парламентского большинства»[394].

В этом отношении еще никто не снял более точной картины американского образа действий – как в Ираке, так и в «расовой политике» внутри своей страны, – чем Ларс фон Триер в художественном фильме «Мандерлей».

Результатом стало не создание процветающей либеральной проамериканской демократии или хотя бы стабильной проамериканской диктатуры, а экономический хаос, религиозно-политическая радикализация и, что не менее важно, постепенное усиление в Ираке влияния Ирана. Одним из факторов, который удержал Буша-старшего от полного уничтожения правительства Саддама Хуссейна, было то, что иракская диктатура сдерживала революционный шиитский Иран. Теперь этот фактор был убран с доски и, с учетом того, что в Ираке было шиитское большинство (около 60% населения), возможности Ирана по расширению своего влияния в Месопотамии резко увеличились. В свою очередь, утверждение шиитов у власти после разгрома Ирака в 2003 году привело к репрессиям против суннитов, ранее находившихся у власти, и к радикализации суннитского населения. А это привело к тому, что США пришлось вести антипартизанскую войну – и с шиитами (организациями наподобие «Армии Махди»), и с суннитами. В итоге в 2011 году США с облегчением вывели войска из Ирака. Было потрачено около 1 триллиона долларов и 8 лет для того, чтобы в итоге усилить исламских экстремистов, с одной стороны, и Иран – с другой. Спустя три года США пришлось в едином строю с Ираном спасать «хрупкую иракскую демократию» от боевиков ИГИЛ (запрещенная в РФ организация), настроенных фанатично антишиитски, и тем самым дополнительно усиливать позиции Ирана в Ираке. На данный момент поддерживаемые текущим иракским (и иранским) правительством «Силы народной мобилизации» обстреливают американские военные объекты на Ближнем Востоке, и американцы бомбят их в ответ[395].

На это наложилось дополнительное ухудшение отношений с Ираном. В 1990-е годы вражда между США и Ираном, вспыхнувшая после антиамериканской и шиитской революции 1979 года, пошла на спад. Иран гораздо сильнее ненавидел режим Хуссейна, который вел против него восьмилетнюю войну (при поддержке США и СССР). Иранцы в 1990-е годы тихо кооперировались с американцами на этом направлении. И не только там: например, Иран поддержал боснийскую политику Америки. Военное вторжение в Ирак и причисление Ирана к «оси зла» президентом Бушем-младшим насторожили иранцев и заставили их уделять гораздо больше внимания собственной обороне. Администрация Буша оказалась в очень неудобном положении. Она уже вела две дорогие (и все менее популярные) войны и едва ли могла себе позволить третью; при этом ее же политика одновременно подстегивала Иран к военной мобилизации и затрудняла возможность его балансирования региональными игроками, поскольку ключевой элемент баланса (Ирак) был теперь разрушен самими американцами.

В Афганистане дело обернулось еще хуже, несмотря на то что в отличие от Второй войны в Ираке у американцев было более прочное моральное основание. Так же как и в Ираке, им с легкостью удалось занять страну. Затем началась сложная часть. Талибан, опиравшийся на пуштунское большинство страны, продолжил партизанское сопротивление. Американцы сделали ставку на национальные меньшинства: узбеков, таджиков и шиитов-хазарейцев. Пуштунов систематически исключали из органов новой власти (за вычетом небольшой группировки пуштунов-эмигрантов). Как пишет Эми Чуа: «Хотя таджики составляют только 24% от населения Афганистана, 70% командиров армейских корпусов в поддерживаемой американцами афганской национальной армии были таджиками. И пока американские авиаудары наносились по преимущественно пуштунским регионам, а таджики богатели, горькая присказка появилась у афганских пуштунов: “Мы получаем пули, а они доллары”»[396].

Это дополнялось тем, что по мере американской оккупации афганская экономика деградировала. Как деградировала? А вот так. До начала политической турбулентности 1970-х годов структура афганской экономики была примерно такой: сельское население составляло 86%, промышленность (мелкая и мельчайшая) давала лишь 21,8% ВВП (1970 год). Грамотность составляла 12,7%. Ввод советских войск в Афганистан положения не улучшил. Но оно, по крайней мере, было законсервировано: скажем, доля промышленности в ВВП страны составляла 21,15%. После вывода советских войск (1989 год) и краха просоветского режима Мохаммада Наджибуллы (1992 год) Афганистан был охвачен войной между варлордами, в ходе которой победило исламистское движение «Талибан». Это была суровая религиозная диктатура, которая свирепыми мерами боролась с бандитизмом и столь же свирепо навязывала в бытовой сфере религиозные порядки. Но она воздерживалась от серьезного вмешательства в экономическую жизнь страны, дав, так сказать, пример исламского минархизма. (Единственным исключением была попытка незадолго до войны повысить свою репутацию в глазах международного сообщества и побороться с выращиванием опиумного мака.) К 2000 году, перед началом вторжения коалиции, доля промышленности в ВВП составляла 17,2%. Однако американская оккупационная политика смогла добиться, казалось бы, невероятного: результат их деятельности оказался даже хуже гражданской войны в самом Афганистане. В 2010 году доля промышленности в ВВП снизилась до 13,3%, в 2016 – до 12,4%. Практически весь «экономический рост», наблюдавшийся в эпоху американской оккупации, приходился на сферу услуг (68%). Несложно догадаться, что этот рост

…генерировался международной помощью и размещенной в Афганистане группировкой коалиции. При этом афганская экономика заработала образцово-показательную голландскую болезнь – приток средств провоцировал хроническое завышение курса местной валюты. Как следствие, местная промышленность подавлялась импортом дешевых «субстандартных» (то есть не подвергавшихся отсутствующему контролю качества) товаров из Пакистана, Китая и Ирана[397].

К этому добавлялось то, что войска американцев и их союзников практически устранились от борьбы с обычной, неполитической преступностью. В таких условиях коррупция и уголовщина расцвели пышным цветом, неимоверно обозлив этническое большинство населения Афганистана, так что поддержка «Талибана» сохранялась на достаточном уровне, чтобы вести партизанскую войну.

В конечном счете американцам пришлось вывести войска из Афганистана после 20-летней войны. Талибы вернулись к власти. Стратегически это было правильным ходом, хотя его исполнение было крайне неудачным и плохо организованным. Единственное, что получили США от афганской эпопеи, – расходы, потери и, в конце, пропагандистский удар в виде спешной эвакуации посольства и полного краха проамериканского афганского правительства, еще до того, как были выведены американские войска. Для сравнения: просоветский режим Наджибуллы продержался три года после вывода советских войск. Да, чуть не забыли: талибам было оставлено военного имущества и техники войск США на десятки миллиардов долларов.

Пожалуй, именно неспособность США создать прочные режимы в Ираке и Афганистане сильнее всего ударила по положению Америки в мире. История пестрит примерами удачных войн ради господства над определенными территориями. Тех, кто их организовал, именуют великими завоевателями, государственными деятелями и вообще историческими личностями. Однако неспособность консолидировать захваченное в итоге приводит к совсем иным оценкам, как современников, так и потомков. Приводит это и к смещению баланса сил, потому что деньги, ресурсы и время, вбухиваемые в такие предприятия, означают, что все это не тратится на более сильных и опасных соперников.

Это отвлечение США было тем важнее, что дало крайне необходимое время и РФ, и КНР: РФ – на восстановление от экономической катастрофы 1988–1998 годов, КНР – на постепенное превращение в незаменимую часть мировой экономики.

В случае РФ дефолт 1998 года стал переломным моментом, после которого началось реальное экономическое восстановление. Девальвация рубля позволила ожить внутреннему производству, так что уже к лету 2002 года уровень жизни граждан России вернулся на докризисный уровень[398]. Период 1998–2008 годов стал временем быстрого роста экономики России, подкрепляемой, с одной стороны, глобальным сырьевым бумом 2000-х годов, а с другой – ослаблением власти крупнейших олигархов. Наиболее показателен пример Михаила Ходорковского (ныне иноагента), после наказания которого стало возможным правильное налогообложение сырьевого сектора. Хотя после коллапса СССР Россия навсегда утратила статус супердержавы, но осталась региональная держава и (реализованный в конечном счете, пусть и не на все 100%) потенциал здорового, крупного и мощного национального государства. Именно нормального, потому что большинство стран живет, в смысле экономических и политических условий, не лучше России. Так, к 2014 году богаче Российской Федерации жило только три группы стран: это страны Западной Европы, США, Канада и Япония; это нефтяные арабские монархии с малочисленным автохтонным населением; и это восточноазиатские города-государства типа Сингапура[399]. Основная заслуга – экономическая политика 1998–2008 годов (позднего Бориса Ельцина и раннего Владимира Путина), которая и позволила России выйти из шторма и встать на ноги. Несмотря на все беды, перенесенные страной в 1992–1998 годах из-за навязанной американцами «шоковой терапии», Россия не стала «Заиром в вечной мерзлоте»[400] (на что и делалась ставка в рамках доктрины Вулфовица). Клинтон хвалил в свое время Буша-старшего за исполнение роли «сочувствующего, внимательного, очень компетентного авиадиспетчера, который направлял Горбачева, пока он пилотировал Советский Союз, к мягкой посадке на мусорной свалке истории»[401]. Самому Клинтону не удалась аналогичная роль относительно Ельцина и Российской Федерации. И сам Клинтон уступал Бушу-старшему как государственный деятель, и Ельцин, несмотря на свое пьянство, лучше ориентировался в реалиях политики и власти, чем ведший здоровый образ жизни Горбачев.

Однако же увечья нанесенные «шоковой терапией», остались, в том числе и политические. Множество возможностей ведения более здравой промышленной политики в «нулевые годы» было упущено. Не для того был разрушен СССР, чтобы отдавать прибыль от добычи и продажи сырья государству в целях какого-то общего процветания, и уж подавно не могло быть и речи о серьезном ограничении вывоза капитала, в первую очередь в Западную Европу и Великобританию. В налогообложении нефтяной отрасли после долгого и упорного противостояния удалось заменить «скважинную жидкость» на «нефть». А попытка же более значительного изъятия прибыли для, к примеру, финансирования программ в зонах «фиаско рынка»: технологического перевооружения ВПК, инфраструктуры, образования, медицины и т. д. – могла запросто привести к моментальной политической реакции (в обоих смыслах слова). Поэтому консенсус был сформирован иначе, он не был идеален, но он позволял народу и государству развиваться и жить. Деньги от сырьевого бума, вызванного ростом Китая и Западной Европы, и накачка спроса со стороны государства позволили запустить важные отрасли. Удалось, к примеру, сохранить атомную отрасль, как мирную, так и военную; сельское хозяйство постепенно переставало быть черной дырой, хотя его подлинный расцвет пришелся на 2010–2020-е годы, по мере роста крупных агрохолдингов.

Тем не менее ошибкой было бы счесть, что ближневосточные злоключения полностью вывели РФ из зоны внимания США. Выше говорилось о выходе США из договора ПРО; продолжилось расширение НАТО в 2004 году, включившее в свой состав и три Прибалтийских государства. А президент Буш-младший провозгласил задачей своего второй срока – «покончить с тиранией на земле»[402], тем самым, подтвердив американскую политику, сформулированную доктриной «От сдерживания к расширению».

Ну, и события «первого майдана» 2004 года, полностью поддержанные западными странами, показали очень серьезную политическую слабость Российской Федерации на украинском направлении. Причем стоит заметить, что уже в 2001 году вопрос Украины рассматривался американцами сугубо как игра с нулевой суммой. Вот что было сказано на Хельсинской комиссии Конгресса США в мае 2001 года Ариэлем Коэном:

Русские строители империи в вооруженных силах и агентствах национальной безопасности открыто говорят о необходимости установить гегемонию над Украиной в контексте игры с нулевой суммой в контексте русско-американского противостояния. Украина не дает России, которая становится более националистической и авторитарной, получить прямой доступ к границам Восточно-Центральной Европы, включая членов НАТО – Польшу и Венгрию – Юго-Восточной Европы и Балкан. […] Повторное включение Украины в состав русского супер-государства […] раздавит все надежды на ориентированные на Запад, демократические восточнославянские государства в Европе. Только вопросом времени будет то, когда это русское супер-государство вернется к своему историческому поведению и станет оказывать влияние в регионе[403].

Напомним, что эти слова были произнесены в мае 2001 года. Умозрительное «супер-государство», да еще и авторитарно-националистическое, выглядело примерно так:

Те баснословные года, с их мощным вторжением чисто политического отношения к суверенитету в область правотворчества, запечатлелись в государственных реалиях России начала нового века: в немыслимом до 1990-х статусе областей как субъектов Федерации; в ее договорах со «своими» республиками как «суверенными государствами в составе Российской Федерации» и особенно с Татарстаном, который величался в договоре «ассоциированным» с Россией государством (это позволяло татарским политикам даже и в начале 2000-х заявлять о верховенстве договора как «международного документа» над Конституцией России); наконец, в конституционном утверждении о равноправии всех федеративных субъектов – утверждении, не то пригибающем республики до областей, не то возвышающем области до республик[404].

Улучшение русского экономического и внутриполитического положения и подтверждение территориальной целостности РФ тотчас же вызвало жесткую реакцию. Сенатор Марк Порций Катон в свое время привез из Карфагена большой финик, символ экономического возрождения Карфагена и, следовательно, угрозу Риму – с вытекающими из этого политическими последствиями. Полным аналогом такого «карфагенского финика» для американской политики было заявление Фионы Хилл (2004 год) о том, что Россия стала «энергетической сверхдержавой»[405]: это было не признанием русской способности к восстановлению после катастроф, а артикулированием проблемы и поиском путей ее решения. Таким образом, эта концепция была, собственно, не чем иным, как пропагандистским фантомом, призванным раздуть политические возможности РФ для мотивирования жесткой политики в ее отношении. Как писал русский ученый Вадим Цымбурский:

Наш мир устроен так, что в нем для экспортеров топлива геополитика сводится к геоэкономике: к поиску инвесторов и покупателей, к согласованию объемов добычи с иными экспортерами, к прокладке трубопроводов (при этом вовсе не включая в себя геостратегии). Производитель и экспортер нефти не контролирует регионы, куда она течет, и, как правило, даже те, через которые она течет. […] В этом мире экспортер топлива, по существу, не имеет права использовать услуги, оказываемые им импортеру, как средство давления на того в случае возникновения между ними геостратегического спора (во время конфликта с ЕС по вопросу транспортных связей с Калининградом, своим анклавом, Россия была не властна «прищемить» европейцев их зависимостью от российского газа). Более того, геостратегически «кастрированный» экспортер легко оказывается геоэкономически беспомощен даже перед аппетитами суверенного владельца территорий, через которые проходят транзитом нефте– и газопроводы (вспомним историю с неоплаченными откачками российского газа в Украине). Геостратегия, контроль над территориями как средство решения геоэкономических задач, – оружие, отнятое у производителя и экспортера топлива, но при этом сплошь и рядом используемое против него потребителями его товара для удовлетворения своих запросов на своих же условиях[406].

В 2006 году вице-президент США Ричард Чейни потребовал смены правительств в Минске и Москве (т. н. Вильнюсская речь), упомянув о том, что ему в РФ и Белоруссии не нравится:

То, что верно в Вильнюсе, верно также в Тбилиси и Киеве, верно и в Минске, и в Москве. […] Мир знает, что происходит в Беларуси. Мирных демонстрантов избивают, диссиденты исчезают, под властью правительства, подделывающего выборы и запрещающего флаг собственной страны, царит атмосфера страха. В единой и свободной Европе нет места таким режимам. […] В сегодняшней России враги реформ стремятся уничтожить приобретения последнего десятилетия. Во многих сферах гражданского общества – от религии и СМИ до адвокатских групп и политических партий – правительство несправедливо и неправильно ограничивает права своего народа. Другие действия русского правительства были контрпродуктивны и могут начать влиять на отношения с другими странами. Ничьим легитимным интересам не служит то, что нефть и газ становятся орудиями запугивания или шантажа, либо манипуляциями поставками или попытками монополизовать транспортировку. И никто не может оправдать акции, подрывающие территориальную целостность соседа или препоны демократическим движениям[407].

Надо сказать, что в описываемый момент у РФ в принципе не было (и быть не могло) территориальных претензий к соседям. Более того, в скором будущем после этой речи РФ пошла на территориальные уступки Азербайджану и Норвегии. А незадолго до этого РФ окончательно нормализовала отношения с КНР, проведя демаркацию границы (в 2005 году) и пойдя на определенные территориальные уступки. Иными словами, политика РФ в территориальном вопросе тогда сводилась к отсутствию претензий к кому бы то ни было. То же самое касается и других упреков по части «недемократичности», озвученных в 2006 году.

Стоит заметить, что вся эта враждебность была односторонней. После терактов 11 сентября 2001 года именно президент РФ Владимир Путин первым выразил сочувствие США и оказал им всемерную помощь в «великой войне с террором». Долгое время РФ и помыслить не смела о том, чтобы как-то коснуться проблемы русских меньшинств в постсоветских государствах. Единственным враждебный США шаг России в первой половине нулевых – это оппозиция Второй Иракской войне. Но тут РФ не была уникальна, против войны выступала и Франция с Германией, союзники США по НАТО, и значительная часть общественности в Англии и США. Демонстрации против Второй Иракской были одними из самых многочисленных в человеческой истории. И все же, как уже было неоднократно продемонстрировано в этой главе, никакие уступки РФ, никакие компромиссы не удовлетворяли американцев. Здесь уместно использовать тот же образ, что использовал в своей книге «Некто Гитлер» Себастьян Хаффнер, сравнивая гитлеровское владычество над Западной Европой «с грубым изнасилованием и без того уже готовой отдаться женщины».

По сути, 2006 год стал годом начала Второй холодной войны – между США и РФ. Ответом на речь Чейни в Вильнюсе стала речь президента РФ Владимира Путина в Мюнхене в 2007 году, в которой он резко критиковал однополярный мир как «мир одного хозяина, одного суверена»[408]. К ней тогда отнеслись пренебрежительно, мол, «вошь зарычала»[409]. Время, впрочем, показало, что этот оптимизм зиждился на довольно зыбком основании. Очень важно подчеркнуть следующее. США и их союзники, видимо занимаясь проекцией, утверждают, что враждебность Российской Федерации их политике объясняется «имперскими амбициями» или, как вариант, ностальгией. Но в действительности РФ ведет это противостояние не как соперничающая «империя», но как борющееся за свою жизнь с более могущественной империей национальное государство. Наиболее близкая аналогия Второй холодной войне не Первая холодная война и не Большая игра между Англией и Россией, но сопротивление римской экспансии сначала Парфии, затем Персии. Или, беря примеры из истории Европы, борьба светских монархов с притязаниями Римского папы и императора Священной Римской империи. Или, сделав еще шаг вперед, борьба протестантских монархий (как внутри Священной Римской империи, так и за ее пределами) с двумя ветвями дома Габсбургов (испанской и австрийской), претендовавших на восстановление старого «христианского мира» силой оружия и религиозного (католического) фанатизма.

В каком-то смысле задача слома сопротивления РФ и итогового ее расчленения является для США по-своему более сложной, чем Первая холодная война. Там, по крайней мере формально, борьба велась между двумя гражданскими религиями, родственными друг другу. История знает примеры быстрого краха одной религии и вытеснения ее другой – так было с зороастризмом в Иране после арабского завоевания; так было с христианством в Египте и Сирии после, опять же, арабского завоевания. И в конечном счете, когда идеологический пыл марксизма-ленинизма угас, и верхним, и нижним слоям Советского Союза было относительно легко поверить в то, что иностранцы желают им только добра. Но для того, чтобы раздавить нацию, все равно, в идеологической ли борьбе, или в военной, требуется гораздо больше усилий. В XVIII веке Польша была стерта с карты Европы общими усилиями трех монархий. Это не уничтожило ни польскую нацию, ни идею польской государственности; поляки остались поляками, они не стали немцами или русскими. Во второй половине XIX века Вьетнам был захвачен французами. Это не привело к тому, что вьетнамцы перестали быть вьетнамцами, покаялись за несоответствие высоким стандартам французской культуры (культуры гильотины и «адских колонн») и стали французами. Наоборот, этот мрачный период истории лишь закалил храбрость и решимость вьетнамской нации, и под Дьен Бьен Фу настал день расчета между вьетнамским народом и французской заморской империей.

Первые выстрелы Второй холодной войны прогремели в 2008 году. Администрация Буша-младшего продавила судьбоносные решения на апрельском саммите НАТО в Бухаресте в 2008 году. Украине и Грузии было обещано, что они рано или поздно, но вступят в НАТО – несмотря на недвусмысленные заявления экспертов (включая тогдашнего посла в Москве, а в 2021–2025 годах директора ЦРУ Уильяма Бернса), что вся российская элита считает вступление Украины в НАТО «красной чертой» для себя. Стоит заметить, что этот же саммит показал, что западноевропейские союзники США могут лишь заниматься саботажем их инициатив, но не способны на открытую и эффективную оппозицию. Именно по их настоянию итоговое заявление в Бухаресте было формально смягчено – то есть Украина и Грузия не получат плана действий по членству в НАТО, но им было обещано, что рано или поздно их в НАТО примут. Это поставило претендентов в уязвимое положение – они одновременно не получили защиты США (в виде «контингентов-растяжек», то есть частей, которые должны символизировать, что определенная территория не будет уступлена без большой войны между атомными державами), но в то же время они перестали быть нейтральными, и, следовательно, стали уязвимыми к возможным русским контрмерам.

Когда саммит вновь собрался следующим утром, Шеффер зачитал текст коммюнике, которое они одобрили. Коммюнике оказалось, как сказал, несколько недооценив ситуацию, Хэдли: «очень заглядывающим вперед». После того как были поприветствованы «евро-атлантические устремления» Украины и Грузии, документ смело заявлял: «Мы согласились сегодня, что эти страны станут в будущем членами НАТО». Когда это предложение было зачитано, премьер-министр Британии Гордон Браун повернулся к Бушу-младшему и тихо сказал: «Джордж, я знаю, что мы не дадим им план действий по достижению членства, но я не уверен, что мы просто их впустили!» Это было вовсе не тем, чего хотели Меркель и Саркози. Они говорили, что украинцы слишком расколоты из-за вопроса членства в НАТО, чтобы дать им статус плана действий по членству, и что допуск Грузии является проблемным из-за того, что правительство Саакашвили репрессирует оппозицию, и из-за замороженного конфликта в Абхазии и Южной Осетии. Как Меркель позволила, чтобы такие формулировки прошли, до сих пор не получило адекватного объяснения[410].

Через несколько месяцев после этого тогдашний президент Грузии Михаил Саакашвили получив отмашку от вице-президента Чейни и, ободренный решениями Бухарестского саммита, попытался «окончательно решить Югоосетинский вопрос», нанеся военный удар по Южной Осетии и расположенным там русским миротворцам. В данном случае важна не продолжительность и интенсивность боевых действий, а что:

1) американский клиент, с вооруженной и обученной американцами и их союзниками армией, начал военные действия против стороны, обладающей гарантиями, закрепленными международным правом, и против российских миротворцев, то есть фактически против России;

2) правительства США и Великобритании оказали политическую поддержку агрессии;

3) западные СМИ оказывали информационную поддержку агрессии.

Стоит заметить, что неутомимый Ричард Чейни и его люди осуждали нежелание президента США Джорджа Буша-младшего вмешиваться прямо в конфликт и настаивали на ударе по Рокскому туннелю[411], через который перебрасывались русские войска. Американские корабли крейсировали по Черному морю, русские корабли и стратегические бомбардировщики в ответ посетили Венесуэлу и Кубу.

Политический кризис 2008 года частично совпадал по времени с мировым экономическим кризисом, и обострение русско-американских отношений было, помимо прочего, отмечено экономическими действиями США против России[412] и попытками РФ бить в ответ. США организовали большую пропагандистскую кампанию о неминуемом экономическом крахе, понизили несколько раз кредитные рейтинги, увеличили нагрузку на рубль и добились снижения золотовалютных резервов России на 150 миллиардов долларов. РФ пыталась организовать панику на американском фондовом рынке, избавившись от акций американских ипотечных агентств Fannie Mae и Freddie Mac на 65,6 миллиарда долларов. Об этой истории, в частности, пишет Адам Туз в монографии «Крах: как десятилетие финансовых кризисов изменило мир».

Тем не менее мировой финансовый кризис и анонсированный администрацией Барака Обамы «поворот в Азию» на некоторое время сбили градус напряженности в отношениях между США и Россией. Постепенное осознание последствий столь значительного роста Китая поставило перед американской стратегией новую проблему – проблему сдерживания КНР. В сочетании с этим фактором экономические трудности обеих сторон подтолкнули их к «перезагрузке».

В еще большей степени это верно относительно КНР. Благодаря ближневосточным злоключениям США они получили еще 10 лет для развития своей экономики. То, что считалось ранее невозможным – на протяжении стольких лет поддерживать высокие темпы роста без политической либерализации, – сбылось. К 2008 году это стало осознаваться в США, что они недооценили КНР и ее способность к адаптации и эволюции. Как заметил Эдвард Люттвак в 2012 году: «Контент-анализ, без сомнения, покажет резкий рост числа антикитайских экономических мер, предложенных в США во время электоральных циклов, следовавших друг за другом после 2008 года, и, скорее всего, за большим количеством слов последуют некоторые действия». Тем не менее стоит сказать следующее. Очень многое из того, что считалось образцовыми достижениями китайской модели развития, от «одна страна – две системы» и до «асимметричного сдерживания» (и отсутствия количественного паритета с США по атомным вооружениям), своим успехом обязано в первую очередь политике США, направленной сначала на союз с КНР, а потом на игнорирование ее роста. Как только США артикулировали свою «восточную проблему» и смогли выделить хоть часть своих сил на «сдерживание» КНР, старые китайские подходы начали буксировать.

Но вернемся немного назад в США.

С точки зрения внутренней политики президентство Джорджа Буша-младшего оказалось столь же плачевным, как и с точки зрения внешней. Его внутренняя политика зиждилась на попытке дальнейшей приватизации и дерегуляции американской жизни. В частности, именно он предложил идею приватизации социального страхования. Попытка закончилась не просто неудачей, но еще и тем, что в итоге Республиканская партия, впервые за 12 лет, потеряла большинство в обеих палатах Конгресса (по итогам промежуточных выборов 2006 года). Но это были только цветочки.

В фискальном отношении Буш-младший правил страной так же, как когда-то штатом Техас, когда был там губернатором. Он одновременно повышал государственные расходы и понижал налоги. В Техасе это закончилось тем, что он оставил в наследство преемникам дефицит бюджета в 10 миллиардов долларов. На посту президента он и его свита превратили это безрассудство в принцип. Сразу после того как лопнул «пузырь доткомов» в июне 2001 года, он понизил налоги. Профицит бюджета, достигнутый было в конце 1990-х годов, вновь обратился дефицитом. После начала «Глобальной войны с террором» Буш-младший, так же как в свое время Линдон Джонсон, отказывался признавать фискальную реальность. Он продолжил снижать налоги. «В ноябре 2002 года министр финансов Пол О'Нил сообщил вице-президенту Чейни, что рост “дефицита бюджета […] представляет собой угрозу для экономики”. Чейни ответил: “Знаете […] Рейган доказал, что дефициты не имеют значения”»[413]. Через месяц О'Нила уволили.

Как уже цитировалось выше, основное воздействие «китайского шока» пришлось на конец 1990-х– и на 2000-е годы. Но пока американцы теряли работу, китайцы наращивали свои преимущества. Они копировали стратегию Западной Германии и Японии в 1950–1960-е годы, искусственно занижая курс национальной валюты ради укрепления промышленности. Но, в отличие от ФРГ и Японии, у США не было рычагов политического давления на Китай (кроме военных). Профицит Китая в торговле с США взлетел с 83 миллиардов долларов в 2000 году до 227 миллиардов в 2009 году[414]. Как написал Джон Миршаймер на завершающих страницах своей монографии «Трагедия политики великих держав»:

Но если Китай станет гигантским Гонконгом, тогда, вероятно, он по своей латентной мощи будет четырехкратно превосходить США, что позволит ему обрести решающее военное превосходство над США в Северо-Восточной Азии. В таких обстоятельствах трудно понять, как США не позволят Китаю стать равным соперником себе. […] У США есть серьезный интерес в том, чтобы в грядущие годы экономический рост Китая серьезно замедлился. […] Еще не слишком поздно для США развернуть свою политику и сделать то, что в их силах, чтобы затормозить рост Китая. […] Фактически могущественные структурные императивы системы международных отношений, вероятно, в ближайшем будущем вынудят США отказаться от политики конструктивного вовлечения. Более того, есть признаки, что новая администрация президента Буша сделала первые шаги в этом направлении[415].

Но, вопреки надеждам Миршаймера, именно Буш-младший с его ближневосточными войнами и экономической политикой сделает больше, чем кто-либо другой для того, чтобы у Китая появилось побольше времени для накопления могущества.

В значительной степени Буш-младший продолжал то, что было начато до него. Но к этому он добавлял свою страсть к риску и готовность идти на еще более резкие меры. Так было в случае с китайской политикой, так было в случае с глобализацией. Так было в ставке, шедшей еще от его отца, на «испаноязычных» граждан как возможную опору Республиканской партии. «Он [Буш-младший] сделал две крупных ставки на будущее Республиканской партии, и обе они самым потрясающим образом проиграли. Первой ставкой была относительно разрешительная миграционная политика. Он верил, что республиканцы смогли привлечь на свою сторону латиноамериканцев, самое быстрорастущее этническое меньшинство»[416]. Поэтому он попустительски относился к иммиграции в США (около 8 миллионов человек приехали в США в 2000–2005 годы) и пытался протащить «иммиграционную реформу» – эта попытка провалилась только благодаря оппозиции самой непреклонной части Республиканской партии[417]. Поэтому его младший брат, Джон Эллис «Джеб» Буш, женился на латиноамериканке. Их сына, Джорджа П. Буша, внука Буша-старшего и племянника Буша-младшего, использовали во время избирательной кампании 1988 года, когда на конвенции Республиканской партии он торжественно приносил присягу флагу – символизируя тем самым, по мнению организаторов, будущее США. Буш-младший во время своих перевыборов получил 44% голосов латиноамериканцев, это был пик для Республиканской партии (для сравнения: на выборах 1980 года – 37%; 1984 года – 34%; 1988 года – 30%; 1992 года – 25%; 1996 – 21%; 2000 – 35%; 2008 – 31%; 2012 – 27%; 2016 – 29%; 2020 – 33%). Но проблема была в том, что одна «партия гражданских прав» уже была, и ей была Демократическая партия. Пока латиноамериканцы оставались «меньшинством», республиканцы не могли перебить предложение демократов на политическом аукционе. Но они становились второй по численности национальной группой страны, а в перспективе – большинством, «рабочим» большинством, и их не интересовала приватизация всего и вся. Буш-младший и руководители Республиканской партии, думая о будущем своей партии как о партии богачей, но с несколько более смуглой кожей, путали звезды и их отражение в водной глади.

Но самым впечатляюще-разрушительным примером расширения и углубления политики предшественников была ипотечная политика. На исходе своего президентства Джордж Буш-старший подписал Закон о развитии общин и жилищном строительстве. В ипотечное финансирование сделали инъекцию гражданских прав. Теперь у спонсируемых правительством ипотечных агентств появилась «миссия» в виде строительства доступного жилья в «недообслуженных районах» – то есть таких, что населены этническими и расовыми меньшинствами. На практике это привело к понижению стандартов страхования – вплоть до одобрения кандидатур заемщиков с уголовным прошлым. Регуляционная же деятельность доверялась представителям Департамента жилищного строительства и городского развития США; иными словам, кота оставляли сторожить сметану. Клинтон, конечно, продолжил такую политику. Когда он уходил с президентского поста, Департамент жилищного строительства требовал, чтобы займы для бедняков составляли половину портфолио ипотечных агентств. Республиканцы не были против, наоборот, администрация Буша-младшего повысила квоту по займам для бедняков до 56%. Конец был в общем предсказуем. Как пишет Кристофер Колдуэлл:

Экономисты Чикагского университета Атиф Миан и Амир Суфии обнаружили, что в 2002–2005 годах «доходы и рост ипотечного кредита отрицательно коррелировали». Чем с меньшей вероятностью вы могли позволить себе платить по ипотеке, тем с большей вероятностью вы ее получали.

Стандарты страхования GSE становились стандартами страхования всей отрасли. К 2006 году 46% новых домовладельцев вообще не платили проценты по своим домам, и в бухгалтерских книгах банков скопились триллионы долларов долгов по займам, которые невозможно было вернуть без политического давления. Ни один осведомленный бухгалтер не считал, что эти займы переживут экономический спад – и они его не пережили[418].

В общем и целом, политика Джорджа Буша-младшего, увенчавшаяся неудачными войнами и колоссальным финансовым кризисом, поставила крест на старой Республиканской партии в том виде, в каком она существовала с Рейгана. Она также дискредитировала тот специфический «американский консерватизм», который иногда именовали фьюзионизмом – то есть слиянием экономических либертарианцев, социальных (и религиозных) консерваторов и сторонников жесткой внешней политики. Первая категория была дискредитирована финансовым кризисом невиданных масштабов. Вторая, по мере укоренения идеологии гражданских прав и смены поколений, обнаруживала, что американцы становятся менее религиозными, а их взгляды на аборты, порнографию, использование легких наркотиков становятся более либеральными. Третья вовлекла Америку в непопулярные, дорогие и невыигрываемые войны.

В таких условиях становилось все яснее и яснее, что действительной политической базой республиканцев являются популисты и экономические националисты. На постепенное осознание этого у республиканцев ушли следующие восемь лет, и процесс даже сейчас, спустя 16 лет после кризиса, завершен не полностью.

Тем не менее стоит заметить, что американцы пострадали от кризиса на средней и долгой дистанции меньше, чем западноевропейцы. Если до 2008 года экономики США и ЕС росли сопоставимыми темпами, то после европейцы начали отставать. Вот что пишет британский историк Адам Туз:

С 2008 года не только взлет Азии изменял глобальную корпоративную иерархию, но и упадок Европы. […]. Хотя мы хотели бы, чтобы было иначе, но мировой экономикой руководят не предприниматели, владеющие среднего размера «миттельштандами», но несколько тысяч крупных корпораций. […] На поле боя корпоративной конкуренции в 2008–2013 годах европейский капитал потерпел историческое поражение. Конечно, этому способствовало много факторов, но критически важным было экономическое положение европейской экономики. Экспорт имеет значение, но, как показали и Китай и США, нет эрзаца прибыльному внутреннему рынку. Если мы примем циничный взгляд, что основной миссией еврозоны является не служение своим гражданам, но обеспечение европейскому капиталу поля для выгодного внутреннего накопления капитала, то нельзя уйти от вывода: между 2010 и 2013 годом она ее полностью провалила[419].

Но все же не стоит забывать, что мир и по сей день не вполне преодолел последствия финансового кризиса 2008 года. Обманчивое спокойствие и восстановление 2012–2013 годов сменилось сперва новой волной турбулентности, а потом весь мир забился в корчах пандемии коронавируса. А за пандемией последовали серия военно-политических кризисов и беспрецедентная по масштабам попытка США использовать мировую экономику в качестве оружия по усмирению непокорных стран.

По сути, именно кризис 2008 года возвестил о своего рода «экономической биполярности», состоянии, когда осталось только два локомотива мировой экономики – в виде США и Восточной Азии.

Но риск растущей европейской опоры на технологии других народов, относительная стагнация еврозоны и, как следствие, зависимость европейской модели роста от экспорта на рынки других народов делают ее претензии на автономию довольно пустыми. Европа рискует стать не автономным актором, но объектом капиталистического корпоратизма других стран. Более того, с точки зрения международных финансов жребий уже брошен. В связи с двойным кризисом Европа из гонки выбыла. Будущее будет решаться теми, кто пережил кризис в США, и новичками из Азии[420].

И экономическим, и политическим ответом США на кризисы 2000-х годов стало президентство Обамы. Он демонстративно избирался как популист, как кандидат перемен. Его этническое происхождение (он считался первым афро-американским президентом, хотя по любой другой классификации, кроме «одной капли крови», он в лучшем случае был человеком смешанного происхождения) позволяло рекламировать его как человека, который сможет раз-навсегда решить проблему расизма и отпустить Америке ее «первородный грех» в представлении идеологии гражданских прав. Его оппозиция Второй войне в Ираке позволяла рекламировать его как кандидата мира. Наконец, обстановка финансового кризиса позволяла рекламировать его как своего рода «кандидата от народа», который обуздает алчность спекулянтов. При этом сам портфель Обамы был довольно тощим. Он был сенатором-новичком от штата Иллинойс. Более посвященные знали, что Обама был тесно связан с аналитическим центром «Проект “Гамильтон”» – организации, которая объединяла центристов-демократов и крупный финансовый капитал. Именно из деятелей этого аналитического центра Обама, став президентом, соберет экономический блок своей администрации. В любом случае реклама кандидатуры Обамы была колоссальной, вплоть до выдачи авансом Нобелевской премии мира. Американский президент, однако, не подвел – и в своей нобелевской речи заявил о том, что военные конфликты искоренить невозможно и что в ряде случаев использование вооруженных сил не просто необходимо, но и морально[421].

Надо сказать, что Обаме повезло со временем. В условиях финансового кризиса и общих антидостижений администрации Буша-младшего проиграл бы любой республиканец. Помимо президентства у него было поначалу большинство в Конгрессе и огромный кредит народного доверия. С точки зрения геоэкономики и стратегии общий курс администрации Обамы был верным. Благодаря ему удалось купировать наихудшие проблемы, созданные кризисом 2008 года. Как видно выше, удалось закрыть вопрос с экономической конкуренцией со стороны Западной Европы. Обаме удалось преодолеть политический разрыв со странами Западной Европы, вызванный было второй Иракской войной, и сплотить «атлантические демократии» под американской эгидой. Он правильно диагностировал, что центром стратегических усилий США должна являться Восточная Азия – отсюда лозунг «Стратегический поворот в Азию». Лично Обама понимал, что для этого США нужно как-то сократить активность на других участках. Здесь его ждали либо неудачи, либо смешанные результаты.

Обама стремился, во-первых, сократить прямое американское вмешательство в дела Ближнего Востока, а во-вторых, был не против «перезагрузки» отношений с РФ, то есть общего спада враждебности – разумеется, ради того, чтобы уделить как можно больше времени и ресурсов Азии. Кроме того, он стремился консолидировать и азиатских, и европейских союзников США в рамках новых торговых блоков – ТТП (Транстихоокеанского партнерства) для Тихого океана и ТТИП (Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства) для Европы. В рамках этой стратегии США шли на уступки в области промышленности, в первую очередь тихоокеанским странам, но получали в обмен на это преимущество в вопросах управления, правосудия, инфраструктуры, интеллектуальной собственности. В рамках стратегии Обамы и тех, кто стоял за ним, важно то, что давление на Китай было системным, страны Юго-Восточной Азии в обмен на согласие принять на себя основную тяжесть экономической и политической (а в перспективе и военной) борьбы с КНР получали выгодный экономический союз и защиту. В сочетании с аналогичным соглашением ТТИП в Европе это позволило бы поставить США в центр управления мировой экономикой, дать им рычаги контроля над торговлей большей части мира и самой развитой части мира; создать, если можно так выразиться, прообраз «Глобального Совета Безопасности» из «тибериевой вселенной» серии игр Command&Conquer. Стратегия в теории выглядела очень и очень перспективной, эдакое второе издание глобализации 1980-х, не просто турбокапитализм, а турбо-турбокапитализм. Однако на пути ее реализации возникло сразу несколько препятствий. Первое, тактическое, было связано с тем, что администрации Обамы так и не удалось высвободить все силы для борьбы с КНР. Второе, стратегическое, было связано с тем, что США, в отличие от 1950-х и 1980-х годов, уже не имели таких внутренних резервов, которые позволили бы пойти на серьезные экономические уступки союзникам и при этом сохранить социальный мир в стране. Если после 1945 года американская экономика (по паритету покупательной способности) обеспечивала половину мирового ВВП, после завершения холодной войны – менее ¹/₄, а в середине 2010-х годов – ¹/₇.

В отношении Ближнего Востока дела достаточно быстро пошли не так. Еще с 2005 года американские ведущие дипломаты заговорили о «тяжелой поступи демократии» (слова тогдашнего государственного секретаря Кондолизы Райс), которая ожидает страны региона. Мировой экономический кризис дестабилизировал экономики стран Ближнего Востока и создал благодатные условия для смут. И американское государство бросило весь свой вес в поддержку сил «демократии», а правильнее сказать, религиозного экстремизма и хаоса. Больше всех повезло Тунису, страна отделалась легким испугом, то есть «только» сменой правительства. Египет получил несколько лет тяжелого политического кризиса. Сперва американцы поддержали «демократические силы» и добились ухода от власти старого египетского военного диктатора Хосни Мубарака, давно бывшего верным американским клиентом. Общие настроения протестующих поначалу были такие: «Как объяснял популярный египетский блогер “Песчаная обезьяна”, используя аналогии из “Властелина Колец”, он и те, с кем он протестовал на площади Тахрир, верили, что, когда Саурона победят, все зло в стране исчезнет. Избавимся от Мубарака – жизнь станет лучше»[422]. Что-то слышится родное в долгих песнях ямщика, как писал Александр Сергеевич Пушкин. Как видим, египетские протестующие прочли другую книгу, но результат все равно был неблестящим. Экономическое положение продолжало ухудшаться, так что совершенно демократическим путем к власти пришел представитель «братьев-мусульман» (радикальное исламистское движение, связанное с Турцией и Катаром). На этом терпение египетских военных лопнуло, они организовали государственный переворот в 2013 году, арестовали президента-исламиста Мухаммеда Мурси и стабилизировали положение. В стабилизацию входило закручивание гаек до уровня, немыслимого при Мубараке. Население, уже почувствовавшее холод анархии и религиозной диктатуры на затылке и видевшее, что произошло в Ливии, отнеслось к этому с пониманием.

Но именно в Ливии, как и в Сирии, случилось то, что вновь приковало американцев к Ближнему Востоку. Там начались гражданские войны, в которых стороне, поддерживаемой США, потребовалось в итоге американское вмешательство. В первом случае оно было прямым и удалось; во втором случае косвенным, а попытка сделать его прямым была заблокирована. Так что в итоге вместо «молниеносной» смены режима на проамериканский в Сирии вышла многолетняя гражданская война с участием внешних игроков, тяжелейший миграционный кризис и в итоге, спустя 13 лет войны, приход к власти на руинах сирийской государственности исламистов-экстремистов».

Сперва скажем о ливийской интервенции. «Арабская весна» в Ливии приняла форму мятежа против правительства Мауммара Каддафи со стороны исламистов. Исламисты получали информационную, и не только, поддержку со стороны США. Тем не менее постепенно баланс сил смещался в сторону правительственных войск. Когда возникла опасность главному оплоту мятежников, городу Бенгази, США под предлогом заботы о безопасности гражданского населения от возможных репрессалий ливийского правительства организовали прямое военное вмешательство.

Надо сказать, что для решения вопроса конституционной легальности таких шагов администрация Обамы проявила недюжинную изобретательность. Скажем, представители администрации заявили Палате представителей, что, во-первых, разрешение парламента на использование вооруженных сил за рубежом не требуется, потому что войска США действуют в составе коалиции стран-союзников. Во-вторых, бомбардировки страны (в данном случае Ливии) и попытка убить ее правителя не являются «боевыми действиями» и потому не подпадают под резолюцию о военных полномочиях, ограничивающую президента в этом вопросе[423]. Как говорится, «хозяйке на заметку».

Результат интервенции: ливийское государство было полностью уничтожено, сейчас там до сих пор полный хаос, враждующие группировки, возрождение работорговли и прочие «радости жизни», а сама Ливия стала одним из путей, по которому нелегальные мигранты проникают в Европу. Впрочем, справедливости ради, лично Обама был настроен без восторга относительно ливийской интервенции. В этом отношении его поддерживал председатель Объединенного комитета начальника штабов Майкл Муллен. Но их продавила тогдашний государственный секретарь Хиллари Клинтон, жена бывшего президента Билла Клинтона и политический тяжеловес Демократической партии.

Самым важным последствием ливийской интервенции было американское вероломство, причем двойное. Во-первых, незадолго до интервенции США с помпой нормализовали отношения с Ливией, в частности, в обмен на полное сворачивание ее атомной программы. Тем самым миру был послан сигнал, что лишь обладание собственным атомным арсеналом является надежной гарантией от американского военного вмешательства. Во-вторых, американцы добились нейтралитета РФ и КНР в Ливийском вопросе во время голосования в Совете Безопасности ООН, пообещав им, что вопрос идет лишь о создании над Ливией «бесполетной зоны». Получив же вожделенную резолюцию Совета Безопасности, американцы немедленно истолковали ее как лицензию на масштабное воздушное наступление против Ливии. Тем самым был послан недвусмысленный сигнал: договоренностям с США доверять нельзя.

Здесь стоит заметить еще кое-что. Во время ливийской интервенции было продемонстрировано, что администрации Обамы удалось восстановить поблекшее было трансатлантическое единство. Если в 2003 году Франция активно выступала против Второй Иракской войны, то в 2011 году правительство Николя Саркози было одним из заводил интервенции. Лишь немецкий канцлер Ангела Меркель предпочла остаться в стороне от этой затеи. Результат оказался предсказуемым. В ходе интервенции НАТО основную работу выполняли ВВС США, а европейские национальные вооруженные силы не особенно блеснули. Более того, последствия Ливийской войны ударили в первую очередь по Евросоюзу, дестабилизировав его южное «мягкое подбрюшье».

Экономическая самостоятельность Западной Европы была стерилизована кризисом 2008 года и последовавшим за ним кризисом Еврозоны. В политическом же отношении потенциал самостоятельности Западной Европы абортировал Барак Обама. Надо, впрочем, сказать, что специфически французская эволюция политической жизни немало ему в этом помогла. Сделаем шаг в сторону. В 1995 году президентом Франции был избран Жак Ширак, тяжеловес французской политики. В 1997 году произошел очень крупный скандал «Анголагейт» (незаконные поставки оружия в Анголу), в ходе которого на скамье подсудимых оказались сын президента Франсуа Миттерана и многие высокопоставленные чиновники. В 2004 году председателя правящей партии, доверенное лицо Жака Ширака и бывшего премьер-министра Аллена Жюппе осуждают за растрату. По итогам скандала место Жюппе как председателя партии занимает Николя Саркози. В 2006 году премьер-министр Доменик де Вильпен «вбрасывает» ложный компромат на Саркози, и в результате разоблачения этих своих действий лишается возможности выдвинуться кандидатом в президенты от голлистов. (Впрочем, хотя Вильпена судили за клевету, но в суде он добился оправдания.) В 2009 году, спустя два года после избрания Николя Саркози президентом Франции, было возбуждено уголовное дело в отношении Жака Ширака за создание фиктивных рабочих мест, когда Ширак был еще мэром Парижа. Ширак был признан виновным и получил 2 года условно. В 2011 году фаворит президентской гонки во Франции, директор МВФ Доменик Стросс-Кан, арестован и помещен в нью-йоркскую тюрьму по обвинению в изнасиловании. Как только он ушел в отставку, случилось чудо – его отпустили под домашний арест, а потом сняли обвинение. Несложно догадаться, что об участии в президентских выборах теперь не могло быть и речи. В 2012-м Саркози проиграл кандидату от социалистов Франсуа Олланду, и в 2014 году началось расследование обвинений уже против Саркози, что на свою избирательную кампанию в 2007 году он брал деньги у ливийского правителя Каддафи. В следующем, 2015 году по такому же обвинению арестован бывший министр внутренних дел правительства Саркози Клод Геан.

Фактически Францией на протяжении целого поколения правили разные клики уголовников; только президент Миттеран не оказался в итоге на скамье подсудимых, и только потому, что своевременно умер. Как несложно догадаться, такие нравы никак не способствуют тому, чтобы воздерживаться от авантюр. И американцы с удовольствием использовали в качестве публичного лица интервенции французского президента Саркози. Фактически американцы применили против Франции тот же прием, что и в Первую Индокитайскую войну: убедили их поддержать американский курс в Европе в обмен на поддержку колониальной войны за пределами Европы. В итоге американцы получили консолидацию своего лагеря, а французы и, шире, западноевропейцы – хаотизацию собственной периферии, миграционный кризис и в итоге кризис ЕС. Потом это будет заполировано первым украинским кризисом 2014–2015 годов, но об этом позже.

Таким образом, по итогам Ливийской войны антиинтервенционистский блок Франции и Германии, образовавшийся было после 2003 года, прекратил свое существование. Германия осталась в одиночестве. Канцлер Меркель тогда нашла в себе достаточно силы воли, чтобы воздержаться от участия в войне на Ближнем Востоке. Тогда это клеймили грубой политической ошибкой. Очень скоро оказалось, что это был правильный шаг. К сожалению, это не стало уроком и не привело к рефлекторному отторжению блестящих идей, принадлежащих американцам.

В Сирии во многом повторилась та же история, за вычетом части про прямую американскую интервенцию. В отличие от Ливии сирийский режим был более прочен, он опирался на религиозные меньшинства страны – шиитов и христиан – которым угрожал религиозный экстремизм суннитского большинства. Разумеется, США поддерживали религиозных экстремистов, спешно окрещенных в «умеренных религиозных консервативных демократов». Сирийское правительство долгое время держалось за счет двух вещей: полного понимания религиозными меньшинствами, что им некуда отступать, и на поддержке со стороны Ирана и его союзников (наподобие «Хезболлы» из Ливана).

В итоге в определенный момент часть радикальных исламистов решила, что настал ИГИЛ (террористическая организация, запрещенная в РФ). Они держали под своим контролем значительные территории в Сирии и Ираке и имели определенную поддержку суннитских общин. Созданная ими военная угроза оказалась настолько серьезной, что потребовала прямого военного вмешательства – России в Сирии и США в Ираке. США пришлось смириться с русским вмешательством в Сирийскую войну на стороне законного правительства, и им пришлось смириться с тем, что в Ираке они воюют плечом к плечу с иранцами и шиитскими ополчениями. Уж слишком пугающей была перспектива утверждения столь радикального и фанатичного образования, как ИГИЛ (ТОЗРФ), в самом центре Ближнего Востока. Совместные действия русских, иранских и сирийских сил переломили ход войны. Никому не подконтрольные исламисты перестали быть серьезной угрозой на территории Сирии, их мечта о «халифате» была абортирована. Ирак был очищен от экстремистов.

Особенно впечатляюще не удалась попытка нормализации отношений с Ираном. Политика Обамы была направлена на перевод Ирана в сферу американского влияния, нормализацию его отношений с Королевством Саудовская Аравия (разумеется, при посредничестве уже США) и так далее. И в конечном счете высвобождение Америки из ближневосточной трясины. Это не получилось, причем не получилось сильно. Американские ближневосточные союзники (в первую очередь Израиль) сочли это признаком того, что США их вот-вот бросит на растерзание Исламской Республике Иран; Республиканская партия сочла это удобным поводом, чтобы покритиковать президента за слабость. В итоге сенатор от штата Арканзас Коттон и еще 46 «отцов-сенаторов» написали письмо правительству Ирана, в котором сообщили, что, как только сменится президент, Конгресс отменит любую сделку между США и Ираном[424]. Американские дипломаты были шокированы. Это резко сокращало возможность для осмысленного взаимодействия между двумя государствами. Позже президент Дональд Трамп выйдет из этой сделки совсем, и нормализация отношений между США и Ираном окончательно отправится в утиль.

Америка по-прежнему держит Иран во врагах (и это взаимно). В итоге это ведет лишь к тому, что Иран кооперируется с другими врагами США и висит гирей на их ноге – в момент, когда США нужны все свободные ресурсы для Восточной Азии. Боевые действия в июне 2025 года показали, что, хотя Иран весьма уязвим к сочетанию бомбардировок и шпионско-диверсионной деятельности связки Израиля и США, его ракетная программа смогла пробивать израильскую ПВО и ПРО и серьезно истощить американские запасы ракет ПРО, а надежды израильтян на политический коллапс Ирана после череды внешнеполитических унижений оказались безосновательными. По оценке военного эксперта Владимира Хрусталева, даже после американских бомбардировок Иран сейчас обладает возможностью добежать до атомной бомбы – и ключевым фактором является то, найдется ли у иранского правительства политическая воля, чтобы все-таки обрести атомное оружие. Если эта воля найдется, то акции в духе июньской станут невозможны, и перед Израилем и США в таком случае останется выбор: либо смириться с новым статусом Ирана, либо вести против него полномасштабную войну, с риском ее перехода в региональную атомную войну.

По сути, ближневосточная политика Обамы в итоге взяла худшее от двух миров. Не произошло сокращения американских военных обязательств на Ближнем Востоке (за выводом войск из Ирака последовало их возвращение в рамках борьбы с ИГИЛ); не произошло и дипломатического прорыва, который бы позволил превратить былого врага если не в друга, то хотя бы в нейтральную страну. Хорошим символом стала политика санкций. Начиная с 1979 года США использовали в том или ином объеме санкции как экономическое оружие против Ирана с целью ослабления его военного потенциала и стимулирования свержения режима. Спустя 40 лет такой политики иранцы в среднем стали беднее, но военный потенциал Ирана, так же как и его враждебность США, только выросли[425]. Хуже того, после того как русское вмешательство в Сирийскую войну показало как их способность проецировать силу, так и безосновательность надежд на то, что «Сирия станет для русских вторым Афганистаном», в сочетании с ростом иранских возможностей в сфере ракет и БПЛА, все больше и больше американских союзников стало испытывать сомнения в возможностях США в ближневосточном регионе. Скажем, подражая высокому покровителю, Саудовская Аравия, бывшая самым надежным союзником США на Ближнем Востоке, ввела войска в Йемен, чтобы не дать проиранскому шиитскому и националистическому движению «Ансар Аллах» захватить контроль над всей страной. В ходе долгой войны с упорным, смелым и умным врагом Саудовская Аравия осознала ограниченность своих военных возможностей решения «иранской проблемы». После того как были продемонстрированы возможности иранских ракет и БПЛА, желание испытать на себе основную тяжесть войны уже не с союзниками Ирана, а с ним самим пошло на спад.

В случае Восточной Европы попытка высвобождения сил для противостояния с КНР привела к еще худшим результатам. Решающим моментом стал Первый украинский кризис. Одним из железных принципов американской политики в Восточной Европе и бывших западных республиках Советского Союза было то, что они ставили вопрос не «и – и», но «или – или». Руководитель такой страны мог быть или «проамериканским» или «пророссийским». Естественно, что большинство (за исключением тех, чья политика была неприемлема для США, как это было и есть в случае Александром Лукашенко) тяготели к «проамериканскому». Не стала исключением и Украина. На протяжении 20 лет ее терзали экономические неурядицы, по своим экономическим показателям она не сильно отличалась от Туниса или Шри-Ланки. Украина даже не достигла показателей УССР на момент краха Советского Союза. Но в отличие от Туниса Украине не повезло оказаться между НАТО и Российской Федерацией. Одновременно с этим украинское «гражданское общество» было настроено крайне, пользуясь тогдашним жаргоном, «прозападно». Оно хотело ускорения неолиберальных реформ, считало главной причиной украинских экономических неурядиц слишком медленный темп рыночных реформ в 1990-е годы и слишком большую близость к России. Сегодня это забывается, но некоторые украинские националисты после 2010 года открыто сожалели о том, что в составе Украины есть такие регионы, как Крым и Донбасс, которые не дают как можно быстрее идти «на Запад». Как известно, самое страшное в мечтах то, что они сбываются. Все бенефициары политики «нарушенных обещаний» – олигархи, национал-либеральная интеллигенция, городской прекариат – верили в политику «евроинтеграции» как в религиозный догмат. На нее сделал ставку продажный и алчный президент Виктор Янукович. Одновременно с этим он хотел сохранения свободного доступа украинских товаров на русский рынок. Ему заявили в Брюсселе, что это неприемлемо, что невозможно одновременно иметь ассоциацию с ЕС и быть членом Таможенного союза. Попытки Москвы добиться межблоковых переговоров между Таможенным союзом и Европейским союзом разбились о нежелание ЕС признавать равенство в правах с ТС.

По мере того как очерчивались контуры экономических предложений Евросоюза и РФ, становилось все яснее, что евроассоциация не является (и, строго говоря, никогда не являлась) серебряной пулей, способной решить все проблемы Украины. С точки зрения экономических условий сделка с Таможенным союзом выглядела куда как лучше.

Согласно Соглашению о евроассоциации ЕС готов был предложить лишь 610 миллионов евро. В обмен МВФ потребовал значительного урезания бюджета, 40% увеличения платы за газ и 25-процентную девальвацию. […] 21 ноября 2013 года Путин предложил, и Янукович согласился, газовый контракт на льготных условиях и займ на 15 миллиардов долларов. Условием было, что Украина, как Армения, вступит в Евразийский таможенный союз[426].

Здесь, стоит сказать, проявилась очень интересная особенность нового противостояния. Чем дальше, тем больше РФ говорила и говорит о материальных интересах, а деятели Евросоюза, и в особенности проамериканские и проевропейские силы, говорят об «идеях и ценностях», своего рода разворот на 180° в сравнении с Первой холодной войной. Одна из многих ироний истории.

Как отмечает Туз, выбор Януковича был рационален, это не была «павловская реакция марионетки Москвы». Украина с точки зрения экономики не могла себе позволить потерять свои экспортные рынки: только четверть украинского экспорта шла в страны ЕС, еще четверть – в РФ, оставшаяся половина – преимущественно в страны СНГ. Однако крайне влиятельному меньшинству на Украине никакой рациональный выбор был не нужен. Те, кто выигрывал от глобализованной экономики, сделали своим символом веры политическую ориентацию на страны ЕС и НАТО. В ноябре и декабре 2013 года начались массовые протесты против Януковича.

Никто – ни Янукович, ни русские, ни ЕС – не учел реакции громкого и смелого меньшинства украинского населения. Данные статистических опросов не показывали подавляющего большинства за решительный сдвиг в сторону ЕС. По данным Киевского международного института социологии, в ноябре 2013 года лишь 39% респондентов выступали за ассоциацию с ЕС, едва на 2 процента больше, чем 37% респондентов, благоволивших таможенному союзу во главе с Россией. И эти числа были основаны на гипотетическом вопросе, а не на суровых условиях, предложенных МВФ и ЕС[427].

Раскочегаренная прозападная часть общества, которая восприняла это как предательство «украинского цивилизационного выбора», начала массовые протесты. Дальше положение стабильно ухудшалось, на евромайдане появились свои парамилитарные организации (так называемые сотни самообороны, на пике, в январе 2014 года, их численность достигала от 10 до 12 тысяч человек), дело дошло до захватов здания СБУ и МВД на Западной Украине. Было выработано компромиссное соглашение под гарантии европейских дипломатов о деэскалации. Однако США это не устраивало.

Постепенно к украинскому кризису подключились Соединенные Штаты. Как уже говорилось ранее, согласно «доктрине Вульфовица консолидация постсоветского (и, к слову сказать, досоветского) пространства вокруг РФ была неприемлема для США. Еще в декабре 2012 году государственный секретарь Хиллари Клинтон прямо называла Евразийский экономический союз (ЕАЭС), предложенный РФ, «возрождением Советского Союза» и обещала, что США такого не потерпят. Обострение кризиса дало американской дипломатии прекрасную возможность провести на Украине свою политику, не политику ЕС. В беседе с послом Джеффри Пайеттом заместитель государственного секретаря Виктория Нуланд 28 января 2014 года крайне емко, красноречиво и непечатно сообщила об отношении США к ЕС в целом и политике ЕС на Украине в частности. В конечном счете попытки европейцев сохранить у власти Януковича были торпедированы. Янукович, все более и более терявший контроль над ситуацией и над собственной партией, в итоге был низложен. Как пишет русский историк Евгений Норин:

Однако никакой хватки украинский президент в итоге не проявил. Все, на что хватило Януковича, – записать видеообращение, в котором он назвал происходящее в Киеве государственным переворотом. В этот момент толпа уже вошла в его резиденцию Межигорье. В руки майдановцев быстро переходят основные административные здания в Киеве. Съезд в Харькове все-таки состоялся, без Януковича, но покидать его депутатам пришлось аврально: здание, где проходило мероприятие, обложили местные и днепропетровские футбольные фанаты. В это время в Киеве Верховная Рада отправила Януковича в отставку. Никакие легальные процедуры при этом не соблюдались, Рада просто объявила о смещении Януковича явочным порядком, руководствуясь революционным правосознанием. Конституция Украины вполне внятно описывает процедуру отрешения президента от должности путем импичмента, Рада же использовала «одноразовую» формулировку – «самоустранение от власти», притом что Янукович только что объявил из Харькова, что самоустраняться он не желает. Не будем давать этическую оценку произошедшему (воля восставшего народа, государственный переворот – трактовка тут зависит от политических симпатий), но Янукович совершенно точно потерял власть в обход законных процедур, что делает исключительно странными последующие попытки «переходных» властей Украины говорить о нарушении закона, когда речь заходит про Крым и Донбасс. В феврале 2014 года единственным законом в Киеве была революционная целесообразность. Заметим, что перед этим оппозиция подписала с Януковичем соглашение об урегулировании ситуации[428].

Помимо низложения Януковича националистическая толпа, ворвавшаяся в парламент, «убедила» депутатов отменить Закон о двуязычии от 7 февраля 2012 года. Хотя одному из деятелей нового правительства Турчинова хватило ума не дать этой инициативе широкого хода, восточной части Украины вообще и русскому ее меньшинству был послан недвусмысленный сигнал. Тем более недвусмысленный, что ряд постов в новом правительстве получили праворадикалы – например, главой СБУ стал давний украинский правый националист Валентин Наливайченко, личный друг главы ультраправой парамилитарной организации «Правый сектор» (террористическая организация, запрещенная в РФ) Дмитрия Яроша. Кроме того, в новом правительстве оказалось четверо членов шовинистической партии «Свобода» (вице-премьер, министр обороны, министр аграрно-промышленного комплекса и министр экологии), кроме того, представитель «Свободы» стал исполняющим обязанности генерального прокурора.

Так, в очередной раз было показано, что политика сильнее экономики, а не наоборот. Фанатичное, объединенное навязчивой идеей меньшинство навязало свою волю большинству и теперь могло переформатировать его под свой вкус. Однако недвусмысленная проамериканская ориентация нового правительства в сочетании с революционным хаосом на Украине привела к реакции РФ. Она взяла под контроль полуостров Крым 27 февраля 2014 года, далее, в марте, на полуострове был организован референдум, и, согласно воле народа, этот регион с этнически русским большинством вошел в состав Российской Федерации (18 марта 2014 года).

Однако на Украине продолжал царить хаос. Украинские элиты юго-восточных регионов в полном составе присягнули на верность новому правительству и мыслили лишь о мелком торге с ним. Однако они не учли настроения собственных рабочих в самом промышленном регионе Украины, Донбассе:

Остатки Партии регионов Януковича, которые, казалось бы, взяли власть на востоке Украины, делали ставку на переговоры с Киевом и хотели получить только преференции. Однако улица была настроена иначе. Бывший и. о. главы администрации президента Украины Сергей Пашинский описал ситуацию: «Они решили поторговаться: у нас будет финансовая автономия плюс дотации. Так вот они заигрались. Они не понимали, что эта революция не только против “хунты”, но и против них».

Потом Пашинский сквозь зубы признал, что проблема была не только в «наемниках» из России: первичными были именно социальные противоречия. Это вообще нужно подчеркнуть: восстание в Донбассе – в первую очередь социальный бунт. Русские и пророссийские лозунги были взяты для выражения этого гнева потому, что никаких других лозунгов у дончан и быть не могло. Как в мусульманской стране любые требования будут неизбежно сопровождаться ссылками на Коран и как внутри самой Украины без криков «Слава!» и патриотических/националистических лозунгов никакая инициатива не обходится[429].

В Донецке и Луганске ответили симметрично на «революционную правосознательность» Западной Украины – начали захватывать государственные здания. 1 марта в Донецке народ занял здание городской областной администрации. Хотя новой, революционной власти, имеющей западное признание, удалось быстро поставить под контроль большую часть страны, ключевым фактором было сохранение контроля над Харьковом.

Стоит заметить, что параллельно происходили два процесса. С одной стороны, рассыпались на глазах старые силовые структуры украинского государства, наподобие МВД. Это позволило восстаниям в Донецке и Луганске уцелеть на начальном этапе. Но, тем не менее, одновременно с этим происходил процесс укрепления военных и репрессивных способностей украинского государства. Так, уже в первой декаде марта украинской власти удалось поставить под контроль армию и вывести ее в поле, на границу с Крымом. Принципиально то, что буквально через две недели после государственного переворота новый режим обрел контроль над армией. Да, это была плохая армия, но она была. А во внутригосударственном противостоянии обычно побеждает тот, в чьих руках «большие батальоны», как армии, так и аппарата национальной безопасности. В значительной степени это произошло благодаря массовой инфильтрации активистов парамилитарных организаций Евромайдана в армию, полицию и спецслужбы. Уже тогда украинская власть оказалась способна приступить к мобилизационным мероприятиям. Именно поэтому новое украинское государство оказалось способным раздавить оппозицию себе везде за пределами Донецка и Луганска – и даже Донецку и Луганску удалось уцелеть только благодаря поддержке со стороны Российской Федерации. Уже к концу апреля новое украинское государство прочно контролировало все в юго-восточных регионах. Но ему недостаточно было «просто» контролировать ситуацию. Оно желало дать пример ужаса всем несогласным внутри страны.

И этим примером ужаса, самым важным событием в русско-украинских отношениях, стала расправа 2 мая 2014 года в Одессе. 42 человека (все они были гражданами Украины) были сожжены заживо в одесском Доме профсоюзов – за то, что требовали федерализации Украины и за то, что были противниками украинского национализма и «революции 2014 года».

В сентябре 2015 года спецдокладчик ООН Кристоф Хайнс констатировал, что большая часть доказательств по делу о событиях 2 мая уничтожена сразу после преступления. […] Все официальные лица, подозреваемые в преступлениях 2 мая, получили возможность скрыться. Руководитель ГСЧС Одесской области Боделан, чьи подчиненные игнорировали вызовы пожарных до последнего, был объявлен в розыск только в марте 2016 года. Сбежал и полковник Фучеджи.

Стрелявшего по людям из охотничьего ружья активиста Евромайдана Сергея Ходияка освободили из-под стражи, причем судья взял отвод под давлением группы майдановцев во главе с нардепом Радикальной партии Украины Мосийчуком. На свободе за недостатком доказательств остался Всеволод Гончаревский, добивавший палкой прыгавших из окон куликовцев.

[…] Осенью 2015 года был опубликован отчет Международной совещательной группы Совета Европы о расследовании событий 2 мая. Он оказался просто разгромным:

«МСГ считает, что в каждом из производств следственные органы не проявили должной полноты и тщательности – как на стадии возбуждения производства, так и во время дальнейшего его расследования, в результате чего общая эффективность расследований была поставлена под угрозу. […]

Хотя массовые беспорядки произошли в ходе конфликта между двумя группами активистов, которые противостояли друг другу, через год после событий все, кроме одного из 23 подозреваемых… принадлежат к сторонникам федерализации.

Все эти подозреваемые находились под стражей, а семеро из них находятся там и по сей день с момента задержания. При этом только трое сторонников единства – другой конфликтующей группы – были уведомлены о подозрении.

Ни к одному из них не была применена мера пресечения в виде содержания под стражей: все они были помещены под домашний арест или освобождены под личное обязательство. Когда сроки применения этих мер истекли, этим лицам не была выбрана никакая другая мера пресечения, хотя им инкриминировались, среди прочего, убийство и покушение на убийство»[430].

Акт террора 2 мая 2014 года стал символом. Реальным символом новой украинской государственности, ее идеологии. Еще более омерзительным, чем сама расправа, была искренняя радость украинского гражданского общества от массового убийства. Как заметил русский писатель Евгений Норин:

Однако Дом Профсоюзов уже выходил за рамки всякой человеческой логики. Спасающихся из огня добивали палками, а потом радостно шутили шутки про шашлыки. […]

Бессмысленно объяснять, что Одесса – это триумф озверения. Но Одесса, кроме всего прочего, показала, что идиотизм и озверение не оправдываются как стратегия, что идиотизм и озверение рикошетят по самим озверевшим. […] Правда, этот урок не был усвоен, и на украинской стороне предпочли отмахнуться от реальности, посчитав, что есть проблемы и поважнее, чем мнение недогоревших ватников. Беда в том, что реальность, от которой Киев так легко отмахнулся, через считаные недели начала стрелять из всех стволов. Удивительно, но никто так и не заметил прямой связи между горящими людьми в майской Одессе и горящими БМД в июльском Шахтерске. […]

Наконец, ополченцы Донбасса говорили об этом совершенно недвусмысленно: люди начали воспринимать украинского солдата не как жертву, несчастного мальчика, который по воле олигархов был вынужден взять в руки оружие и отправится на ненужную ему войну, а как палача[431].

После этой акции очень многие русские осознали всю серьезность конфликта и истинную природу противостоящей им стороны, они их, украинцев, увидели.

В итоге на территории Украины установился ультраправый режим. Его идеологическими столпами стали полная ориентация на США, реабилитация нацистских военных преступников, дерусификация страны и подготовка к будущей войне с Россией. Под «стремление в НАТО» была даже изменена конституция страны. Согласно Закону о декоммунизации уголовным преступлением, которое могло дать человеку реальный тюремный срок (от 5 лет), являлась демонстрация знамени Победы – при этом одновременно символика дивизии войск СС «Галичина» не считалась демонстрацией национал-социалистической символики. Вводились языковые квоты на радио, телевидении, началось поэтапное запрещение использования в образовании русского языка и вообще языков всех национальных меньшинств Украины. Наконец, согласно Закону о языке, украинский язык не просто признавался единственным государственным, но и попытки изменения этого статуса классифицировались как действия, направленные на свержение конституционного строя. Это закон не распространялся только на частное общение и религиозные обряды. 14 июля 2021 года Конституционный суд Украины признал такие языковые порядки соответствующими конституции страны.

Организационными же столпами нового украинского государства стали сети парамилитариев наподобие печально известного полка (а теперь уже бригады) «Азов» (террористическая организация, запрещенная в РФ), чья значимость для украинского государства была такова, что, даже когда американские конгрессмены сочли организацию неонацистской и запретили прямо помогать ей оружием[432], ее не стали ни переименовывать, ни реорганизовывать. Парамилитарный террор в 2014–2015 годах унес жизни журналистов и политиков – наподобие Олеся Бузины и Александра Пеклушенко. Убийц либо «не находили», либо не осуждали, либо их жертв причисляли к «самоубийцам». По сути, на Украине был создан аналог турецкого «глубинного государства», с той лишь разницей, что в Турции «глубинным государством» были военные, а на Украине – тесно переплетенные друг с другом спецслужбы и парамилитарии.

Этим и кончилась русско-американская «перезагрузка». Лучший символ «перезагрузки» был создан в самом ее начале, когда американцы торжественно преподнесли русским кнопку, где было написано «ПЕРЕГРУЗКА». В общем, это оказалось пророческим жестом. В отношениях США и РФ произошла не перезагрузка, но перегрузка.

В этом отношении плохие русско-американские отношения были заложены в конце 1980-х и начале 1990-х годов – тогда, когда США сперва намеренно отказались пускать Россию в НАТО и одновременно расширили НАТО в Восточную Европу, и затем, когда провозгласили своей целью имперскую политику. В 2014 году Россия усилилась достаточно, чтобы ее непокорство стало более заметным и ощутимым. Страна, которую презрительно сбрасывали со счетов как «бензоколонку», прямо ревизовала границы в Европе. Этим также она осмелилась заявить, что ее населяет определенный народ и что у этого народа есть какие-то национальные права. В этом отношении Первый украинский кризис создал не одно государство, а два. Первым, очевидно, стало новое украинское государство. Вторым – Российская Федерация, получившая новый миф основания.

Поясним этот тезис. До 2014 года моментом основания РФ было ее создание в 1991 году. Российская Федерация была создана на пике волны политики «нарушения обещаний» (или, по-иному, неолиберализма). Очень долгое время она была, как это ни парадоксально, близка к идеалу в виде политического брака неолиберальной экономики и антидемократической культурной элиты. С одной стороны, сплоченное меньшинство резко улучшило свое экономическое положение даже в условиях «шоковой терапии» 1990-х годов и имело непропорциональное влияние на выработку политики всей страны. С другой стороны, в культуре царили настроения, требующие резкого разрыва с русской историей. Мейнстримными были (чудовищно аисторические) мнения о «неверном» выборе религии, о том, что вся русская история какая-то «неверная». То, что сейчас проходят американские белые рабочие, с «белой виной», «белой хрупкостью» и прочими атрибутами культурного унижения «мажоритарных свиней» (по определению американского негритянского автора Та-Нехиси Коутса), русский народ прошел в 1990-е и 2000-е годы. Когда нормой были заявления на уровне министра, что «русский фашизм страшнее немецкого» и можно было публиковать в крупных изданиях статьи, где говорилось о том, что было бы лучше для России, если бы сперва ее, в годы Второй мировой войны, покорили немцы.

В конечном счете «глобалистов» в Российской Федерации подвела узость политической базы. Они, не имея электорального большинства, одновременно не пытались расширить собственную политическую базу. Они слишком явно и слишком открыто демонстрировали неуважение к национальной истории и этническому большинству страны, к русским. То, что испытывается сейчас современным миром: «Так же как бразильские элиты хотели бы навсегда уехать в Майами (давнюю столицу латиноамериканской реакции), так и глобализированные элиты в Европе и Северной Америке тоже хотели бы сбежать от масс, которые их “тормозят”. Итальянские элиты хотят быть немцами, как и британские противники Брексита, а американские либеральные элиты хотят быть “европейцами” – или, по крайней мере, чтобы штаты глубинки куда-нибудь исчезли»[433] – для Российской Федерации было бытом 1990-х и 2000-х годов. И только постепенно, по мере того как систематическое ухудшение отношений с США и их союзниками приводило к одному кризису за другим, положение менялось.

И здесь большую роль сыграло присоединение Крыма, причем это изменение поначалу было неосознанным. Российская Федерация все же выдвинула претензию на то, что она не «географическое пространство, населенное этнографическим материалом», а государство русского народа и иных коренных народов России.

Все то, что прорвалось второй серией кризиса в 2022 году, было заложено в 2014: и патологическая жестокость нового украинского государства, и американская решительность войти по колено в восточноевропейские дела, и выбор ЕС в пользу США, и слияние двух холодных войн США (против РФ и против КНР) воедино.

Весной 2014 года напряженность в Восточной Азии между Китаем и Японией поднялась до опасного уровня. Вашингтон дал понять, что стоит за его стратегическим поворотом. Он дал понять, что не одобрит утверждение прав Китая в Южно-Китайском море. Но у Америки была цена за то, чтобы проводить жесткую политику в Азии и одновременно противостоять Путину в Европе. Это создало для России возможность – и Путин ухватился за нее. Весной 2014 года, когда серьезность конфронтации России и Запада стала ясной, руководство в Москве решилось на стратегическое сближение с Китаем. […] В мае 2014 года был подписан русско-китайский газовый контракт на 400 миллиардов долларов сроком на 30 лет. […] И для Москвы, и для Пекина суть дела была вовсе не в экономике. Она была связана с переопределением баланса сил и подтверждением многополярности. Не действующий гегемон будет задавать тон в порядке двадцать первого века, но растущая азиатская держава и ее союзники. Поступив так, Москва и Пекин также дали новое завершение XX веку[434].

Но тогда было еще не время, чтобы довести эти тенденции до логического конца. Все стороны кризиса тогда испугались последствий собственных действий. На некоторое время вопрос был поставлен, как говорили в XIX веке, «на ледник». Крым был де-факто, но не де-юре признан русским, конструкция Минских соглашений теоретически должна была вернуть Донецк и Луганск в состав Украины на правах автономии. Разумеется, украинское правительство, как и его покровители, никогда не намеревались выполнять условия этих соглашений[435]. Собственно, сами эти соглашения были подписаны только по результатам двух поражений украинской армии, при Иловайске и при Дебальцево, и недвусмысленной угрозы МВФ не предоставить очередной пакет экономической помощи.

Обе стороны стремились воспользоваться передышкой для подготовки к следующему раунду противостояния – ибо ни один конфликт нельзя заморозить навечно. К несчастью, главной жертвой этой «заморозки» стали русские Донецка и Луганска. Одна из крупнейших промышленных агломераций Европы (ее можно сопоставить лишь с Руром или Манчестером) была по живому рассечена линией боевого соприкосновения. Украинское государство, верное ультраправой и расистской идеологии украинского национализма, терроризировало Донецк и Луганск. Эти обстрелы не имели военного смысла, зато мешали налаживать там подобие нормальности. Так же, как и блокада. С политической точки зрения экономическая блокада неподконтрольных Украине регионов не имела смысла, она только отдаляла мирную реинтеграцию, которая теоретически была целью Минских соглашений. Но украинскому правительству и гражданскому обществу нужны были повторяющиеся акты садизма, чтобы вновь и вновь испытывать упоение от страданий представителей другого народа в преддверии желаемого ими «хорватского» (или, после второй войны в Карабахе, «азербайджанского») сценария. Как сказал президент Украины Петр Порошенко 27 октября 2014 года: «У нас работа будет, у них нет. У нас пенсии будут, у них нет. У нас будет поддержка детей и пенсионеров, у них нет. Наши дети будут ходить в школы, в детские сады, а их дети будут сидеть в подвалах. Потому что сами они работать не умеют. И так мы выиграем эту войну». И свидетельством того, насколько мерзким и отвратительным был украинский режим, созданный революцией 2014 года, является то, что, несмотря на все тяготы жизни в непризнанных русских республиках, они не сломались.

С точки зрения Американской империи присоединение Крыма Российской Федерацией и поддержка восставшего Донбасса стало непростительным преступлением, покусительством на право Америки чертить и гарантировать границы, право Америки решать, кому и какую роль отводить в мире.

Здесь стоит сделать небольшой исторический экскурс. Генри Киссинджер в книге «Мировой порядок», изданной после того, как русские Крыма воссоединились с русскими Российской Федерации, написал следующие слова:

Россия играла уникальную роль в международных отношениях: часть баланса сил как в Европе, так и в Азии, ее вклад в равновесие международного порядка был неоднозначен. Она начала больше войн, чем любая современная ей крупная держава, но она также не допускала господства над Европой со стороны одной державы, когда ключевые континентальные элементы баланса рушились, она твердо выдерживала удары Карла XII Шведского, Наполеона и Гитлера[436].

Надо сказать, что господин Киссинджер был по необходимости краток. Фактически вся история русской внешней политики в рамках систем международных отношений сводилась к систематическому, упорному, изобретательному и обычно успешному сопротивлению державе, желавшей стать из одной из сильнейших – единственной великой державой.

Во время Тридцатилетней войны, этой «европейской мировой войны 0.1», Русское государство всеми силами поддерживало протестантскую коалицию. Россия отправляла хлеб Швеции в критический период войны в 1629–1632 годах, это был, так сказать, русский ленд-лиз. Шведская победа при Брейтенфельде, положившая конец надеждам вооруженной силой подчинить Северную Германию власти императора из дома Габсбургов, была отмечена в Москве стопушечным салютом. В конечном счете Вестфальский мир (или, правильнее сказать, Мюнстерский и Оснабрюкские мирные договоры) 1648 года положил конец последней попытке дома Габсбургов объединить Европейский континент в единое государство, повторить достижения римских императоров и римских пап. Вместо единой империи и единой Церкви фиксируется множество независимых национальных (или, если угодно, протонациональных) государств. (И даже до Смуты Россия активно участвовала в антикатолической пропагандистской кампании – так, Иван Грозный осуждал Варфоломеевскую ночь. Не из человеколюбия, конечно, но чтобы уязвить католический лагерь, стремившийся силой оружия подчинить всю Европу императору из дома Габсбургов. И не только пропагандистской. Русские пенька и лес шли на строительство английского флота, а англичане взамен поставляли русским пушки.)

Проходит некоторое время. Теперь сильнейшей державой Европы является Франция. Самая населенная, самая культурная страна континента, с наиболее хорошо организованной армией («магазинная система»), имеющая прочный союз со Швецией (великой региональной военной державой севера), Османской империей (великой военной державой Средиземноморья) и Речью Посполитой – так называемый восточный барьер, направленный против империи Габсбургов. Россия проходит через масштабную модернизацию. И неотъемлемой частью этой модернизации является разрушение этого восточного барьера. Россия уничтожает шведское великодержавие в ходе Великой Северной войны; с переменным успехом воюет с Турцией (Азовский поход, Прутский поход), навязывает Речи Посполитой сперва союз против Швеции, затем диктует ей внутриполитическое устройство, пресекая попытки укрепить монархию («Немой сейм» 1717 года). Стоит заметить, что все это происходит параллельно с Войной за испанское наследство – кульминационной попыткой королевской Франции навсегда зафиксировать свой статус как единственной великой державы континента. Великая Северная война не позволила Швеции активно вмешиваться в эту войну на стороне своего союзника – Франции.

В конечном счете Франция потерпела поражение. Не такое разгромное, как позже потерпели Наполеон I, кайзер Вильгельм II и Адольф Гитлер, но тем не менее покончившее с попытками замены «европейского концерта» французским соло.

В большинстве войн XVIII века Россия и Франция неизменно оказываются по разные стороны баррикад – и именно потому, что Франция не отказывается от замыслов стать единственной великой державой в Европе. В Войне за польское наследство (1733–1735) русские боролись против французского кандидата (имевшего прямую военную поддержку Франции) Станислава Лещинского. В Русско-турецкой войне 1735–1739 годов Россия вновь наносит удар по профранцузскому восточному барьеру. В Войне за австрийское наследство (1740–1748) русские смогли вступить в войну лишь в самом конце – и русский экспедиционный корпус, отправленный на Рейн, не успел к завершающим сражениям той войны. Но сам факт его отправки склонил чаши весов во Франции к миру, причем миру во Франции крайне непопулярному (отсюда бытовавшее в те годы французское выражение «глуп как мир»).

Примечательно, что в единственной войне XVIII века, где русские и французы воевали на одной стороне (Семилетней), русские добились оговорки, подчеркивавшей, что они воюют лишь с Пруссией, но не с союзной Пруссии Англией (главным противником Франции). Не менее примечательно то, что мир, поспешно заключенный императором Петром III с Пруссией, и прекращение союзничества с Францией были восприняты в России положительно, и Екатерина II не стала возобновлять войну. (Петра III погубило полное нежелание русской элиты ввязываться в новую войну – на этот раз с Данией.)

Другим проявлением антифранцузской генеральной линии русской внешней политики было систематическое уничтожение стран восточного барьера, верных союзников Франции. Примечательно, что блистательный успех русского флота в Русско-турецкую войну 1768–1774 годов был бы невозможен без активного содействия Англии, чья позиция, собственно, и позволила русскому флоту совершить переход из Балтийского моря в Средиземное. К моменту 1792 года (начала войн Французской революции) Швеция прекратила свое существование как значимая военная сила, Польша оказалась на грани полного уничтожения, и баланс сил в отношениях между Россией и Османской империей безвозвратно сместился в пользу России.

С началом войн, развязанных Французской революцией, этой последней, отчаянной попытки Франции достигнуть владычества над Европой грубой военной силой, Россия неизбежно должна была оказаться членом Антифранцузских коалиций – и оказалась. Участию в первой помешало восстание в Польше, окончательно убедившее Австрию, Пруссию и Россию в том, что этот французский военный плацдарм лучше всего стереть с карты целиком. В конечном счете именно содружество Англии и России оказалось ключевым фактором, уничтожившим тиранию Бонапарта. Примечательно, что схожесть позиции Англии и России относительно Европейского континента была отмечена еще одним из деятелей французского революционного режима Франсуа-Антуаном Буасси Д'Англа. Он назвал Россию и Англию двумя тюремщиками Европы, сеющими в ней раздор.

Примечательно, однако, что наставший после 1815 года период столетней гегемонии Британии не привел к аналогичному ухудшению русско-британских отношений. Почему? Потому что Британии не хватало «жесткой силы» (hard power), чтобы перейти от гегемонии к империи, стать единственной великой державой. Как сказал Уинстон Черчилль в 1943 году, «выяснилось, что мы, англичане, маленький народ». А в XIX веке англичан было даже не 40 миллионов, как в годы Второй мировой войны. Британия физически не могла аннексировать европейские государства – в отличие от Франции или Германии. Британская угроза чужим национальным интересам почти всегда принимала косвенную форму – поощрения вредоносных учений (например, радикального фритредерства), ограничения колониальной экспансии, собственной экономической и финансовой экспансии и т. д. Британский лев мог точить свои когти за пределами Европы (отправляя корабли и колониальные экспедиции), но в самой Европе он вел себя более или менее сдержанно.

Поэтому единственное прямое столкновение между Британией и Россией – Крымская война – было войной ограниченной по своим целям и по своим средствам. Англичане хотели ослабить русский флот, покончить с русским влиянием в Центральной Европе и гарантировать безнаказанность Османской империи. Но их не интересовало полное уничтожение русского государства (хотя Генри Джон Темпл виконт Пальмерстон озвучивал желание отсечь от России ее западные и южные окраины), пусть они не упустили случая унизить Россию (имеется в виду пункт о демилитаризации Черного моря; унижение заключалось в том, что такого рода пункты тогда применялись к неевропейским державам[437]). Именно эта ограниченность, разумеется в сочетании с героическим сопротивлением русских войск, привела к тому, что война кончилась относительно быстро и относительно безболезненно для враждующих сторон. Примечательно, что первый английский историк той войны – Александр Уильям Кинглэк – считал ее колоссальной глупостью.

И действительно, достигнув полного освобождения Центральной Европы от внешнего (русского) влияния, англичане получили на свою голову единую Германию. Эта Германия росла как на дрожжах во всех отношениях – военном, экономическом, культурном, быстро затмила Францию и стала наступать на пятки и русским, и англичанам. После ухода Отто фон Бисмарка, великого немецкого дипломата, немцы забыли о том, как важна умеренность во внешней политике, и вступили на тот же путь, по которому до них шла королевская и революционная Франция. То есть на путь уничтожения независимости окружающих их держав. Результат был абсолютно закономерен. Одновременное немецкое давление на Россию (торговый договор 1904 года; полная поддержка Австро-Венгрии в аннексии Боснии; перевооружение турецкой армии и стремление поставить под свой полный контроль Османскую империю, а вместе с ней основной путь русского экспорта) и на Англию (строительство океанского флота; интерес к Китаю; экономическая война) закончилось англо-русским союзным договором 1907 года, завершившим создание Антанты.

Дальнейшее известно. Хотя Россия не смогла воспользоваться плодами победы своей коалиции, она внесла очень серьезный вклад в ослабление и конечное поражение Германии, в провал ее рывка к мировому господству.

Та же самая история повторилась в годы Второй мировой войны. По сути, весь период 1914–1945 годов уместно считать Второй Тридцатилетней войной, чьей сутью был традиционный европейский сюжет – поражение державы, желающей стать единственной великой державой на континенте.

О холодной войне и ее значении в смягчении американской политики после Второй мировой войны было рассказано в прошлых главах.

Тем самым можно вывести железный закон мировой политики последних четырех веков. Как только в мире появляется держава, чьей актуальной политической целью является стремление стать единственной великой державой, перейти от гегемонии (власти первого среди равных) к империи (власти одного-единственного господина над бесправными лакеями), Россия неизбежно становится врагом этой державе. Причем, что самое интересное, абсолютно независимо от своей политики.

Русские цари и императоры стремились сбалансировать положение сильнейшей державы континента; Сталин после Мюнхенского сговора стремился приспособиться к ее требованиям; то же верно относительно политики Ельцина и Путина в отношении США. Однако все их усилия заканчивались одинаково – лобовым противостоянием с Францией, Германией, США, в зависимости от времени. Все попытки уйти от Судьбы заканчивались плохо. Попытка выйти из Первой мировой войны привела сперва к отказу от территориальных приобретений по ее итогам, затем к карательному Брест-Литовскому мирному договору и, что хуже всего, к Гражданской войне, сопровождаемой иностранной интервенцией. Попытка не вмешиваться во Вторую мировую войну в итоге привела к тому, что пришлось на протяжении трех лет подряд воевать без сухопутного второго фронта.

Россия слишком велика, чтобы ее игнорировать, и слишком независима, чтобы быть рабой. Поэтому каждый претендент на мировое господство неизбежно начинает видеть в России всего лишь орудие того, кого считает своим главным врагом, и стремится ее сокрушить. Наполеон I считал Россию шпагой в руках Англии; как позже кайзер и Гитлер. С конца 1990-х годов США считают РФ слабым звеном в коалиции прокитайских государств и постоянно наращивают давление на нее – с пока что нулевым (чтоб не сказать отрицательным) результатом.

Но то, что с нашей точки зрения является славной традицией внешней политики, с точки зрения американского государственного аппарата является опасной и даже несколько зловещей способностью быть помехой планам великой перестройки мира в соответствии с «правилами», мира без независимых государств, мира вечного американского превосходства над всеми остальными.

Так слились воедино две отдельные холодные войны, которые вело американское государство с 1990-х годов. Но все же можно выделить определенную закономерность. Еще на рубеже XX и XXI веков в США стали рефлексировать по поводу растущей силы КНР и ответа на нее. Тем не менее череда событий на Ближнем Востоке и в Восточной Европе отвлекает и продолжает отвлекать США от полной концентрации своих усилий в Восточной Азии. Как будто некая «невидимая рука» (вполне в духе Адама Смита) тянет США то к арабским пустыням, то к русским терриконам. Этот феномен, несомненно, еще ждет своего строго научного объяснения.

Однако с точки зрения «поворота в Азию» проблема была в том, что вышеописанные действия были истолкованы как успешные. Хотя госпожа Клинтон оставила пост государственного секретаря, это не помешало ей стать кандидатом в президенты от Демократической партии в 2016 году. В ее победе были уверены абсолютно все. Но она проиграла. В чем же причина? Для этого следует подробнее вглядеться во внутреннюю политику администрации Обамы. Придя к власти под популистскими лозунгами и обещаниями перемен к лучшему, она твердо и недвусмысленно во всех имущественных вопросах встала на сторону своей важнейшей политической опоры – крупного финансового капитала. Из 20 богатейших почтовых кодов США 19 спонсировали кампанию Обамы в 2008 году. Фактически за крупнейший кризис со времен Великой депрессии никто не понес ответственности. Одновременно с этим, как было показано выше, его геоэкономическая политика вовне страны означала дальнейшую геоэкономическую экспансию с принесением в жертву внутреннего производства. Но, как заметил Оруэлл давным-давно: «Покуда богатые нескрываемо богаты, нельзя чересчур обременить налогами и бедных»[438]. Это касается не только налогов. И это при том, что вокруг Обамы лично был создан почти что культ, ожидания были очень высокими.

Барак Обама, первый американец, испробовавший себя в роли цезаря, был сенатором-новичком, чей возраст и афро-американская идентичность создали вокруг него культ личности с граффити а ля Че Гевара, что помогло ему выиграть у Хилари Клинтон в 2008 года праймериз Демократической партии, а затем и президентские выборы. Некоторые сравнивали его с рок-звездой; сам Обама сравнивал себя с тестом Роршаха. Во время своей первой избирательной кампании он презентовал себя как кандидата «фиолетовой» [колеблющейся, беспартийной] Америки; полумагическим рационалистом-мессианцем, который превзойдет партийное деление, решит противоречия между трудом и капиталом и возвестит новый путь американского и мирового обновления. В своем обращении после выигрыша демократической номинации 3 июня 2008 года Обама предсказал, что потомство запомнит, что «это был момент, когда подъем океана прекратился и наша планета начала исцеляться»[439].

И вместо мессианского преодоления кризиса и расизма американцы получили внутреннюю политику, перекошенную в сторону именно тех слоев, что считались главными виновниками и бенефициарами кризиса 2008 года. Розовые очки разбились стеклами внутрь.

Кризис больно ударил по большинству американцев. По мере выхода на пенсию поколения бэби-бумеров (людей, родившихся в 1946–1963 годы) новое поколение обнаруживало, что оно уже не может жить так хорошо, как когда-то жили отцы и деды. Долговой кризис 2008 года был знаком того, что США почти достигли пределов в изыскании новых путей взять денег взаймы. Если после «революции гражданских прав» значительное количество белых из числа низших и средних классов готово было смириться с ролью граждан второго сорта на фоне потребительского изобилия 1980-х, 1990-х и 2000-х годов, то теперь нет.

Антирасизм, права женщин, сексуальное освобождение, мировая гегемония, правление за счет технологий – ничто из этого не было бесплатно. За все это нужно было заплатить, это означало, что за достижение этих целей нужно бороться. Некоторым людям, как верно начало подозревать общество, придется отказаться от того, что они считают своими правами, и подчиниться политическому порядку, построенному для выгоды совсем других людей. Долгий и казавшийся обманчиво естественным период «и – и» был сменен гораздо более естественным человеческим состоянием «или – или». Такова драма, последние акты которой наступили с президентскими выборами 2016 года[440].

Одновременно с этим Обама нарушил собственные же слова о том, что для него «нет черной Америки, нет белой Америки, нет испаноязычной Америки, нет азиатской Америки; есть Соединенные Штаты Америки». Вместо этого он правил как «расово сознательный президент», никогда не уставая напоминать о борьбе с расизмом в настоящем и о необходимости сохранения системы позитивной дискриминации на постоянной основе. Это было довольно странно – вот больше двух поколений США боролись всей мощью своего государства и общества с расизмом и «белым супремасизмом», а в итоге бороться с этими явлениями надо было гораздо интенсивнее. В сочетании с ухудшением экономического положения американских белых рабочих[441] и настоящей эпидемией «смертей от отчаяния» (алкоголь, наркотики, в особенности опиоиды) это создавало потенциал для серьезного недовольства. Терпеть одновременно и экономические беды, и символические унижения тяжело.

Размывались линии между белым расизмом, белыми неудачами и самой белизной. Как писал Гэри Янг в британской газете The Guardian: «С белыми, идущими к статусу меньшинства и чья доля как избирателей сокращается с каждым избирательным циклом, смысл послания неизбежно становится грубее – особенно с черным президентом». Комментатор Фарид Закариа сравнил американских белых рабочих с русскими после краха СССР: «Они были стержнем американской экономики, общества, самой ее идентичности, – писал он. – Больше нет». Перефразируя слова принстонского социолога, что белые просто жалуются, потому что избалованы, он сравнивал их с бедными черными и иммигрантами, и вовсе не в пользу белых рабочих, поскольку бедные черные и иммигранты «не считают, что система создана для них»[442].

Одновременно с этим Барак Обама нарушил и другое свое обещание. Во время избирательной кампании он торжественно утверждал, что считает брак союзом мужчины и женщины. На посту же президента он сделал все для легализации гей-браков, максимально льготного отношения к трансгендерам.

Именно поэтому популярность Барака Обамы достигла зенита в первые сто дней его президентства, дальше она только падала. Историческая ирония такого метода управления заключалась в том, что «расовая сознательность» относительно разного рода избирательных блоков меньшинств означала по мере ухудшения их положения «расовую сознательность» белых рабочих и части среднего класса. Как отметила Эми Чуа:

В основе своей проблема проста, но фундаментальна. Хотя черным американцам, американцам азиатского происхождения, американцам латиноамериканского происхождения, американцам еврейского происхождения и многим другим позволено – более того, их поощряют – чувствовать солидарность и гордиться своей расовой или этнической идентичностью, белым американцам на протяжении последних десятилетий говорили, что им никогда, никогда не следует так поступать. […] На протяжении десятилетий небелых в США поощряли предаваться своим племенным инстинктам, но американские белые, по крайней мере публично, не могли этого делать. Наоборот, им говорили, что их белая идентичность – вовсе не повод для гордости. Как сказал Кристиан Ландер, создатель популярного сатирического блога «Вещи, которые нравятся белым», «Я понял, что как белый гетеросексуальный мужчина являюсь худшим человеком на земле».

И одновременно с этим оппозиция казалась все более и более неадекватной. Ее кандидатом на выборах 2012 года стал мормон Митт Ромни, додумавшийся до того, чтобы в ходе избирательной кампании оскорбить почти половину американцев. Он сказал, что 47% американцев являются «халявщиками»; в итоге Ромни получил именно 47% голосов избирателей. Во многом такой выбор кандидатуры противника обеспечил Бараку Обаме второй срок. Из поражения 2012 года Республиканская партия сделала следующий вывод: «Партия должна подтвердить свою идентичность как рыночной, скептически настроенной к правительству и культурно и этнически инклюзивной»[443]. Неудивительно, что очень многие американцы к 2016 году дошли до состояния, когда хотели «чтобы кто-нибудь бросил кирпич в стекло витрины»[444].

Этим человеком оказался Дональд Трамп, нью-йоркский джигит-девелопер, шоумэн, человек, обанкротивший казино, и друг семьи Клинтонов. Его политический стиль отличали вульгарность и при этом цепкость. Он (или те, кто стоял за ним) правильно поняли силу экономического популизма и старого американского национализма в условиях так до конца и не преодоленного экономического кризиса и воспользовались ею. Трамп первый заговорил об опиоидном кризисе, который убивал 20 американцев на каждые 100 тысяч, в штатах Нью-Хэмпшир, Огайо и Пенсильвания – почти 40 человек на 100 тысяч, а в Западной Виргинии – 50 (для сравнения: во время героиновой эпидемии 1970-х годов смертность составляла около 2 человек на 100 тысяч). Мейнстримные журналисты и власти реагировали иначе, они призывали «честно взглянуть на зависимость от социальных выплат, на алкоголизм и наркоманию, на семейную анархию – то есть ощенивание человеческими детьми со всей мудростью и уважением бродячего пса». Хиллари Клинтон называла сторонников Трампа «пропащими».

Трамп победил. Но эта победа была обеспечена в конечном счете вмешательством спецслужб. Одним из важных факторов его победы стало решение директора ФБР Джеймса Коми вновь начать следственные действия по «делу и-мейлов Клинтон» (делу об использовании кандидатом в президенты Хиллари Клинтон в бытность госсекретарем США личного компьютерного сервера для ведения служебной переписки по электронной почте) за 11 дней до выборов, что стало одним из крупнейших «октябрьских сюрпризов» в истории американских выборов[445]. Несмотря на это, он набрал большинство лишь выборщиков, но не избирателей.

Выборы Трампа означали две вещи. В области внутренней политики: трансформацию Республиканской партии в партию популистскую; в области внешней – педаль тормоза. Его избрание нормализовало протекционизм в США. Это было признаком того, что значительная часть американского государственного аппарата считает, что «глобализация» исчерпала свою полезность и что США следует переходить к экономической обороне. Когда-то США отгораживались стеной тарифов от более сильной экономики Британии, чтобы иметь возможность вырастить свою. Теперь настала пора защищаться от экономической экспансии КНР. Трамп круто взялся за дело. Он парализовал действие ВТО; он начал торговую войну с КНР. Хотя она не дала желаемого успеха, она дала главное – запустила эскалационный механизм. Чем больнее были ответные китайские удары, тем больше оснований появлялось для дальнейшего раскручивания экономической войны. Характерно, что, несмотря на все политические разногласия в Вашингтоне, антикитайский курс теперь является одной из немногих сфер, где между партиями царит сердечное согласие и они соревнуются лишь в том, кто предложит вести более жесткую политику.

Тем не менее то, что Трамп был избран «не тем» политическим племенем, привело к обострению политического кризиса. Трампа на первом сроке бесконечными судебными расследованиями превратили в «хромую утку». Из ничего было сфабриковано обвинение «в шпионаже в пользу России». Как оказалось в 2017 году, за вымышленным вмешательством РФ в американские президентские выборы стояло то, что британская GCHQ, аналог американской АНБ, была «главным осведомителем» в расследовании предполагаемых связей между Трампом и российскими правительственными структурами. Строго говоря, такие шаги были проявлением уже не столько американского, но общемирового кризиса демократии. По всему миру усыхали старые партии, как право–, так и левоцентристские, на смену им шло нечто иное. Во Франции голлизм был маргинализован и загнан в гетто имени семейства Ле Пен; в Италии на руинах христианских демократов Сильвио Берлускони сперва взлетел, а потом был показательно выпорот. Республиканская партия США пребывала в тяжелом кризисе, политическом, демографическом и культурном. Даже в Германии стабильность удавалось поддерживать лишь ценой «большой коалиции» левеющих при Ангеле Меркель христианских демократов и правеющих социал-демократов.

В США первый приход к власти Трампа часто объясняют «белой реакцией» на первого негритянского президента. Это правда, но лишь частично. Дело в том, что «белые» в США не являются единой группой. Они расколоты на два политических племени – белый надкласс и белый рабочий класс. Можно в римском духе назвать их соответственно патрициями и плебеями. Именно белый надкласс является основным и двигателем, и выгодоприобретателем «революции гражданских прав», которая обратила белый рабочий класс в людей второго сорта; «меньшинства» же, как половые, так и расовые, являются лишь его вспомогательными частями и подчас знаменами. Трамп стал первым успешным ответным ударом этого белого рабочего класса. Его популярность среди американских белых бедняков во многом связана с тем, что он выглядит и говорит, как они – так же, как, к примеру, Уго Чавес и Эво Моралес были популярны среди основной массы венесуэльского и боливийского народов именно потому, что в этническом отношении они были похожи на большинство.

Американский белый надкласс серьезно изменился по сравнению с тем, кем был в XIX веке и в первой половине XX. Как писал Майкл Линд в середине 1990-х годов:

Белый надкласс – дитя бывшего северо-восточного протестантского истеблишмента, порожденного браком (не только метафорическим, но и буквальным) с поднимавшимися вверх по социальной лестнице потомками европейских иммигрантов рубежа XIX–XX веков и белыми уроженцами южных и западных штатов. В отличие от северо-восточного истеблишмента Евро-Америки эта относительно новая и все еще эволюционирующая политическая и социальная олигархия, не отождествляющая себя ни с каким конкретным регионом страны (хотя она сосредоточена в крупных городах Восточного и Западного Побережья). Кроме того, в отличие от более раннего северо-восточного истеблишмента, этот белый надкласс не господствует над регионами через местный суррогатный истеблишмент. Скорее представителей этого американского надкласса можно найти в дорогих пригородах каждого крупного города, как на Севере, так и на Юге, как на побережье, так и в глубине страны. В отличие от региональных элит прошлого члены белого надкласса часто даже не идентифицируют себя с регионами, где им посчастливилось (временно) проживать. Белый надкласс, однородный и кочевнический, является первым поистине общенациональным высшим классом в истории США[446].

С тех пор как были написаны эти строки, состав этого класса изменился. Протестантов в нем стало меньше, атеистов больше; было кооптировано еще некоторое количество «меньшинств», как этнических, так и половых. Но суть осталась прежней. Вот как Линд описывал состав этого надкласса:

Теперь опишем белый надкласс более подробно. Студенчество в университетах Лиги плюща является хорошим суррогатом для понимания состава белого надкласса. Если вычесть черных и «хиспаников», попавших в университеты по программам позитивной дискриминации, останется студенчество, в котором в непропорциональном количестве представлены люди британского или немецко-скандинавского протестантского происхождения и люди, происходящие от европейских евреев. В надклассе относительно мало евангелических протестантов и католиков, несмотря на их большую долю в общем населения страны. Если вы епископал или еврей, имеете научную степень или диплом о высшем образовании в дорогом университете, работаете в большом офисе в центре крупного города на Восточном или Западном Побережье страны, смотрите MacNeil/Lehrer на PBS и откладываете деньги, чтобы провести отпуск в Париже или Лондоне, то вы патентованный член белого надкласса, даже если ваша зарплата не очень впечатляет.

В 2003 году китайско-американская исследовательница Эми Чуа ввела термин «меньшинства, господствующие через рынок». Определение было следующим: «этническое меньшинство, которое склонно в условиях свободного рынка экономически доминировать, иногда в поразительной степени, над бедным «автохтонным» большинством вокруг него, что приводит к огромному рессентименту большинства, которое считает себя законным хозяином страны, которому угрожают «жадные», эксплуатирующие чужаки»[447].

Затем, анализируя политику уже собственной страны, Эми Чуа пришла к такому выводу:

Американские элиты побережья сильно напоминают господствующие через рынок группы в развивающихся странах. Богатства США сосредоточены в руках относительно небольшого числа людей, большинство из которых живет либо на атлантическом, либо на тихоокеанском побережье США. Это меньшинство господствует в ключевых секторах экономики, включая Уолл-стрит, СМИ и Кремниевую долину. Хотя элиты побережья не принадлежат к определенному этносу, они культурно отличаются от большинства американцев, часто разделяют космополитические ценности, такие как секуляризм, мультикультурализм, уважение к секс-меньшинствам, проиммигрантская и прогрессистская политика. Подобно другим меньшинствам, господствующим через рынок, американские элиты побережья исключительно замкнуты, взаимодействуют и вступают в браки с себе подобными, живут в одних местностях и ходят в одни и те же школы. Более того, многие американцами из числа среднего класса считают, что эти элиты побережья безразличны к интересам США, если не враждебны им.

Случившееся на президентских выборах в США в 2016 году есть почти то же самое, что я предсказала бы в том случае, если бы они проходили в развивающейся стране с глубокой обидой на господствующее через рынок большинство: подъем популистского движения, которое демагогически призывает «реальных» американцев, по словам Дональда Трампа, «вернуть свою страну себе»[448].

Стоит сказать, что этот конфликт не является чисто американским достоянием. Схожие тенденции можно заметить, к примеру, в Польше, где проамериканская националистическая партия «Право и справедливость» аккумулирует голоса рабочих и крестьян без высшего образования, в то время как прогерманская патрицианская «Гражданская платформа» и Левая партия притягивают к себе голоса бизнесменов и студентов соответственно. Или во Франции, где рабочие во все большей и большей степени голосуют за партию семьи Ле Пен, в то время как менеджеры и прочий высший средний класс сплачиваются вокруг президента Эммануэля Макрона и «междутемистской» партией «Республика на марше» (ныне «Возрождение»).

В каком-то смысле глобализация действительно привела мир к единому знаменателю. Но был нюанс. Небедные страны были подтянуты до уровня богатых, а политическая система богатых стран дегенерировала до уровня бедных. Как писал бразильский автор Алекс Хохули:

Глобальный Север сегодня демонстрирует многие черты, что мучают глобальный Юг: не просто неравенство и неформальные рабочие места, но все более продажные элиты, политическая нестабильность и разрушение ткани общества. Не становятся ли и сами богатые страны «современными, но недостаточно современными», но в реверсе? […] «Восстание элит» – их бегство от общества, физически – в хорошо охраняемые частные пространства, экономически – в область глобальных финансов, политически – в антидемократические процессы, которые сваливают ответственность с них и препятствуют подотчетности – создало выхолощенные неолиберальные государства. Это общества, закрытые для народного давления, но открытые для давления со стороны тех, у кого есть ресурсы и сети для прямого влияния на политику. Практическим следствием такого положения вещей является не просто коррупция, но то, что государству не хватает сил для реализации каких бы то ни было долгосрочных планов развития – даже самых основных, что могут способствовать экономическому росту, например, снижения неравенства между регионами. Неспособность государств справиться с пандемией является самым ярким из современных примеров такого состояния.

Бесславная история нерешительности и неопределенности Бразилии в сочетании с раздвоенным обществом, в котором аферизм необходим для выживания, родила бразильский цинизм. Запад во все большей степени приходит к той же модели поведения. Кажется, не только нет выхода из капиталистической стагнации, но политику характеризует пропасть между народом и политиками, гражданами и государством. Правящий класс относится к массам снисходительно. Элиты называют любого, кто взбунтовался против современного порядка, расистом, сексистом или каким-нибудь другим делегитимизирующим словом. Они также распространяют фантастические теории заговора о том, почему электорат не проголосовал за их любимого кандидата – самый явный пример – «Рашагейт» в США. Этот феномен, названный синдромом срыва неолиберального порядка, лишь усиливает цинизм западной публики, которая погружается уже в свои конспирологические теории)[449].

Именно эта вражда между условными «патрициями» и «плебеями», которая, несмотря на подавляющее превосходство «патрициев» в ресурсах и спаянности, пока не разрешилась в пользу одной из сторон, начиная с 2016 года способствовала политической дисфункциональности США. Однако благодаря Трампу, как уже было сказано выше, США удалось закрепить антикитайский политический консенсус. Здесь американцы проявили бо́льшую прозорливость, чем англичане. Хотя они, подобно англичанам, в достаточной степени отравились собственной пропагандой, они быстрее очнулись от нее. Если Британская империя безнадежно упустила экономический взлет Германии и США и догматически следовала политике свободной торговли вплоть до 1931 года (то есть тогда, когда уже было слишком поздно), американцы оказались более реалистичными. Да, они упустили целое поколение, но осознали положение до того, как противник ушел в отрыв. Трамп, можно сказать, является американской, более успешной версией Джозефа Чемберлена, британского политика, предлагавшего на рубеже веков создать «Более Великую Британию», защищенную стеной таможенных пошлин имперскую федерацию «белых доминионов».

Хотя Трамп проиграл выборы 2020 года, они показали тщетность надежд Демократической партии на «постоянное демократическое большинство». У них не получилось создать единый «латиноамериканский» избирательный блок, несмотря на пропагандистскую кампанию против Трампа как расиста и врага латиноамериканцев.

Давно осевшие испаноязычные мигранты, равно как и испаноязычные во втором поколении без университетского диплома, ассимилируются нормами и культурой белых рабочих без университетского образования в своих регионах. […] Поскольку американцы склонны жениться внутри своего общественного слоя, это предполагает, что в США скоро могут появиться два плавильных котла: меньший по объему плавильный котел профессионально-управленческого надкласса с университетским образованием, преимущественно из белых и азиато-американцев, склоняющийся к Демократической партии; и более крупный плавильный котел рабочих со средним образованием, преимущественно из испаноязычных и неиспаноязычных белых, склоняющийся к Республиканской партии[450].

Характерно, что почти сразу после выборов такие люди, как сенатор Марко Рубио (от Флориды), заговорили о том, что будущее Республиканской партии – это партия многонационального рабочего класса[451].

Действительная сила и действительная власть Демократической партии после 2016 года вытекает из ее организованности и элитарности. Она способна вырабатывать политическую линию, которая спаивает коалицию, а ее личный состав во многом контролирует рычаги власти в США. От университетов, этой американской Церкви[452], по выражению Э. Эйзенаха, до крупных корпораций и судов. Как писал Юлиус Крейн, редактор журнала American Affairs:

Но есть два важных отличия между ними. Во-первых, демократическая экономическая база состоит в основном из господствующих и престижных в экономических секторов и фирм, от Кремниевой долины до Голдман-Сакса, в то время как республиканцев поддерживают слабеющие сектора, наподобие сырьевого. Во-вторых, система демократического патронажа является связной, даже если демократическая коалиция таковой не является. Иными словами, Демократическая партия способна использовать политику к прямой выгоде своих избирателей и создавать новых. В совокупности оба фактора гарантируют, что лоскутное оделяло демократических избирательных блоков будет иметь причины игнорировать внутренние противоречия своей коалиции. Это далеко не так в случае республиканцев.

И на этом фоне реальная опасность для Республиканской партии заключалась после 2008 года и до сих пор заключается в геттоизации и низведении до роли своего рода «тормоза» при господствующей Демократической партии.

Другим фактором, придающим силы демократам, является их идеологизированность. Она вытекает из трансформации протестантизма, произошедшей в течение двадцатого века. То, что называется «воукизмом» (woke), является новейшей формой гражданской религии, выросшей из американского «Социального Евангелия». Поэтому это движение так легко овладело американскими университетами, миром некоммерческих/негосударственных организаций и фондов и в конечном счете частным сектором (который извлекает свои кадры из университетов). «Сосредоточение учения Социального Евангелия на земных (а не на небесных) делах позволяет ему привлекать к себе не только христиан, чтобы создать фундамент постпротестантской гражданской религии. Подобно христианству социальная справедливость является универсалистской верой, в которую может обратиться любой. Например, многие светские евреи и евреи-реформисты ассимилировались в эту универсалистскую веру, учась в университетах бывших протестантских Избранных»[453]. Как заметил Юлиус Крейн: «Сегодня прогрессисты, а не потрясающие Библией евангелисты обычно требуют того, чтобы публика соблюдала строгие моральные догмы, требуют новых школьных программ, речевых кодексов и гражданские обряды»[454].

В этом отношении воукизм, как любая уважающая себя религия, имеет свои культы (наподобие культа Джорджа Флойда), свою ортодоксию (в вопросах пола, то есть гендера и расы), свои формы социального остракизма и свою версию приближающегося конца света – в виде неминуемого климатического коллапса, с которым нужно бороться ударным сокращением потребления – разумеется, рабочих. Не инвестиционных же банкиров, в самом деле. Некоторые комментаторы прямо сравнивают воук англосферы и пуритан:

Старая вера давала безопасность, ритуалы и социальную спайку, и этого хотело большинство людей; новая предлагала радикальные идеи о спасении и войне с грехом, хотя для сегодняшних Божьих Людей изгнаны должны быть грехи расизма, сексизма и гомофобии. И конечно, есть параллели с нашим времен, когда крайне мотивированное и непропорционально хорошо образованное меньшинство в Лондоне и нескольких университетских городах способно выставить недавно господствующую культуру как экстремистскую»[455]. Или, беря непосредственно американский пример: «…Сегодняшние прогрессисты и есть новые потрясающие Библией евангелисты – только у них вместо Библии книги наподобие «Как быть антирасистом» или «Гендерквир». […] Американские прогрессисты, номинально будучи антихристианами, являются все же духовными наследниками обвиняющего фундаменталистского морализма – со своими моногамными браками, «образцовыми» семьями, посещающими колледж детьми, протестантской трудовой этикой, моральным абсолютизмом, жесткими социальными нормами и чувством того, что они «избраны» быть «на правильной стороне истории»[456].

Такова религиозная политика американского государства и высшего класса. Она стремится не только к своей светской цели, изложенной в доктринах Лейка и позже неоконсерваторов, не только к уничтожению независимости других государств, не только к стиранию разницы между американской внешней и внутренней политикой, но и к стиранию границ между полами, причем в буквальном смысле. Американский надкласс – не циник и не лицемер. Это искренний фанатик – и представления о благости своей Империи, и новой гражданской религии «разнообразия, равенства и инклюзивности». Это и делает его поступки и политику такими страшными.

Сейчас весь мир заперт в том, что американский специалист по международным отношениям Грэм Аллисон называет «ловушкой Фукидида». Он давал ей следующее определение: «Ловушка Фукидида относится к естественному, неизбежному замешательству, которое происходит, когда восходящая держава угрожает сместить правящую державу […] [и] возникающее структурное напряжение превращает насильственное столкновение в правило, а не исключение»[457]. Аллисон привел список 16 таких «ловушек» на протяжении истории Нового и Новейшего времени[458]:

1. Португалия – Испания (в конце XV века), боровшиеся за господство в морской торговле и в колониях. Обошлось без войны, но в итоге Испания почти на три поколения (1580–1640) поглотила Португалию относительно «мирными» средствами.

2. Франция – дом Габсбургов (за земли и влияние в Европе), первая половина XVI века – и это соперничество привело к Итальянским войнам;

3. Дом Габсбургов – Османская империя (гегемония в Средиземном море и в Восточной и Центральной Европе), XVI и XVII века – и это привело к целому ряду войн.

4. Дом Габсбургов – Швеция, первая половина XVII века, за господство в Северной Европе – Тридцатилетняя война.

5. Нидерланды – Англия, вторая половина XVII века – три англо-голландские войны за господство в северных морях и колониальной торговле.

6. Франция – Англия, XVIII век, борьба за господство на море, целый ряд войн антифранцузских коалиций (Аугсбургской лиги, за Испанское наследство и т. д.).

7. Англия – Франция, конец XVIII – начало XIX века, та же самая борьба за европейскую гегемонию, приведшая к войнам Революции и наполеоновской эры.

8. Англия и Франция – Россия, середине XIX века, соперничество за влияние в Центральной Европе и Балканах – Крымская война.

9. Франция – Германия, середина XIX века, борьба за господство в Центральной Европе, которая привела к Франко-прусской войне.

10. Россия и Китай – Япония, конец XIX века, борьба за господство в Северо-Восточной Азии. Война.

11. Англия – США, конец XIX века, борьба за экономическое первенство и за контроль над Западным полушарием. Без войны.

12. Британия – Германия, борьба за господство в Мировом океане и за господство над Европой. Первая мировая война.

13. Британия, Франция и СССР – Германия, 1930-е годы, борьба за господство в Европе. Вторая мировая война в Европе.

14. США – Япония – борьба за господство на Тихом океане. Вторая мировая война.

15. США – СССР (борьба за влияние и контроль над всем миром). Без войны, так как холодная война в этой паре не переросла в горячую.

16. Британия и Франция – Германия (воссоединение Германии). Без войны.

Прежде всего стоит отметить, что из приведенных 16 примеров два являются некорректными. Первый, насчет Португалии и Испании. Португалия никогда не была в таком положении, чтобы всерьез бороться за гегемонию на море, и в итоге на несколько поколений она была инкорпорирована в состав владений испанской ветви дома Габсбургов. Второй, насчет воссоединения Германии – в отличие от всех предыдущих примеров борьбы за региональную гегемонию в данном случае и формальные гегемоны, и претендент входил в один и тот же блок, чей арбитр находился за океаном.

Тем самым у нас остается ровно два примера, когда «ловушка Фукидида» не привела к полномасштабной горячей войне – это англо-американское соперничество в XX веке и завершение холодной войны. Оба примера связаны с сознательной капитуляцией Англии и СССР соответственно перед США. Начиная с 1890-х годов Англия сознательно пошла на серию очень важных уступок США («Великое сближение»), а две войны с Германией сделали союзничество с США почти на любых условиях (в том числе и с передачей Гегемонии (оформлено в Атлантической хартии) императивом национального выживания. Про внешнюю политику Горбачева и «новые мышление», на котором она зиждилась, и так много написано, и необходимости повторяться нет.

Тем самым можно суммировать приведенные Аллисоном данные. Во-первых, из «ловушки Фукидида» есть только два выхода: капитуляция или война. Во-вторых, в большинстве случаев державы выбирают войну. Следовательно, главным вопросом большой политики ближайшего поколения будет этот: сдастся ли кто-нибудь в паре США – Китай на милость победителя? Если нет, то это означает, что война, в той или иной форме, неизбежна.

Но редко какая война является поединком двух держав. Чем больше стоит на кону, тем больше гегемон и претендент вовлечены в поиск союзников. Когда на кону стоит весь мир, любые средства хороши.

Очень хорошо это продемонстрировано текущим противостоянием в Восточной Европе, которое само по себе является лишь второстепенным театром в сино-американской распре.

Что же изменилось между 2015 годом, когда русско-украинский конфликт был заморожен, и 2022 годом, когда он был разморожен вновь?

Ключевой перелом произошел в 2020–2021 годах. Летом 2020 года самолеты B–52, то есть часть стратегических ядерных сил США, провели учение в воздушном пространстве Украины, отрабатывая нанесение ударов по территории России. Украина к 2021 году нарастила свою армию, поставив под ружье 250 тысяч человек, больше было лишь в армии Турции и армии России. И эта армия была готова к взаимодействию с армией США. 10 ноября 2021 года государственный секретарь США Энтони Блинкен подписал соглашение о «стратегическом партнерстве», которое не только подтверждало обязательство администрации Джозефа Байдена добиваться приема Украины в НАТО, но также вновь открывало вопросы о спорных территориях, включая Крым[459]. Если при Трампе были ограниченные поставки ПТРК FGM–148 Javelin, то теперь начались масштабные поставки ПЗРК, ПТРК, гранатометов. 1 февраля 2022 года было объявлено о тройственном союзе Великобритании, Польши и Украины.

Вишенкой на торте было превращение украинских спецслужб в подотделы ЦРУ[460], равно как и превращение СБУ в криминальную организацию, занимавшуюся массовым телефонным мошенничеством на территории России и наркопроизводством и наркоторговлей на постсоветском пространстве[461]. Отдельной темой является влияние наркокартелей на Украине наподобие печально известного «Химпрома».

Фактически после 2014 года, а в особенности после 2020 года Украина перестала быть независимым государством и стала американским военным плацдармом, с которого в придачу постоянно велась подрывная деятельность против Российской Федерации – не только и не столько Украиной, сколько США. Неудивительно, что в декабре 2022 года президент Российской Федерации заявил, что «видимо, мы поздно сориентировались. Может быть, и раньше это все надо было начинать»[462].

Переход русско-украинского конфликта в новую, «горячую» стадию возбудил очень многих в американском руководстве. Им казалось, что выпал золотой шанс. Что РФ, пошедшая на обострение со слабой политической подготовкой и не имевшая достаточно войск для сокрушения Украины, совершила просчет, что она оставила свою почти неуязвимую оборонительную позицию. Теперь появляется возможность:

– применить против нее весь арсенал экономической и финансовой войны в распоряжении США и их союзников;

– убедить мир забыть о предыдущих и текущих действиях США за горами пропагандистских материалов о «неспровоцированной агрессии»;

– легитимизировать, под предлогом помощи Украине, требования расчленения России и «отмены» русской культуры как «имперской» и «колонизаторской»[463].

Отсюда такой искренний, неподдельный энтузиазм руководителей «атлантических» стран в начале острой фазы второй серии русско-украинского конфликта.

Все пакеты санкций замышлялись как необычайно разрушительные. Заместитель министра финансов США Адеваль Адейемо, отвечающий в администрации Байдена за санкции, сказал, что приказом президента было «убедиться, что мы сделали России как можно больнее… ослабили ее способность добывать энергию», что «дальше лишить их ресурсов, которые нужны им, чтобы вести те же войны, что они ведут сейчас». Министр экономики Франции Бруно ЛеМэр добавил: «Мы спровоцируем коллапс русской экономики».

Санкции неизбежно сильнее всего бьют не по вождям общества, но по его простым гражданам. В рамках санкций лишить народ «ресурсов», как сказал Адеваль, обычно осуществляется через замаривание голодом, и все. Вот почему блокады традиционно считаются актом войны[464].

Украинские вооруженные силы получили военной помощи более чем на 160 миллиардов долларов (что в 3 раза больше бюджета Министерства обороны Российской Федерации и 3 раза больше бюджета всей Украины).

Однако, как и во всех по-настоящему серьезных войнах с участием России, «что-то идет не так». Определенные военные успехи Украины в начале 2022 году сменились проигранным летним наступлением 2023 года и утратой двух важных укрепрайонов (Бахмут и Авдеевка). Положение украинской армии ухудшается до такой степени, что уже начинаются разговоры о прямом вводе войск НАТО, чтобы не допустить резкого обвала фронта. Кампания по «отмене» России привела только к патриотической консолидации русского народа и других народов России, воочию увидевших мелочную и злобную ксенофобию стран НАТО. Попытка украинских военных и пропагандистов вести психологическую войну через пытки русских пленных закончилась не деморализацией, но ожесточением русского тыла.

Дипломатическая изоляция явно не удалась, вместо этого попытка «потолка цен на нефть» столкнулась с оппозицией и саботажем и провалилась. Поскольку теперь детерминированы отношения между США и их союзниками по НАТО (и вне НАТО, как Япония), с одной стороны, и странами наподобие КНР, РФ и Ирана – с другой, особенное значение приобрела позиция нового Движения неприсоединения, или, беря более современные определения, Глобального Юга или Мирового большинства. Очень важна для обеих сторон позиция государств стран наподобие Бразилии, Индии, Саудовской Аравии и др. – имеющих, с одной стороны, экономический и политический вес, но, с другой – не желающих бросаться во Вторую холодную войну очертя голову на чьей-либо стороне. И пока что эти государства не демонстрируют никакого желания помогать США с их торговой блокадой. Они хорошо понимают, что, отточив это оружие на РФ, США рано или поздно обернут его против них. Hodie mihi, cras tibi, или как говорит Библия: «Вспоминай о судьбе моей, потому что она и твоя; мне вчера, а тебе сегодня». Поэтому Саудовская Аравия, некогда вернейший союзник США на Ближнем Востоке, пошла на нормализацию отношений с Ираном при посредничестве КНР.

Вызванное даже одной прокси-войной напряжение создало благоприятные условия для того, чтобы ткань «порядка, основанного на правилах», стала рваться – пока что только на Ближнем Востоке. Так же как в свое время кайзеровские генералы, США вынуждены маневрировать между разными фронтами, между помощью Украине и попытками «обезопасить» судоходство в Красном море. Очевидно, что у американского могущества есть пределы.

Несложно заметить, рассуждая о военной и экономической гегемонии, интересную закономерность. Первой поистине мировой европейской державой была Испания. С момента открытия Нового Света (и его богатств) и завершения Реконкисты Испания успешно утвердила свое военное превосходство над Францией на полях сражений Итальянских войн. Спустя примерно три поколения от рассвета своего могущества Испания получает «фламандскую язву», началась долгая борьба Нидерландов за независимость (с 1568 по 1648 год). Спустя еще три поколения дом Габсбургов терпит сокрушительное поражение в ходе Тридцатилетней войны от рук коалиции Франции, Швеции, Нидерландов и протестантских князей Германии. Притязания дома Габсбургов на единую имперскую католическую Европу развеяны Вестфальским миром 1648 года, а Испания получила в итоге еще горший Пиренейский мир 1659 года.

Франция, добившись своей гегемонии в середине XVII века, решает не останавливаться на достигнутом и продолжать территориальную экспансию. Спустя три поколения от Вестфальского мира она терпит поражение в войне за Испанское наследство (1713) и, допустив аферу Джона Ло, показывает, что справляется с финансированием своих войн хуже Англии. Спустя еще три поколения Франция испытывает политический крах, ввязывается в череду долгих войн со всеми европейскими странами и навсегда лишается потенциала быть первым государством Европы и мира.

В 1815 году Великобритания становится гегемоном. Спустя три поколения, несмотря на победу в Крымской войне, Англия пропускает объединение Германии и победу центрального правительства США в Гражданской войне, и тем самым начинается долгий путь утраты английского экономического и промышленного превосходства над остальным миром. В конечном итоге после 1870-х годов пройдет еще три поколения – и Англия будет вынуждена отдать свою гегемонию США, чтобы не быть раздавленной Германией.

В 1945 году США достигли статуса сверхдержавы и гегемона. Спустя три поколения их охватил тяжелый внутренний политический и социальный кризис.

Сейчас весь мир стоит на распутье. В ближайшие годы решится судьба Американской империи. Если ей удастся в относительно короткие сроки (скажем, 2–3 года) сокрушить волю и способность России в текущем противостоянии, то впервые со времен Рима появится держава, способная перейти от гегемонии к империи. Разрушив Российскую Федерацию и нейтрализовав ее атомный арсенал, США достигнут решающего военного превосходства по оружию массового поражения и замкнут кольцо окружения вокруг Китая.

Если же это не удастся, то США пройдут обычной тропой всех военных гегемонов, постепенно слабея из-за внутренних проблем и вызовов со стороны смелеющих конкурентов, уже не помнящих о временах «однополярного момента».

В последний год США, понимая, что несколько переоценили свои силы и недооценили силы соперников, в первую очередь, России, пытаются скорректировать курс. Триумфальное возвращение к власти Дональда Трампа, выигравшего на выборах 2024 года не только все колеблющиеся штаты, но и большинство голосов избирателей (что до него в XXI веке Республиканской партии удавалось лишь один раз, в 2004 году), стало самым ярким свидетельством тому. Сейчас, под шумиху постоянных и громких заявлений американского президента (сказывается многолетний опыт шоуменства) идет своего рода реорганизация американской внешней и внутренней политики – или, если так можно выразиться, «аудит».

В период избирательной кампании 2024 года крупные технологические олигархи вроде Илона Маска и Джеффа Безоса, ранее бывшие в оппозиции к нему, стали демонстративными сторонниками президента Трампа. Радикальные леволиберальные идеи, связанные с борьбой с «токсичной маскулинностью» и расчесыванием «белой вины», с большой помпой объявляются необязательными для изучения и исполнения в университетах, крупных корпорациях и государственных учреждениях. Начинаются депортации нелегальных мигрантов для демонстрации избирателю, озабоченному проблемой превращения южной границы США в дырявое решето, что власть прислушивается к их тревогам. Таким образом, в сфере внутренней политике декларируются меры, которые позволят вернуть значительной части отчужденных в течение «прогрессивного» в области общественных отношений и культуры десятилетия 2010-х годов консервативных и центристских избирателей веру в реформируемость и благость американской политической системы; и в конечном счете прибавят им боевого духа и готовности проливать кровь и пот за свое государство.

В области же внешней политики вновь усиливается экономическое давление на страны, которые США считают себе соперниками, независимо от их формального статуса – в первую очередь на КНР, но также и на страны ЕС. США стремятся дистанцироваться от украинского конфликта – разумеется, только на словах, на которые так щедр нынешний президент США – чтобы заменить свой образ как протектора Украины образом (якобы) незаинтересованного посредника, желающего остановить кровопролитие. Разумеется, при этом США продолжают снабжать украинскую разведку и армию критически важными разведданными и обеспечивать ВСУ связью через систему «Старлинк» – потому что изменились лишь средства, используемые США, а не их стратегическая цель в виде достижения решающего превосходства над любыми мыслимыми соперниками или коалицией таковых. Самым важным, пожалуй, является то, что администрация Трампа объявляет о начале гонки вооружений в космосе, анонсировав программу «Золотой купол»[465] – что укладывается в американскую политику в области стратегических атомных вооружений со времен выхода США из договора о ПРО в 2002 году. Американцы ведут ревизию и перегруппировку своих сил не для того, чтобы признать поражение, а чтобы получше подготовиться к следующему раунду противостояния. Обе американские партии желают в первую очередь «сохранить Американскую империю с ее взаимосвязанными экономическими предпосылками»[466]. И именно это желание, в котором едины как американские «патриции», фанатики «либерального порядка, основанного на правилах», так и американские «плебеи», фанатики идеализированного представления о США то ли 1950-х, то ли 1980-х годов, ограничивает возможный набор шагов американской политики в обозримом будущем.

Разумеется, не все так радужно для Американской империи. Внутренний раскол между «патрициями» и «плебеями» не преодолен до конца, что подтверждается тем, что администрация постоянно пререкается с судебной ветвью власти по вопросу конституционности принимаемых ею мер, включая даже вопросы введения пошлин для торговых войн против КНР[467]. Американская экономика хотя по-прежнему сильна, но не может позволить себе торговую войну против всего мира, так что буря и натиск тарифов «Дня освобождения» (2 апреля 2025 года) не привели к экономическому блицкригу[468]. Россия не намерена по первому комплименту Трампа дать украинскому иностранному легиону США хотя бы и месяц передышки. Реиндустриализация США, как и достижение технологического превосходства над Китаем, по-прежнему остаются лишь одним из маловероятных сценариев развития событий, и в случае сохранения политического раскола и поляризации в США все менее вероятными. Демонстративно-агрессивные шаги дипломатии Трампа не приносят дивидендов в общении с великими и даже региональными державами. Показательно, что требования Трампа отнестись к европейским правопопулистским силам более мягко привели лишь к причислению «Альтернативы для Германии» к экстремистским организациям, условному сроку и дисквалификации Марин Ле Пен во Франции и к поражению румынских правых популистов на выборах 2025 года. Наконец, и внутри самих США коалиция, стоящая за переизбранием Трампа, далека от единства и устойчивости и периодически сотрясается скандалами, грозящими разрывом с техноолигархами, в первую очередь Илоном Маском.

Можно надеяться, что история – против Америки, что ее притязаниям на абсолютное господство суждена та же участь, что притязаниям испанцев, французов, англичан и немцев. Но исход ни одной войны не предрешен. Противник по-прежнему изощрен, настойчив и ловок, недооценивать его смертельно опасно. Америка мнит себя Римом, но только от действий граждан России, от нашей готовности каждый день работать над улучшением нашей страны зависит то, что она не найдет в нас Карфагена.

У Уильяма Шекспира, величайшего драматурга всех времен, были строки:

И мы верим, что, пока Россия верна себе, ни одному, даже самому сильному врагу, не удастся лишить ее независимости – души народа и государства; мы верим, что пока Россия будет верна себе, то о ее стойкость разобьются все без исключения претенденты на имперское господство над миром, независимо от цвета их знамен.