Прошлая часть закончилась вместе со Второй мировой войной. Америка стояла на вершине мира. Она не была разорена войной, ее промышленность составляла половину от мировой, ее войска по численности уступали только вооруженным силам СССР, а по технической оснащенности превосходили их. Престиж Америки был высок как никогда, не только благодаря тому, что она избежала диктатур и чрезвычайщины, не только благодаря исключительно высокому уровню жизни, но и потому, что после чудовищных немецких лагерей смерти Новый Свет казался в моральном отношении гораздо выше Старого, изъеденного шовинизмом, фашизмом, консерватизмом и диктатурами. Американский проект переустройства мира, нашедший свое выражение в Атлантической хартии, казалось, был обречен на успех. Тем не менее «что-то пошло не так». Вместо того чтобы весь мир стал играть по американским правилам, началось долгое, очень долгое политическое противостояние, которое позволило не только крупным, но и средним и мелким державам оценить прелести лавирования и сохранения государственной автономии.

Непосредственные планы США на послевоенный период заключались в том, чтобы зафиксировать выгодный момент для себя. В первую очередь убрать все протекционистские барьеры на пути экономики; во вторую – обеспечить «равный» доступ бизнеса к сырью (иными словами, лишить колониальные европейские державы эксклюзивного доступа к дешевому сырью); в-третьих, объединив промышленно-развитые державы под эгидой «международных» торговых организаций, заставить их всех играть по американским правилам. Как писали американские историки Джойс и Габриэль Колко:

Генри Моргентау-младший давал довольно типичное объяснение Сенату в июне 1945 года: «…Международные монетарные и финансовые проблемы на протяжении поколения были источником конфликта. Мы должны добиться того, что они не станут фундаментом следующего конфликта». Опасность заключалась в том, что контроль военного времени над обменом валют и торговлей привел к тому, что все довоенные препятствия торговле применяются «с большей ловкостью и эффективностью, чем когда-либо раньше». Таким образом, во имя будущего мира США связали себя с перестройкой довоенного мирового капитализма – уничтожением торговых и финансовых барьеров, эксклюзивных торговых блоков и всякой ограничительной политики. Но чаще всего такую политику защищали во имя долгосрочного американского процветания […] Когда американские руководители говорили о многосторонней торговле или «открытых дверях», они не могли даже на миг представить ситуацию, в которой американских бизнесменов по естественным причинам вытесняли бы с центральной и даже господствующей позиции в регионе из-за конкурентного преимущества других стран. В вашингтонском словаре большая степень американской экономической активности и расширение американской экономики были почти что синонимами с многосторонней торговлей[210].

Максимальную краткосрочную угрозу эта программа представляла для «капиталистических» стран – союзников США (Британии и Франции), которые в итоге склонились перед волей США, а не для «социалистического» СССР, с которым США пришлось вступить в долгое противостояние.

В этом отношении достаточно вспомнить специфическую американскую политику относительно Британии сразу после завершения Второй ировой войны. 21 августа 1945 года, еще до формального завершения войны, президент Гарри Трумэн резко и без предупреждения остановил поставки по ленд-лизу в Британию. Это стало шоком для британцев, чья экономика после 6 лет войны дышала на ладан (и чьи золотовалютные резервы сократились с 650 миллиардов фунтов стерлингов в 1939 году до менее чем 1 миллиарда). Британцы попытались взять взаймы у американцев 6 миллиардов долларов, но в итоге получили только 3,75 миллиарда долларов, и то на условии, что будут приняты шаги по демонтажу системы имперских преференций и американским товарам будет позволено конкурировать на равных условиях в странах Содружества. Наконец, американцы в одностороннем порядке прекратили всякое сотрудничество с англичанами по вопросу атомного оружия, приняв так называемый закон МакМэхона, сделавший государственным преступлением «прямое или косвенное участие в производстве расщепляющихся материалов» за пределами Соединенных Штатов. Стоит заметить, что первый шпионский скандал, связанный с «атомными» секретами, случился незадолго до принятия этого закона, и его главным фигурантом был британский подданный Алан Нанн Мэй. Он был обвинен в передаче секретной информации СССР и получил в итоге 10 лет тюрьмы (вышел в 1952 году, после 6,5 года отсидки).

Американцы также заняли жесткую позицию по вопросу сети баз за пределами своих границ:

В августе подкомитет комитета по делам флота Палаты представителей выпустил доклад, в котором утверждалось, что поскольку США «восстановили мир на Тихом океане почти что в одиночку», то им следует дать «власть и средства» удержать ее. Для этой цели был перечислен ряд территорий, которые нужно было приобрести у Японии или у других стран. В ноябре подключился государственный департамент, отправив британскому посольству список мест, где США хотели бы получить «долгосрочное право базирования», добавив, что от британцев ожидают «поддержки и помощи» на переговорах по приобретению этих прав. Список стран, у которых требовалось получить права, включал Исландию, Португалию (Азорские острова и Кабо-Верде), Францию (Эспириту-Санто), Австралию и Новую Зеландию (различные тихоокеанские острова). Кроме того, коммюнике прояснило, что США намерены сохранить базы, построенные ими во время войны в Египте, Индии и Бирме. Наконец, государственный департамент потребовал исключительных прав базирования на островах Кантон, Рождества и Фунафути, которые все являлись спорными между США и Великобританией. Когда Форин Офис предположил, что такие вещи следует отложить до созыва Организации Объединенных Наций, государственный секретарь Джеймс Бирнс запротестовал на том основании, что «сотни деталей и тысячи процедурных вопросов» создадут нетерпимую задержку[211].

Были и «мелочи»: например, американцы отказались вернуть Британии запасы стратегически важного сырья, захваченные Японией в 1941–1942 годах в британских колониях.

Считалось, что этого безусловно хватит для закрепления американского первенства на неопределенный срок. В конце концов, если одна из держав-победительниц, Британская империя, вынуждена была согласиться ради крупного американского займа в декабре 1945 года (сам заем был получен летом 1946 года) на ликвидацию зоны стерлинга и игру по американским экономическим правилам, то почему на это не может пойти Советский Союз? Однако Советский Союз на это не пошел. Тому было много причин, как конъюнктурных, так и более важных (от соображений государственного престижа через желание обрести «буферную зону» на самой угрожаемой границе до понимания, что никогда нельзя доверять собственную безопасность другому государству).

Были круги, считавшие, что СССР следует пойти по британскому пути. Их желания получили интеллектуальное оформление в так называемой ереси Варги. Академик Евгений Варга, бывший народный комиссар финансов Венгерской советской республики, а после ее поражения член Исполкома Коминтерна, излагал следующие взгляды в письме на имя Сталина:

В этой обширной докладной записке подчеркивалось, что если в грядущие годы мы будем соревноваться в вооружениях с Америкой, то нам не удастся использовать плоды Великой Победы для поднятия жизненного уровня народа, – вспоминал впоследствии ее автор. – Учитывая большую разницу в национальном доходе и в производительности труда в СССР и США, соревнование в вооружениях между обоими государствами будет означать для Советского Союза несравненно более тяжелое бремя, чем для Америки. Действительное влияние в мире, говорилось также в записке, будет больше всего зависеть не от того, какие у нас будут вооруженные силы и где они будут дислоцированы, а от развития производительных сил страны и уровня жизни населения. Успехи в соревновании с капитализмом в этой области, говорилось в записке, позволят сократить до минимума расходы не только на вооруженные силы, но и на карательные органы, пограничную охрану, войска конвойной службы. И наоборот, соревнование в вооружениях приведет к постоянному росту военных расходов, что повлечет за собою отставание в уровне жизни населения СССР по сравнению с передовыми капиталистическими странами, а также автоматически потребует увеличения ассигнований по другим статьям непроизводительных расходов[212].

Схожие мысли о том, что по итогам Великой депрессии «капитализм» изменился, что в экономике западных развитых государств выросла роль государства, позволяющая смягчать классовые противоречия, излагались в трудах Варги и его единомышленников[213]. Сталин, однако, выбрал противостояние с США и скорейшее восстановление советского военного и промышленного потенциала за счет потребления гражданского населения. Был ли этот выбор оправданным? Для того чтобы ответить на этот вопрос, следует сперва определиться с тем, для кого. И по каким критериям мы определяем оправданность?

Сперва стоит ознакомиться с контекстом мировой политики того периода. Как писал немецкий историк Себастьян Хаффнер:

Возникла неповторимая ситуация в мировой истории: на какой-то момент остались лишь две настоящие великие державы – Америка и Советский Союз. Уже это обстоятельство автоматически делало их противниками: среди трех, пяти или восьми великих держав каждый является потенциальным противником, но и потенциальным союзником другого. Если же существует лишь две супердержавы, которые задают всему тон, они не могут не быть потенциальными противниками. […] между оставшимися великими державами – Америкой и СССР – непосредственно после войны не было настоящего равновесия сил. Превосходство Америки было в то время очевидным. […]. Если учесть также значительно превосходивший промышленный потенциал Америки и ее монополию на атомное оружие, то станет ясно, что отказ СССР […] был, по мнению американцев, не чем иным, как вызовом и заслуживающим наказания высокомерием[214].

Иными словами, никакого реального баланса сил в то время не существовало. Отказываясь от восстановления и наращивания военного потенциала, СССР неизбежно вверял бы свою безопасность в руки США. Как говорил Генри Сент-Джон виконт Болингброк, слабый находится в зависимости от умеренности сильного. Или, как говорили еще на заре времен, во время противостояния двух величайших держав Эллады: «Более сильный требует возможного, а слабый вынужден подчиниться» и «о людях же из опыта знаем, что они по природной необходимости властвуют там, где имеют для этого силу»[215].

Отказ от как можно более скорого и как можно более интенсивного восстановления и наращивания советского военного потенциала означал следующее: консервацию отсталости по ряду видов вооружений (например, реактивной авиации), а главное – отказ от форсированного создания ядерного оружия и средств доставки (ракеты и стратегическая авиация), то есть сохранение за США их стратегической неуязвимости[216] и полного превосходства в стратегических вооружениях на неопределенно долгий срок. Просто потому, что в контексте второй половины 1940-х и 1950-х годов ни у одной другой державы не было либо возможности, либо желания для создания такого арсенала. Полное превосходство в стратегических вооружениях сохранялось бы за США на неопределенно долгий срок – относительно не только России, но и всего мира вообще.

Что самое интересное, непосредственное удовлетворение неотложных нужд населения не давало гарантии сколько-нибудь долгосрочного экономического процветания. Выдающийся английский историк Коррелли Барнетт на примере Англии показал:

Таким образом, правящая коалиция военного времени наконец выбрала в качестве политики строительство домов вместо заводов. […] жест [лейбористского правительства об увеличении жилищного строительства] был и широким и остроумным. Но все же он дал начало двум десятилетиям конкурентного аферизма между лейбористской и консервативной партиями, в их обещаниях новых домов для избирателей – всегда за счет строительства новых промышленных объектов, новой инфраструктуры и новых систем коммуникаций; и успешное проталкивание Макмилланом волны жилищного строительства в 1951–1955 годах, когда он был министром в правительстве Черчилля, оказалось особенно вредоносным, так как именно в этот период переоснащенные с иголочки промышленные машины Западной Германии и Японии стали добиваться первых успехов на мировых рынках. […] Добровольным выбором Британии – как правительства, так и электората – было поставить воссоздание своей промышленной базы на очень далекое второе место в своих строительных приоритетах. Вместо того, чтобы открыть новую мастерскую и быстро разбогатеть, чтобы позволить себе новый семейный особняк, Джон Булль выбрал сразу купить особняк, пусть даже одновременно обанкротившись в процессе[217].

Поэтому Сталин сделал иной выбор, чем правительство Британской империи. Вместо того чтобы принять сценарий, который Джон Мейнард Кейнс, 1-й барон Кейнс, во время переговоров об американском займе 1945 года назвал «соблазном», он «направлял и осуществлял очередную “революцию сверху”: на пепелище крестьянской России и посреди военной разрухи он отдал приказ о создании ядерной сверхдержавы»[218].

У сталинского режима было множество ошибок и преступлений перед Россией. Раскулачивание, костоломная коллективизация, неверная оценка немецких намерений в 1941 году, список при желании можно продолжать. Однако, несмотря на все это, безжалостное сталинское руководство позволило довести тотальную войну с Германией до безоговорочной капитуляции последней. И именно сталинское решение отказаться от следования в фарватере США сохранило возможность как для России, так и для всех стран мира сохранить свою автономию от власти и могущества одной-единственной державы. Как позже скажет глава британского Форин Офис Эрнст Бевин, отстаивавший необходимость для Британии обзавестись собственной атомной бомбой: «Мы должны ее иметь. Дело не во мне, черт бы со мною, но я не позволю, чтобы в будущем с министрами иностранных дел этой страны разговаривали так, как разговаривал со мною госсекретарь Бирнс. Мы должны иметь ее во что бы то ни стало, любой ценой. […] И на верхушке у нее должен быть нарисован долбаный Юнион Джек»[219]. Британия[220], хотя и построила свою атомную бомбу, не смогла создать стратегическую триаду атомных вооружений и поставить себя на один военный уровень с США. А Россия – смогла. В конечном счете все упирается в вопрос: считаем ли мы безоговорочное господство одной-единственной страны (неважно, какой именно) чем-то желательным и/или неизбежным или нет? Если нет, то решение Сталина оправдано. Если да, то оно является ошибкой или преступлением.

На этом, закончив с временным экскурсом в историю России, вернемся в США. Поначалу американскому государству в непосредственный послевоенный период пришлось иметь дело с двумя очень неприятными для себя, но тесно взаимосвязанными процессами: сокращением дефицита государственного бюджета и демобилизацией вооруженных сил.

Сперва скажем о первой проблеме. На последний военный год американское государство намеревалось потратить 99 миллиардов долларов, из них 88 миллиардов шло на военные расходы, а 11 миллиардов – «на все остальное». При этом государственные доходы составляли лишь 46 миллиардов долларов; тем самым дефицит за один лишь 1945 год составлял 53 миллиарда долларов. В условиях завершения войны и предвоенного экономического кризиса расходы требовалось сокращать, и сокращать сильно. Администрации Трумэна удалось очень серьезно сократить американский государственный долг. Правда, ценой восстановления здоровья народного хозяйства стало сокращение обычных вооруженных сил и бюджетов, выделяемых на оборону. Впрочем, это было частью американской политической традиции. Не имея на протяжении большинства своей истории постоянных сопоставимых военных соперников, американцы не держали большой постоянной армии. В случае необходимости они быстро разворачивали крупные вооруженные силы и по завершении войны столь же быстро и резко сокращали их. Так было после Гражданской войны; так было после Первой мировой войны; так было и после Второй мировой войны. Положение изменила лишь Корейская война.

1 сентября 1945 года в рядах американской армии насчитывалось более 8 миллионов солдат, уже 1 января 1946 года их число сократилось до 4 228 936 солдат, а к 1 июля 1947 года – 989 664 солдата[221]. То же касалось и флота: в сентябре 1945 года, сразу после победы над Японией, в нем служило более 4 миллионов человек; спустя 2 года – всего 570 000. Именно в связи с резкой демобилизацией обычных вооруженных сил резко возросла роль стратегической авиации и атомного оружия. Авиация была выделена в отдельный род войск и, несмотря на волну сокращений военных расходов, получила возможность создать 66 авиагрупп в 1950 фискальном году. Именно то, что авиация получила статус основного средства доставки атомных бомб до противника, привело к так называемому мятежу адмиралов в 1949 году, когда высокопоставленные флотские чины разожгли политический скандал, стремясь сделать именно флот основным средством доставки американского ОМП. У них это не получилось. Не имея поначалу желания соревноваться с СССР в смысле обычных вооружений, США сделали ставку на атомное оружие. Если в 1945 году в арсеналах США было 6 атомных бомб, то в 1946 году – 11, в 1947-м – 32, в 1948-м – 110, в 1949-м – 235. И далее вплоть до второй половины 1960-х годов у США было преимущество в атомных вооружениях и средствах их доставки перед СССР.

Стоит заметить, что главным стимулом такого быстрого сокращения обычных вооружений и акцента на стратегическую авиацию и ОМП был экономический. Необходимость сократить государственный долг, привести в порядок финансы, как можно скорее перейти к экономике мирного времени и т. д. Другим стимулом было общее желание как можно более быстрой демобилизации в рядах самих вооруженных сил и на гражданке. Среднему гражданину США было не очень интересно слушать про необходимость постоянных американских баз на острове Рождества, а вот скорее встретиться с родственником, оказавшимся в рядах армии или флота, – наоборот.

Но в целом окончательно решилось, что холодная война примет форму затяжного советско-американского противостояния, лишь в 1947 году. Неизбежно упрощая, американцы желали скорейшего экономического восстановления Европы и, следовательно, Германии. Советский Союз, не так давно пострадавший от немецкого нашествия, быстрого восстановления немецкой экономики не хотел. Тем не менее запалом холодной войны стала не Германия. Согласно соглашению между Иосифом Сталиным и Уинстоном Черчиллем от 1944 года Греция находилась в зоне влияния Англии. С 1943 года там шла гражданская война, в которой англичане поддерживали монархические силы, запятнанные сотрудничеством с немцами, против прокоммунистических партизан. По мере ухудшения британского экономического положения Англия больше не могла держать на плаву греческое правительство и помогать одновременно с этим турецкому. 21 февраля 1947 года британский Форин Офис уведомил об этом Государственный департамент США. Там поняли, что речь идет о формальном признании Британией своей неспособности выполнять роль владыки в Восточном Средиземноморье, и США следует вмешаться, если они хотят сменить Британию в этой роли. Чтобы убедить Конгресс выделить средства на помощь Греции и Турции, сенатор-республиканец Артур Ванденберг посоветовал Трумэну «напугать до чертиков» коллег. Как скажет в 2019 году главный редактор журнала Foreign Affairs («Международные отношения»): «Творцы американской политики, конечно, стали считать СССР угрозой в конце 1940-х годов. Но это не была угроза непосредственно американской территории. […] Поэтому администрация Трумэна умно поменяла пластинку, изобразив свой новый подход не как независимый проект американского мирового порядка, но как ответ на растущую советскую угрозу»[222]. Тем самым «красная угроза» была эффективно использована в качестве жупела для консолидации американских позиций за рубежом и интервенционистского настроения дома. «Доктрина Трумэна» стала первым выстрелом холодной войны. США официально перешли к «сдерживанию» Советского Союза. Неформальной основой сдерживания было недопущение установления контроля СССР над промышленными регионами Западной Европы и Японии, а также над нефтью Ближнего Востока.

Советский Союз ответил 21 сентября 1947 года на «доктрину Трумэна» «доктриной Жданова», в которой заявил о расколе мира на лагерь демократии и национальной независимости (то есть советский) и лагерь империализма и подавления демократии (то есть американский). Пожалуй, важнейшим следствием сложившейся ситуации противостояния было то, что обе стороны стали вынуждены так или иначе учитывать интересы своих союзников. Обе стороны, с разной степенью успеха, пытались быть «доброжелательным гегемоном» для своих лагерей. Как заметил Фриц Бартель, «коммунистические и капиталистические государства соревновались друг с другом, предлагая своим народам две версии индустриальной современности, два разных набора правительственных обещаний […] обе стороны холодной войны обосновывали свое притязание на превосходство на способности своих правительств обеспечить изобильное и равное распределение хорошей жизни индустриальной современности»[223]. Американцам это удавалось лучше: план Маршалла и великодушное отношение к поверженной Германии (включая допуск западногерманского бизнеса на рынки США) для обывателя выглядели привлекательнее аграрных реформ в Восточной Европе, к которой прилагалось и изъятие Советским Союзом положенных ему репараций.

Разумеется, у этой «доброжелательной гегемонии» были свои границы. Как писали Уильям Пфафф и Эдвард Стиллман:

Русской целью 1940-х годов – что часто и открыто указывалось – было сокращение этой Европы, которая вторгалась на русскую территорию и угрожала русскому обществу шесть раз за триста лет (1941, 1920, 1915, 1812, 1709, 1610) – и тем самым раз-навсегда покончить с этой угрозой. Для выполнения этой цели Советы расчленили Германию и оккупировали Польшу, Венгрию, Румынию и балканские страны. […] Была долгосрочная и четкая цель: присоединить сердце Континента к новому советскому обществу и тем самым покончить с независимой историей региона, который на протяжении четырех столетий был агрессором против России.

Для американцев намерение господствовать и изменить Европу было менее явным и менее сильным, даже на бессознательном уровне; но побуждение переделать Европу несомненно присутствовало. На памяти ныне живущего поколения Европа дважды сотрясала мир; Америка, дитя более здравого европейского века, восстановила разумный и прогрессивный порядок, покончив с европейскими разногласиями и способностью Европы нарушать мир на планете.

Таким образом, Америка и Россия в 1945–1947 годах видели себя не просто как вне-европейские, но как пост-европейские державы. И поначалу Европа смирилась с этим вердиктом, не веря больше в то, что она способна – или даже годится для – к независимости[224].

Самым ярким проявлением этого неверия стала легкость, с которой США смогли превратить Брюссельский договор 1948 года, заключенный Великобританией, Францией и странами Бенилюкса и явно направленный против немецкого реваншизма (в преамбуле и ст. 7), в Организацию Североатлантического договора (НАТО), которая была направлена против совсем другой страны. И своей неформальной задачей НАТО имело недопущение возрождения Западной Европы как самостоятельной военной силы, установление над ней военно-политического контроля и, последнее, но не по значению, абортирование самой мысли, что интересы Западной Европы могут вступить в противоречие с интересами США и потому она может быть соперником или врагом США.

Сама организация НАТО позволяет контролировать процесс военного строительства во всех странах, входящих в него. Не является ни случайностью, ни совпадением то, что, когда в 1960-е годы Франция приняла решение обзавестись силами стратегического атомного сдерживания, она сперва добилась вывода иностранных войск со своей территории и вывела французские войска из подчинения Объединенного командования НАТО. Только после этого приступила к созданию стратегических сил сдерживания, а перед этим предварительно испытала собственное атомное оружие. Не менее характерно то, что все истории с совместными разработками в сфере стратегических вооружений между Британией и США приводили к тому, что на каждой итерации британцы теряли великодержавные возможности и становились все сильнее зависимы от США. Такова была послевоенная слабость Западной Европы, что с наиболее сильной оппозицией НАТО столкнулось в самих США, где правые консерваторы в Конгрессе, традиционно недолюбливавшие зарубежные обязательства и тем более помощь зарубежным странам, делали все, что в их силах, чтобы США не вступали «в постоянный союз с определенной частью света». Главным трубадуром этих сил был Роберт Тафт, сын президента США Уильяма Говарда Тафта, по прозвищу «мистер республиканец». С его точки зрения, та версия холодной войны, что отстаивала администрация Трумэна, была лишь способом закрепить и легитимизировать «Новый курс» внутри страны и активистскую политику с подразумеваемым ею увеличением военного и дипломатического аппарата страны и его использованием по, так сказать, прямому назначению. Ему вообще не была по вкусу «склонность вмешиваться в дела других государств, полагая, будто мы своего рода полубоги или Санта-Клаус, который решит все проблемы мира»[225].

Впрочем, стоит отметить, что, несмотря на много грозных слов, произносимых пропагандистскими и дипломатическими ведомствами СССР и США, обе стороны признавали реальность, сложившуюся «на земле», и не стремились прямо покушаться на то, что считали однозначной сферой влияния другого. Так, хотя Соединенные Штаты поднимали очень много шума о судьбе Восточной Европы и хотели бы видеть ее в сфере своего влияния, а не СССР, отказывались прямо помогать восточноевропейским националистам, пределом была заброска заведомо обреченных диверсионных групп из числа эмигрантов и беженцев по морю и воздуху. Это привело бы к большой войне, в которой не были заинтересованы ни США, ни СССР. Поэтому мятежи в Берлине в 1953 году и в Будапеште в 1956 году не получили прямой поддержки США (хотя пропаганда сыграла подстрекательскую роль).

Сталин, соблюдая со своей стороны взятые на себя договоренности в Ялте и Потсдаме, не стремился к «коммунизации» Западной Европы. Наиболее внятно и жестко критика сталинской политики слева изложена в заметке Эрнста Генри «К вопросу о внешней политике Сталина»[226] – восторженные рецензенты отзываются о ней так: «Автор убедительно доказал, что И.В. Сталин, физически уничтоживший практически весь Коминтерн, действительно проводил вовсе не интернационалистскую коммунистическую внешнюю политику. По сути, он продолжил сверхдержавную линию русских царей, которая однажды уже привела страну к бесславному участию в Первой мировой войне и хаосу 1917 года, выйти из которого ценой огромных жертв удалось лишь благодаря партии большевиков и гению В.И. Ленина». Американская историография более позднего времени также пришла к выводу:

У Сталина было три выбора […] Он мог либо уступить и принять всю американскую мирную программу целиком – что означало, среди прочего, принять восточноевропейские правительства, враждебные Советскому Союзу. Он мог последовать совету революционеров-доктринеров в своей стране, считавших, что лучший шанс России заключается в разжигании мировой революции. Или же он мог выбить крупные репарации из Германии и попытаться достичь взаимопонимания […] на основе необходимости восточноевропейских правительств, необязательно коммунистических, но дружественных Советскому Союзу[227].

Это, впрочем, не отменяло более крупных американских целей, не сводимых к одному лишь «сдерживанию».

Но хотя Европа после 1947 года была прочно расколота – из западноевропейских правительств были убраны коммунисты, из восточноевропейских – некоммунисты, Азия продолжала бурлить. Именно там США потерпели свое тяжелейшее дипломатическое поражение за всю историю холодной войны (а может быть, за всю историю своей дипломатической деятельности). Китай давно был целью американского проникновения. После Второй мировой войны казалось, что США наконец-то у цели. В Китае у власти закрепился режим партии Гоминьдан во главе с генералиссимусом Чан Кайши. Режим Чан Кайши вошел в число победителей во Второй мировой войне, получил постоянное место в Совете Безопасности ООН; когда Франклин Рузвельт говорил о «пяти полицейских» (США, СССР, Британия, Франция, Китай), то китайским «полицейским» был именно Чан Кайши. Вот-вот США обретут безраздельный доступ к рынку с 400 миллионами покупателей, а в придачу получат военного союзника в важном регионе. Однако «что-то пошло не так». Китайская гражданская война, начавшаяся в 1911 году, после краха династии Цин, не была остановлена японским нашествием 1937–1945 годов, а лишь поставлена на паузу. Коммунистическая партия Китая (КПК) продолжала свою борьбу. Это было для нее трудным делом. В первые послевоенные годы Советский Союз поддерживал ее крайне умеренно. 14 августа 1945 года СССР и Республика Китай заключили договор о дружбе и союзе. Его условия были довольно просты: гоминьдановский Китай признавал независимость Монгольской Народной Республики в ее текущих границах, текущие границы Советского Союза (до этого Китай, к примеру, считал и Туву, и Монголию своими отколовшимися провинциями) и также территории и имущество, которые Советский Союз получал по условиям Ялтинской конференции (то есть Порт-Артур как советскую военно-морскую базу, Дальний как «порто-франко» и совместное с Китаем управление Чанчуньской железной дорогой). Советский Союз же обязывался спустя три месяца после победы над Японией вывести войска из Маньчжурии (кроме Порт-Артура) и не вмешиваться во внутренние дела Китая, признавая его территорией Маньчжурию и Синьцзян. Советский Союз свое слово сдержал, в частности не передал власть над Маньчжурией китайским коммунистам и не передал им трофейное оружие японской Квантунской армии – однако же вывез из Маньчжурии все промышленное оборудование, до которого дотянулся. Так что несколько очень долгих лет китайским коммунистам пришлось бороться почти что в полном одиночестве – отсюда и аттестация Мао Цзэдуном августовского договора СССР и РК как «предательского ножа в спину китайской революции».

Поначалу гоминьдановцам удалось ограничить зону влияния КПК самой северной частью страны. Однако упоение победой сыграло с ними злую шутку. Они поверили, что победа за ними, после чего вскрылись все внутренние противоречия Гоминьдана: исключительно высокий уровень продажности, галопирующая инфляция, плохие отношения с крестьянством. «Президент Трумэн писал, что Чаны, Куны, Суны сплошь воры, укравшие 750 миллионов долларов американской помощи»[228]. Получение сразу после войны американского займа в 6 миллиардов долларов положение с коррупцией не особенно улучшило.

Американцы понимали внутреннюю слабость режима Чан Кайши. Несмотря на все громкие слова о «национализме», китайский генералиссимус правил вовсе не монолитным государством и даже не монолитной партией. Скажем, правительство Чан Кайши зависело от так называемых «трех сестер» – дочек американского миссионера и бизнесмена (и этнического китайца) Чарли Суна: Сун Айлин, Сун Мэйлин и Сун Цинлин. Чарли Сун проповедовал методизм в Китае и своих детей отправил учиться в Америку. По возвращении три его дочки очень удачно вышли замуж и вообще «сделали карьеру»: Сун Айлин была личной секретаршей вождя китайской революции Сунь Ятсена и потом стала женой очень богатого и влиятельного китайского банкира Куна Сянси (также бывшего и министром в правительстве Гоминьдана); Сун Цинлинь стала женой Сунь Ятсена; Сун Мэйлин вышла замуж за Чан Кайши. Популярной присказкой того времени было: «Китаем правят три сестры, одна из них любит деньги, другая – власть, и только третья любит Китай» – под первой сестрой имелась в виду Сун Айлин, под второй – Сун Мэйлин, под третьей – Сун Цинлин. Фракционность в сочетании с коррупцией превращали армию Гоминьдана и всю его государственность в болото.

Поэтому американцы стремились как можно скорее завершить гражданскую войну в Китае (разумеется, на своих условиях), чтобы, достигнув там стабильности, иметь возможность использовать Китай и экономически, и политически (как дальневосточную опору в Азии и саму по себе, и против СССР). Отсюда поездка госсекретаря Джорджа Маршалла в Китай – бывшая последней попыткой США как-то усадить в одну лодку коммунистов и гоминьдановцев на платформе общего для обеих сторон китайского национализма. Она закончилась безуспешно с политической точки зрения, мир достигнут не был. Но созданная этими переговорами пауза в боевых действиях позволила коммунистам укрепиться.

Но не было единства и в рядах Гоминьдана. Чан Кайши в своей внешней политике ориентировался исключительно и только на США. Это нравилось не всем в руководстве партии. Осенью 1947 года представители левого крыла партии, собравшись в британском Гонконге, заявили о формировании Революционного комитета Гоминьдана во главе с Сун Цинлин – официально об этом было объявлено 1 января 1948 года. Партия раскололась. В условия уже начавшейся череды коммунистических военных успехов Гоминьдан просто-напросто посыпался. 14 января 1949 году после 29-часового штурма войска коммунистов взяли Тяньцзинь. После этого 31 января прекрасно вооруженный и многочисленный гарнизон Пекина без единого выстрела сдался коммунистам.

После этого уже не имело значения, окажет ли США Гоминьдану денежную и военную помощь на 6, 16 или 60 миллиардов долларов. В условиях массового перехода на сторону противника гоминьдановской пехоты чем больше бы Республике Китай отправляли американской военной техники, тем больше бы этой самой техники доставалось коммунистам. Единственное, что могло бы помочь, – прямая отправка американских солдат, но это было невозможно по целому ряду соображений: от внутриполитических (обосновать отправку войск на другой конец света ради спасения режима, чья исключительная коррумпированность была секретом Полишинеля) до экономических (большая война в Азии сразу поставила бы под сомнение реализацию политики сокращения государственного долга) и чисто военных (армия только-только прошла через масштабную демобилизацию, и можно было банально не успеть нарастить ее до нужного количества, учитывая хлипкость Гоминьдана).

Последнюю попытку спасти гоминьдановский режим сделал Сталин – он пытался уговорить китайских коммунистов не пересекать Янцзы (к слову, СССР был одним из последних государств, отозвавших своего посла при чанкайшистском правительстве) – безуспешно. 20 апреля 1949 года войска коммунистов переправились через Янцзы и отправили вариант раскола Китая на «северный» и «южный» (по образцу Кореи и Вьетнама) в раздел альтернативной истории. Сразу после переправы половина китайского флота и цитадель националистов Цзянъинь перешли на сторону коммунистов. Развал фронта гоминьдановцев был полный. К концу мая коммунисты взяли Ухань, Ханьян и Наньчан, и кампания победоносно завершилась взятием Шанхая (27 мая) и Чжэцзяна (2 июня). К декабрю 1949 года весь материковый Китай был очищен от войск Чан Кайши.

Режим Гоминьдана рухнул как карточный домик меньше чем за год. 1 октября 1949 года была провозглашена Китайская Народная Республика. Незадолго до этого, 23 сентября, США узнали, что Советский Союз обладает атомным оружием (при этом сами американцы считали, что СССР не сможет создать атомную бомбу до 1953 года; англичане – что до 1954-го). Это был двойной шок на заре холодной войны. Одновременно выяснилось, что возможности Советского Союза в преодолении отставания по вооружениям выше, чем считалось США, и что важнейшая ставка американцев в Азии бита. Китайский рынок оказался закрыт; люди, чьи жизни были связаны с американской политикой, деловым миром, университетами и протестантскими церквями, оказались загнаны в тайваньскую резервацию. Вместо военного союзника на другом берегу Тихого океана оказался противник.

Это оказало серьезнейшее влияние на американскую внутреннюю политику. Администрация Трумэна на протяжении трех лет без малого активно использовала антикоммунизм для рационализации своей внешней и внутренней политики. По результатам событий осени 1949 года она утратила контроль над этим оружием – в том числе потому, что реальная цель администрации, консолидация американоцентричного мирового порядка, демонстративно разошлась с декларируемой, в виде «борьбы с коммунизмом», поскольку просоветские режимы Восточной Европы стали более жесткими и более управляемыми, а Китай стал коммунистическим.

В русскоязычном пространстве часто смешивают «антикоммунистическую» политику американского государства в начале холодной войны и маккартизм. Это неверно. Маккартизм, несмотря на весь свой «антикоммунизм», был направлен в первую очередь против администрации Трумэна, Демократической партии и даже американского высшего этнического, социального и религиозного слоя в целом. Как писал об этом движении Анатоль Ливен: «Типичный мелкобуржуазный националистический маневр по замещению существующей белой англо-саксонской протестантской элиты за счет обвинений ее в отсутствии патриотизма. […] Одним из аспектов популистского национализма в США всегда было очень сильное чувство классовой неприязни к элитам Восточного Побережья. Эта ненависть объединяла старое “ядро” протестантских этнических групп и новых иммигрантов»[229]. Сенатор от Висконсина Джозеф Маккарти обличал в первую очередь представителей высших классов США – таких как Джордж Маршалл и Дин Ачесон, их он обвинял в государственной измене и работе на Кремль. В этом отношении он был не последним консерватором старой закалки, но первым популистом. Ирландец-католик из небогатой семьи, он принадлежал к тем группам, на которые белые англо-саксонские протестанты всегда смотрели с презрением, если не с враждой: от «белых ниггеров» до «ирландцам просьба не беспокоиться» и приравнивания католической веры к неверности США. А главной целью его расследований было самое «аристократическое» ведомство американской государственности: Государственный департамент. Как отмечал один из его критиков «справа», висконсинский сенатор ненавидел старейший регион страны (Восток), религию, которой в большинстве придерживался высший слой страны (Епископальную церковь), самый престижный университет страны (Гарвард), самых известных и отмеченных множеством наград генералов (в особенности Джорджа Маршалла) и «самые старые, самые укорененные и самые образованные патрицианские семьи»[230].

Стоит отметить, что к 1950 году американскому государству удалось добиться больших успехов в искоренении советского шпионажа. Наиболее громким случаем было дело Элжера Хисса, представителя влиятельной новоанглийской семьи и довольно заметной фигуры в администрации Франклина Рузвельта. В невиновности Хисса были убеждены такие люди, как судьи Верховного суда США Феликс Франкфуртер и Стенли Рид, будущий кандидат в президенты от Демократической партии Эдлай Стивенсон, бывший кандидат в президенты от Демократической партии Джон Дэвис и даже государственный секретарь Дин Ачесон. Именно на том, что он вцепился в дело Хисса как бульдог и довел его до логического итога, обрел общенациональную известность и репутацию Ричард Никсон, будущий президент США, а тогда еще конгрессмен. Но в случае маккартизма дело обрело иной оборот. Множество людей, хорошо знавших китайский язык и контекст китайской жизни, так называемые старые китайские руки (Old China Hands) подверглись травле и были вынуждены оставить дипломатическую работу. По сути, все 1950-е и половину 1960-х годов американское государство как бы ослепло в районе Восточной Азии, и в годы Второй Индокитайской войны американская политика и войска во Вьетнаме страдали из-за почти полного отсутствия специалистов по региону. В значительно степени именно поэтому «маккартизм» стал жупелом в мейнстримной американской культуре (в отличие от, к примеру, рейдов Палмера в 1920-е годы и «красного ковчега» Гувера) – потому что он ослабил американскую государственную машину и дезорганизовал ее работу, а не укрепил ее.

На погром маккартистами «китайских рук» наложилось влияние так называемого тайваньского лобби. Уцелевшие гоминьдановцы, бежавшие на остров Тайвань, начали вести удвоенную лоббистскую работу в американском Конгрессе, чтобы сорвать любые попытки нормализации отношений между КНР и США. До Корейской войны Трумэн и Ачесон обдумывали возможность сценария «китайского титоизма», надеясь, что КНР отколется от советского лагеря из-за противоречий с СССР на национальной почве и властолюбия Сталина и Мао Цзэдуна. Но шок от создания КНР, дополненный маккартизмом и работой «тайваньского лобби», сделал этот вариант абсолютно неприемлемым – в первую очередь для США – на протяжении целого поколения.

Корейская война закрепила это состояние. То, что началось с попытки северокорейского правителя Ким Ир Сена воспользоваться нестабильностью и коррумпированностью режима южнокорейского правителя Ли Сын Мана, закончилось как кровавая позиционная война между США и КНР.

Отдельно стоит заметить особую позицию Англии. Англичане еще в 1949 году признали реальность и стали считать единственным законным представителем Китая КНР (а не засевшую на Тайване Китайскую Республику). Во время Корейской войны они выступали лишь за то, чтобы отразить наступление северокорейцев, но не идти дальше 38-й параллели; более того, в эти годы британский Гонконг был «окном» для КНР, в частности, через него в Китай ввозились такие же объемы грузов, как и по советскому Транссибу.

На встрече за обедом на борту яхты Williamsburg 5 января [1952 года] Трумэн в беседе с премьер-министром поднял «вопрос, который очень сильно его беспокоил». Трумэн сообщил, что между ноябрем 1950 года и декабрям 1951 года 167 британских кораблей прибыли в материковый Китай из различных портов, включая Гонконг, и ежемесячно ввозили в Китай 350 000 тонн грузов. Британские корабли составляли примерно больше половины всех некоммунистических кораблей, торговавших с Китаем, и в целом ввозили в Китай примерно такой же объем грузов, какой ввозился в него по Транссибирской магистрали. По словам президента: «Это вклад в наращивание китайское военной мощи в Корее и косвенный способ доставить врагу ресурсы, которыми он ведет войну». И Черчилль, и Иден выразили «удивление», узнав про эти цифры, и заявили, что они всего лишь девять недель занимают свои посты и не знали о них[231].

К слову, это касалось не только КНР.

Сенатор Джеймс Керн от штата Миссури, союзник [сенатора] Кеннета Уэрри, в ярости писал Трумэну об этой торговле, предположительно включающей в себя товары, оплаченные по плану Маршалла. Он считал главным нарушителем Британию: «Британская торговля с Красным Китаем по таким статьям, как резина и медь, в особенности активно ведется через ее коронную колонию, Гонконг. Чиновники министерства торговли сообщили моей канцелярии этим утром, что за один лишь январь 1951 года Британия продала России машинного оборудования на 329 912 долларов и 80 центов. Хотя помощь Британии согласно плану Маршалла прекратилась 1 января 1951 года, [из США] в Британию все еще поступают товары и услуги, доступные благодаря предыдущим фондам[232].

Каждый этап Корейской войны был по-своему важен. Первый и дал начало долгим американским рассуждениям на вопрос «почему наши туземцы сражаются хуже их туземцев», или, иными словами, почему проамериканские силы в третьем мире не особенно блещут на поле боя. В конце концов, до масштабного вмешательства американцев южнокорейская армия была полностью разгромлена, а «Пусанский периметр» держался только благодаря американским войскам. Второй этап показал, что недооценка американских военных возможностей опасна. Теперь настала уже очередь северокорейских войск бежать к своему концу полуострова. Третий этап показал, что США склонны часто игнорировать легитимные тревоги о собственной безопасности других держав и недооценивать их военную силу. США неоднократно предупреждались по ряду каналов КНР, что переход за 38-ю параллель и приближение к разделяющей Северную Корею и Китай реке Ялу для Китая неприемлем. Эти предупреждения были проигнорированы. В итоге КНР вступила в войну и отбросила американские войска от Ялу до Сеула. Чтобы сдержать китайский натиск, США пришлось с 16 декабря 1951 года ввести состояние ограниченного национального чрезвычайного положения. Четвертый этап показал, насколько может быть устойчивой позиционная война в тех условиях, когда стороны одновременно не желают ни идти на «позорный» с их точки зрения мир, ни расширять театр военных действий. В конечном счете перемирие было заключено по линии боевого соприкосновения, и с тех пор, несмотря на то что обе Кореи являются одними из самых вооруженных государств на земле, войны между ними больше не вспыхивали. Здесь надо заметить о том, какую роль сыграло атомное давление для завершения войны:

Несмотря на то, какое воздействие и влияние оказала смерть Сталина на конечный итог Корейской войны, самым важным (из числа отдельных факторов) из того, что повлияло на завершение войны, было решение администрации Эйзенхауэра угрожать коммунистам использованием атомного оружия, если переговоры не завершатся успешно. Кажущаяся неготовность коммунистов весной – летом 1953 года расширять масштаб военных действий сделала возможным урегулирование. В первом томе своих мемуаров Эйзенхауэр излагал свою стратегию – предупредить коммунистов, что он расширит войну за пределы Кореи и одновременно с этим использует атомное оружие. Стоит отметить, что бывший президент верил, что именно это его предупреждение обеспечило прогресс мирных переговоров: «…Было ясно, что нам придется использовать атомное оружие, чтобы эта атака не стала для нас чрезмерной по издержкам. […] Отсутствие прогресса на давно зашедших в тупик переговорах… требовало, на мой взгляд, четких мер с нашей стороны, чтобы покончить с этим нетерпимым положением. Единственной возможностью было дать понять коммунистическим властям, что в отсутствие удовлетворительного прогресса мы намерены действовать решительно и не стеснять себя в выборе оружия и что мы больше не будем ответственными за продолжение боевых действий в Корее»[233].

В любом случае у Корейской войны было много последствий для всего мира.

Во-первых, после нее американское глобальное военное присутствие стало постоянным фактором внешней и внутренней политики. Больше США не демобилизовывали свою армию резко и быстро. Как сказал Чарльз «Чип» Болен (посол США в Москве в 1953–1957 годах), «Корейская война, не Вторая мировая, сделала из нас мировую военно-политическую силу»[234].

Во-вторых, она, по выражению историка Одда Арне Вестада, привела к «милитаризации холодной войны в глобальном масштабе. […] Вероятно, самым важным было мировосприятие, поощряемое администрацией Эйзенхауэра, что американские обязательства по защите ассоциированных с ними сил должны быть тотальными. Холодная война была игрой с нулевой суммой. Дальнейшие рассуждения, считалось, лишь поощряют вражескую агрессию»[235].

В-третьих, она глубоко дезориентировала американскую политику на Дальнем Востоке. На протяжении целого поколения американские государственные деятели будут считать главным противником на этом фронте Пекин, а не Москву и с запозданием воспользуются советско-китайским расколом.

В-четвертых, она вернула Китай в ряды великих военных держав. Он был ослаблен долгой гражданской войной, а войскам Гоминьдана, несмотря на помощь США, не удалось стяжать лавров в войне с Японией. Но теперь, под властью КПК, китайцы смогли свести выигранную было американцами войну к ничьей, что само по себе было очень серьезным военным достижением.

В-пятых, она окончательно убедила США в том, что их главным оплотом в Азии является Япония. Война способствовала быстрому возвращению Японии в ряды суверенных государств, формальному прекращению американской оккупации и переводу ее в разряд военного союзника США (Сан-Францисский мирный договор 8 сентября 1951 года и Договор безопасности между Японией и США от того же дня), а военные заказы Корейской войны способствовали необычайно быстрому японскому послевоенному восстановлению.

В-шестых, хотя формально война завершилась ничьей, она показала уязвимость США к подобного рода войнам. Несмотря на то что поражения удалось избежать, ее популярность в американском обществе падала все ниже и ниже, достигнув примерно тех же показателей, что и непопулярность Первой мировой войны к ее концу: 64% (Первая Мировая) и 62% (Корейская). Более того, поскольку политика Эйзенхауэра не предусматривала расширения войны конвенционными средствами (то есть нового большого наступления на север или бомбардировок баз снабжения китайских войск в Маньчжурии), это означало, что (в отсутствие атомных бомбардировок, грозивших непредсказуемыми политическими последствиями) каждый год затягивания войны приносил бы в США очередные тысячные потери и миллиардные военные расходы. Корея могла стать «Вьетнамом» для США, но очень быстрое подписание перемирия избавило США от этой перспективы.

С точки зрения внутренней американской политики именно Корея подвела черту под двадцатилетним господством в Белом доме Демократической партии. Из-за долгой и тяжелой войны популярность Трумэна (и без того подмоченная коррупционными скандалами и шпионскими скандалами) резко упала. Выборы 1952 года были гарантированной победой республиканцев.

Тем не менее американская внутренняя политика изменилась незначительно. Президентом от республиканцев стал именно кандидат, обещавший как можно меньше перемен во внутренней политике – генерал Дуайт Эйзенхауэр. Ему, благодаря помощи так называемого восточного истеблишмента, удалось оттеснить от номинации любимца американских консерваторов Роберта Тафта. Чтобы успокоить консерваторов, своим кандидатом в вице-президенты он взял сенатора от Калифорнии Ричарда Никсона, у которого была прочная репутация националиста, консерватора и антикоммуниста.

Победив на выборах 1952 года с легкостью, Эйзенхауэр сделал то, что у любого другого демократа вряд ли получилось бы: он окончательно примирил деловое сообщество страны с программами «Нового курса», покончил с маккартизмом (правда, не раньше того, как сенатор Маккарти решил взяться в своих чистках за армию) и завершил Корейскую войну на ничейных условиях. То, что демократу было бы сделать трудно или вовсе невозможно из-за громкой критики и обструкции справа как «мягкому в отношении коммунизма» Эйзенхауэру удавалось если и не с легкостью, то, по крайней мере, без скандалов.

Во внешней политике именно администрация Эйзенхауэра стала первой, взявшей курс на менее жесткую политику относительно СССР. Благодаря совместным усилиям постсталинского коллективного руководства и администрации Эйзенхауэра удалось добиться нейтрализации Австрии, проведения Женевских переговоров в 1954 году и признания принципа мирного сосуществования. Более того, в ряде вопросов СССР и США на деле сотрудничали: они выступили единым фронтом против попыток старых колониальных держав (и Израиля) навязать свою волю Египту в 1956 году. Единое выступление СССР и США окончательно вынесло приговор колониализму в его старом формате.

Именно при Эйзенхауэре завершилось более чем вековое соперничество между США и Великобританией. Политика Эйзенхауэра вбила последний гвоздь в гроб британского великодержавия. После Суэцкого кризиса 1956 года, когда США и СССР, по сути, действовали сообща, Британия перестала быть великой державой – теперь уже навсегда. США же утвердили статус безоговорочного лидера своего военно-политического лагеря, чьи решения можно саботировать, против которого можно фрондировать, но против которого нельзя вести серьезную оппозиционную деятельность изнутри. Здесь проявилась очень американская внешнеполитическая тенденция: поддерживать более «цивилизационно» далекого против более «цивилизационно» близкого. США с начала XX века поддерживали разного рода антиколониальные движения, направленные против европейских держав. Затем они поддерживали в Азии даже бывших прояпонских коллаборантов (как это было в случае с Индонезией), лишь бы не допустить возвращения власти европейских держав, и поддерживали претензии гоминьдановского Китая на британский Гонконг. Затем, в 1948 году, они поддержали тогда очень левое Государство Израиль (и, косвенно, поддерживавший Израиль Советский Союз, снабдивший его чехословацким оружием) против Великобритании. 1956 год, когда США фактически выступили совместно с СССР и арабскими националистами против собственных союзников, был кульминацией этой тенденции, но вовсе не последним ее проявлением. Следствием такой тенденции, если бы она была доведена до логического конца, было бы то, что «цивилизационно» близкие страны чем дальше, тем больше становились все более слабыми относительно США и все меньше способными им прекословить хоть в чем-то – но тогда и США, и близкие им страны окружал бы даже если и не враждебно настроенный мир, то чуждый в культурном и духовном отношении.

Другим элементом внешней политики Эйзенхауэра была консолидация американских позиций в «третьем мире», то есть в бывших колониях и полуколониях европейских держав. Ему удалось организовать свержение неугодного американскому большому бизнесу гватемальского правительства и утвердить в Иране дружественный США шахский режим (который разделил иранскую нефть «по-братски» между своими покровителями: половина пошла английским компаниям, другая – американским). Кроме того, США, воспользовавшись разгромом французов в Первой Индокитайской войне 1945–1954 годов, смогли упрочить свое влияние в Южном Вьетнаме. Надо сказать, что политика Трумэна и Эйзенхаэура в этом регионе была на удивление ловкой. Они прекрасно понимали, что французам не удастся выиграть войну против Демократической Республики Вьетнам, и при этом использовали финансы (к 1954 году американскими деньгами оплачивалось 80% французских расходов на войну с вьетнамцами), чтобы добиваться от французов уступок в Европе. Когда французы в итоге попали в отчаянное положение под Дьенбьенфу, американцы, на уровне государственного секретаря Джона Фостера Даллеса, использовали в качестве приманки, чтобы они дольше вели заведомо обреченную битву, перспективу «сдать им в аренду» несколько атомных бомб[236], но в итоге, сославшись на оппозицию англичан, не стали никак помогать французам. В результате согласно Женевским соглашениям 1954 года Вьетнам был разделен на две части: северную, «коммунистическую» (фактически лево-националистическую) и южную, «демократическую» (в действительности – диктатуру вьетнамского католика Нго Динь Дьема). Теоретически для воссоединения страны должны были пройти общенациональные выборы (в 1956 году), но Нго Динь Дьем заявил, что проводить их не будет, так как не верит в возможность и желание вьетнамских «коммунистов» вести честную игру. Ирония заключается в том, что в 1955 году, когда он организовал референдум о государственном устройстве Южного Вьетнама, результаты показали, что за него проголосовало 98,2% населения, а количество поданных голосов на 380 тысяч превосходило количество зарегистрированных избирателей[237], а в ряде местностей голосов «за» Нго Динь Дьема было больше, чем там жило людей. Так что при Эйзенхауэре США удалось выжать французов из Южного Вьетнама, заменить их влияние там своим и не дать при этом левым националистам Северного Вьетнама объединить страну.

За консолидацию своего лагеря и его расширение в Азии пришлось заплатить. США смирились с тем, что СССР перепрыгнул сдерживавшие его проамериканские режимы в Турции и Иране и утвердил свое влияние на Ближнем Востоке. И, что, пожалуй, более важно, Советский Союз получил время на наращивание своего военного и научного потенциала. Именно Эйзенхауэр, несмотря на то что избрался под громким лозунгом «отбрасывания» (rollback) коммунизма, не оказал никакой реальной помощи восстанию венгерских националистов в 1956 году. Он продолжил политику Трумэна в смысле экономии на всех видах войск, кроме стратегической авиации и оружия массового поражения. Именно при Эйзенхауэре было поставлено на поток производство термоядерных бомб Mk15 (1200 на 1957 год) и был создан (к 1958 году) достаточно большой флот стратегических бомбардировщиков, в первую очередь B–52. Тогда то у США появилась реальная возможность уничтожить СССР. Впрочем, по иронии судьбы они достигли этого потенциала лишь когда уже у Советского Союза появилась возможность (на реализацию которой, впрочем, требовалось еще несколько лет) серьезно угрожать американской территории. Вследствие этого администрация Эйзенхауэра внутри страны сделала ставку на «субурбанизацию»: согласно американской стратегии гражданской обороны с самого начала 1950-х годов, городские центры были признаны незащитимыми в принципе, и основной упор был сделан на защиту тех, кто жил в пригородах[238]. Другим элементом стало строительства системы государственных шоссе между штатами, чтобы облегчить переброску бронетехники в случае войны. Это, в свою очередь, привело к постепенному упадку американских железных дорог.

Однако все вышесказанное не означало какой-то принципиальной симпатии к СССР хотя бы как к союзнику по Антигитлеровской коалиции. При Эйзенхауэре завершился процесс ремилитаризации ФРГ, и она была принята в НАТО (что и дало толчок к созданию Организации Варшавского договора). При нем продолжилась политика демонстративного нарушения советской воздушной границы американскими самолетами-разведчиками. Самое важное, именно при Эйзенхауэре был принят так называемый Закон о порабощенных нациях (PL 86–90), отрицающий территориальную целостность СССР и РСФСР (согласно закону режим, опирающийся на «русский коммунизм» и «империалистическую политику коммунистической России», оккупирует такие интересные государства, как Казакия и Итиль-Урал[239]). Этот закон был и остается самым долгоиграющим вкладом генерала Дуайта Эйзенхауэра в русско-американские отношения. Давно уже нет Советского Союза, США и Республиканская партия изменились до неузнаваемости, но все же каждую третью неделю июля американский президент, независимо от состояния русско-американских отношений, выступает с прокламацией насчет того, что русские оккупируют очень свободолюбивые нации, «до тех пор, пока не будут достигнуты свобода и независимость всех порабощенных наций» – включая Казакию (то есть южные регионы России, дающие ей выход к Черному и Каспийскому морям) и Итиль-Урал (то есть регион Поволжья, связывающий Центральную Россию и Сибирь). Такие дела, как сказал бы Курт Воннегут.

Хотя послевоенное экономическое процветание продолжалось при Эйзенхауэре (став поистине золотым веком для обычного американца, как белого, так и цветного), уже тогда стали появляться первые признаки того, что это уникальное, а не естественное или тем более постоянное положение американской экономики.

В 1958 году одиннадцать европейских стран наконец объявили о конвертируемости своих валют, за ними скоро последовали другие, и в то же время США сами столкнулись с отрицательным сальдо платежного баланса. Американская экономика забуксовала в том году, что стоило рабочих мест 5 миллионам американцев и снова породило страх полной депрессии. Администрация Эйзенхауэра была потрясена, увидев, что доллары и золото утекают из Казначейства. Но этот поворот колеса фортуны показывал, что динамичная промышленность Западной Европы и Японии стали наконец сильными конкурентами[240].

Но пока что США могли беспрепятственно наслаждаться, по выражению Кристофера Лэша, «великим барбекю 50-х годов». Никогда еще в истории – и США, и мира – не было такого, чтобы статистически значимое количество рабочих получало «семейную заработную плату» (family wage), то есть такую, что позволяла бы одному работающему члену семьи содержать неработающую жену и детей. Никогда еще в истории США простой рабочий не мог с легкостью получить недвижимость. К концу 1950-х годов из 44 миллионов семей в США у 31 миллиона во владении был собственный дом. За 10 лет (с 1948 по 1958-й) в США было построено 13 миллионов новых домов (из них 11 миллионов в пригородах). Впрочем, в первые 30 послевоенных лет процветал практически весь мир, по обе стороны железного занавеса. Не зря 1945–1975 годы называют «славным тридцатилетием». Тем не менее по мере того, как былые конкуренты США оправлялись от разрушений двух мировых войн, возникал вопрос: а как долго может продолжать работать такая система в США?

Этот вопрос постепенно назревал и в важном для американского общества расовом аспекте. На рубеже XIX и XX веков США крепко завернули гайки в расовом вопросе (тогда он преимущественно сводился только к проблеме чернокожего населения США). К середине века, особенно после того, как расистские доктрины были дискредитированы злодеяниями национал-социалистической Германии, и начался процесс деколонизации, сохранение системы открытой расовой дискриминации в южных штатах США становилось все более и более накладным для США делом. По мере того как увеличивалась доля чернокожего населения в крупных городах северных штатов и сами чернокожие во все больших количествах голосовали за Демократическую партию, внутри которой увеличивался вес левого крыла, ей все труднее было сохранять единство. С внешнеполитической точки зрения одновременная проповедь демократии, свобод и прав человека подрывалась тем, что в США существовала система дискриминации по расовому признаку – об этом говорили государственные секретари Маршалл, Ачесон, Раск. Решение Трумэна интегрировать американские вооруженные силы в 1948 году (то есть ввести совместную службу негров и белых) и его неожиданное переизбрание положили начало двум процессам. Во-первых, началу либерализации расовых отношений в США. В вооруженных силах такая политика была настолько непопулярна, что армия затягивала ее реализацию до самых выборов 1948 года, надеясь на победу кандидата от республиканцев; и только после переизбрания Трумэна с большой неохотой вынуждена была исполнять его решение. Во-вторых, решение Трумэна вызвало к жизни региональную третью партию (Партию прав штатов), которая показала белым южанам, монолитно голосовавшим за Демократическую партию на протяжении нескольких поколений, что они могут одновременно голосовать и не за демократов, и не за ненавистных республиканцев (считавшихся партией большого бизнеса северных штатов). Именно такие партии приводили к постепенной эрозии влияния Демократической партии и прокладывали путь к тому, что южные штаты из монолитно-демократического региона станут монолитно-республиканским.

Эйзенхауэр расширил и углубил либеральную политику Трумэна в вопросе расы. Именно при нем Верховный суд США принял решение по знаменитому делу «Браун против Совета по образованию», в котором признал сегрегацию в государственных школах незаконной. За этим последовало обострение борьбы за гражданские права негров: с одной стороны, негры и сочувствующие им белые либералы, с другой – белые южане-консерваторы, организовывавшиеся в Советы белых граждан. Чтобы обеспечить на юге интеграцию государственных учебных заведений (совместное обучение белых и цветных), президенту Эйзенхауэру пришлось в 1957 году отправлять войска, настолько было сильным возмущение против нее.

Тем не менее в 1950-е годы по этому вопросу еще сохранялась ясность, по крайней мере с точки зрения самих американцев. Большинство американцев (и, разумеется, большинство негров) было против сегрегации, считая ее аморальным и непрактичным институтом, но в то же время сугубо региональной проблемой, которую можно легко решить с помощью политической твердости и доброй воли. Проблема этого взгляда заключалась в том, что Америка была создана и существовала как расистское государство, и ее многие важные государственные формы и черты появились в момент пика антинегритянского расизма, на рубеже XIX и XX веков (например, еще в годы Второй мировой войны в 30 штатах из 48 были запрещены браки между белыми американцами и неграми). То есть невозможно было одновременно и уничтожить сегрегацию, и оставить нетронутыми столпы американской экономической, социальной и государственной политики, которая так нравилась бенефициарам «великого барбекю» 1950-х годов. По словам замечательного американского историка Майкла Линда: «Превосходство белых было так переплетено с американскими частными и государственными институтами, что его нельзя было убрать, не разорвав всю ткань общественной жизни»[241]. Но о «революции гражданских прав» и ее влиянии на США будет рассказано в следующей главе. Для нас, однако, важно здесь заметить, что решение Верховного суда по делу Брауна и последовавшее обострение расового вопроса в США означало, что и в сфере национальной политики был задан тот же вопрос, что рецессия 1958 года поставила в сфере экономической политики: как долго может продлиться такая система в США?

В военном отношении этот вопрос уже был задан. 4 октября 1957 года СССР запустил первый искусственный спутник земли. Это означало, что в распоряжении СССР есть средство доставки, способное поразить американский континент. Слова Кертиса ЛеМея, произнесенные в 1945 году – «[В следующей войне] расстояние будет академическим термином и времени на подготовку не будет», – стали на шаг ближе к воплощению. Тем не менее «момент Спутника» не только серьезно напугал американцев, но и увеличил опасность перехода холодной войны в горячую. Почему? Потому что создание такого оружия представляло собой реальную угрозу для американцев, но в то же время у Советского Союза его не было (пока что) в достаточных количествах, чтобы работал принцип «взаимного гарантированного уничтожения». Тем самым у США появлялось окно возможностей, в ходе которого они могли разгромить Советский Союз в атомной войне и иметь приемлемую для своего общества рационализацию превентивной атомной войны. США обладали и возможностями для такой войны, и человеком, способным вести ее. На страницах нашего повествования несколько раз упоминался Кертис ЛеМей. Стоит рассказать немного о биографии и взглядах этого незаурядного человека.

Отец американского Стратегического авиационного командования родился 15 ноября 1906 года в городе Колумбус, штат Огайо. Учился на строителя и, по завершении обучения, записался в 1929 году в Воздушный корпус Армии США (тогда авиация еще не была отдельным родом войск). Он оказался пилотом и навигатором от Бога и быстро рос в чинах. Перл-Харбор он встретил уже в чине майора. Еще до войны ЛеМей имел заслуженную репутацию сторонника интенсивного обучения. В условиях хаоса и стресса реального воздушного боя только вбитые до автоматизма, благодаря постоянным тренировкам, навыки могли принести победу. «Ты сражаешься точно так же, как ты тренируешься» – таков был его девиз. После начала войны ЛеМей получил под свое начало 305-ю оперативную группу бомбардировщиков B–17, которая с октября 1942 по май 1943 года входила в 8-й воздушную армию и бомбила Германию. Он способствовал выработке знаменитой американской воздушной тактики «боевых коробок». Лично участвовал в налете на Швайнфурт и Регенсбург, имевшем целью парализовать немецкую авиапромышленность. В сентябре 1943 года ЛеМей стал командиром только что созданной 3-й воздушной дивизии. Всегда мотивировал подчиненных личным примером. Так, когда возрос процент самолетов, не доходивших до цели, ЛеМей отреагировал следующим образом:

Он прочел доклад. Он отдал приказ. Он сказал: «Я лично полечу на головном самолете на каждой миссии. Любой взлетевший самолет либо долетит до цели, либо его экипаж пойдет под военно-полевой суд». Количество уклонистов почти сразу сократилось до нуля» – так вспоминал Роберт Макнамара (будущий секретарь по военным делам США, служивший под началом ЛеМея). Как говорил тот же Макнамара: «Он [Кертис ЛеМей] был лучшим боевым командиром из любого рода войск, какого я знал на воинской службе. Но он был исключительно воинственным, многие считали, жестоким человеком»[242].

В августе 1944 года ЛеМея перебросили на более важный для США Тихоокеанский театр военных действий. Он быстро убедился в бесполезности «точечных» бомбардировок с большой высоты и перешел к более решительным мерам. С одной стороны, японские города стали подвергаться массированным бомбардировкам зажигательными бомбами; с другой стороны, американская авиация стала гораздо активнее участвовать в голодной блокаде Японии, минируя ее порты, в рамках так называемой операции «Голод». Обе тактики оказались крайне успешными. Скажем, бомбардировка Токио в марте 1945 года была самой результативной (в смысле потерь противника) в истории Второй мировой войны, обойдя даже атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки; а организация голодной блокады Японии серьезно повредила японским военным усилиям. За 6 месяцев стратегических бомбардировок (с марта 1945 по август 1945 года) было убито 500 тысяч японцев и еще 5 миллионов остались без жилья, 66 городов были разрушены. Сам ЛеМей с редкостной честностью резюмировал свою деятельность: «Полагаю, если бы мы проиграли войну, меня бы судили как военного преступника».

Сразу после войны ЛеМей пилотировал один из трех бомбардировщиков B–29, которые должны были совершить беспосадочный перелет Токио – Вашингтон. В процессе он побил несколько рекордов. Другие два пилота использовали больше топлива, чем необходимо, не смогли долететь до Вашингтона и вынуждены были сесть для дозаправки в Чикаго; хотя у самолета ЛеМея оставалось достаточно топлива, чтобы долететь до американской столицы, военное министерство все же приказало ему последовать примеру товарищей и сесть в Чикаго для дозаправки.

В октябре 1948 года он был назначен начальником Стратегического авиационного командования (SAC) ВВС США. Тогда в SAC было 713 винтовых бомбардировщиков, а личный состав насчитывал менее 50 тысяч человек. Всего за несколько лет ЛеМей превратил авиационную составляющую американской «атомной триады» в монстра с более чем 2 тысячами реактивных бомбардировщиков и персоналом более 200 тысяч человек.

Почти сразу же после своего назначения, в январе 1949 года, он организовал масштабные учения и показал, как именно их надо проводить. Его философия была изложена в следующих словах: «Мы должны быть готовы вступить в войну не на следующей неделе, не завтра, а прямо сейчас». Экипажам всех входивших в SAC бомбардировщиков были розданы полетные задания – провести учебное бомбометание на полигоне в районе Дейтона (штат Огайо). Самолеты должны были идти к цели на высоте 9 километров, ориентируясь по аэрокартам 1938 года. Сделано это было для большего реализма, потому что в случае реальной войны с Советским Союзом в 1949 году американцы могли рассчитывать лишь на старые трофейные немецкие карты времен Второй мировой. По той же причине экипажи бомбардировщиков должны были найти цель самостоятельно, пользуясь лишь бортовым радаром и ориентирами на местности, выходить на связь с коллегами было запрещено. Результат был плачевным – ни один самолет цели не поразил. Часть банально не долетела до полигона, заблудившись или выйдя из строя из-за поломок, те же, кто долетел, попасть в цель не смогли, среднее отклонение при бомбометании составило около 3 километров. Кертис ЛеМей резюмировал результаты следующими словами: «Это самая черная ночь в истории американской военной авиации. Ни один самолет не выполнил поставленных целей – ни один!» После чего генерал принялся крутыми мерами наводить порядок.

За свои заслуги, в том числе в годы Корейской войны, где опустошение Северной Кореи к концу войны достигнет такого масштаба, что не останется достойных целей для стратегического бомбометания, он получил новое звание в 1951 году, став самым молодым американским четырехзвездным генералом со времен Улисса Гранта, победителя Конфедерации. В этом звании ЛеМей в итоге прослужил дольше всех в американской военной истории. На посту начальника Стратегического авиационного командования он готовил его к участию в тотальной атомной войне, по его словам, цель заключалась в том, чтобы «убить [вражеское] государство» и сделать это одним быстрым и масштабным ударом. Это полностью укладывалось в философию войны ЛеМея, которая не делала разницы между гражданскими и военными. «Не существует невинных гражданских. Это их правительство, и вы сражаетесь с народом, вы больше не воюете с одними лишь вооруженными силами. Поэтому меня не особенно волнует уничтожение невинных сопутствующих жертв»[243].

Генерал ЛеМей верил в то, что рассуждения об аморальности тех или иных видов вооружения бессмысленны; что самым моральным способом ведения войны является как можно более быстрый ее выигрыш. По его собственным словам:

Я считаю, что более аморально использовать не больше силы, чем нужно, а меньше. Если вы используете меньше силы, чем нужно, вы убьете больше людей на долгой дистанции, потому что вы всего лишь затянете войну […] Убить нескольких людей, чтобы остановить войну в самом ее начале – неприемлемо. Или убить несколько тысяч, несколько десятков тысяч или, если по-крупному, несколько сотен тысяч. Но если на протяжении долгого периода времени убивать их постепенно, убивать миллионы людей в самых мучительных обстоятельствах – вот это приемлемо[244].

На основании этого ЛеМей рекомендовал проводить в отношении Советского Союза максимально агрессивную политику, включая ведение превентивной атомной войны.

На чем основывалась позиция ЛеМея? У США есть военное преимущество. Но противник не стоит на месте и постепенно сокращает отрыв. Следовательно, США следует воспользоваться своим преимуществом в средствах доставки ОМП, пока оно еще сохраняется. Эту точку зрения ЛеМей ни от кого не скрывал и озвучивал по любому удобному поводу. Так, в 1954 году советским истребителем был поврежден один из американских разведывательных самолетов, совершавших полет над территорией СССР. По возвращении этого самолета ЛеМей провел беседу с пилотом и сообщил ему: «Что же, если бы как надо организовали этот перелет, мы могли начать Третью мировую войну». Пилот поначалу счел, что эта такая шутка, но генерал в данном случае не шутил и придерживался этой точки зрения, даже когда был на пенсии: «Мы были бы в гораздо лучшем положении, если бы тогда началась Третья мировая война»[245].

И это была не застольная болтовня. В 1957 году он сказал представителю президента Роберту Спрэгу: «Если я увижу, что русские концентрируют свои самолеты для удара, я намерен выбить из них все дерьмо до того, как они взлетят». На шокированное заявление Спрэга, что превентивный удар не является национальной политикой, ЛеМей ответил следующе: «Мне плевать. Это моя политика. Именно так я и поступлю». И в 1961 году ЛеМей пошел на повышение, став начальником штаба ВВС США.

Стоит заметить, что это касалось не только СССР, но и в принципе любого военного противника США. Вот что Кертис ЛеМей писал в своей автобиографии:

Историки будущего с грустью будут глядеть на тот период, когда у нас была атомная бомба, а у русских нет. Или когда русские получили (благодаря попустительству и пособничеству людей Запада с извращенным разумом) атомную бомбу – но не успели создать их в большом количестве. Тогда мы могли полностью уничтожить Россию и даже не поцарапаться. […] У Китая есть атомная бомба. […] Рано или поздно в будущем, спустя 25 лет, 50 лет, 75 лет, каким тогда будет положение? Тогда у китайцев будут ведь и средства доставки. Вот почему некоторые школы [военной] мысли не исключают уничтожения китайского военного потенциала, до того, как положение не станет хуже. А оно достаточно плохое уже сейчас[246].

По сути, стратегия ЛеМея заключалась в следующем: «Имеющий преимущество обязан атаковать под угрозой потери этого преимущества».

Тем самым в конце 1950-х – начале 1960-х годов сложилась очень опасная ситуация, впервые с начала холодной войны. Во-первых, у США появилось значительное преимущество в средствах доставки ОМП; во-вторых, значительная часть американского военного истеблишмента стала склоняться к тому, чтобы этим преимуществом воспользоваться; в-третьих, новая политика советского правительства (после запуска Спутника и консолидации власти в руках Никиты Хрущева, «разоблачения антипартийной группы» и увольнением министра обороны маршала Георгия Жукова) стала гораздо более рисковой. Все это привело к череде внешнеполитических кризисов, самым опасным и самым значимым из которых стал Карибский.

Если до 1958 года такие кризисы, как Польский, Венгерский, Суэцкий 1956 года, Сирийский 1957-го и Иракский 1958-го, не приводили к серьезным осложнениям между США и СССР, то с 1958 по 1962 год они пошли чередой. Самыми серьезными были два Берлинских и Карибский кризисы. После этого стало легче, и обе сверхдержавы вернулись к «мирному сосуществованию». Отдельно стоит заметить, что в значительной степени такому обострению способствовала «смена караула» в США.

Хотя оба срока президента Эйзенхауэра были в целом успешны, тем не менее и экономическая проблема, обострение расовых отношений и формальная неудача в «сдерживании коммунизма» создавали возможность для демократов вернуть себе контроль над Белым домом на выборах 1960 года. Особенно болезненными для республиканцев стали проигрыш промежуточных выборов 1958 года и потеря большинства и в Сенате, и в Палате представителей – попытка провести избирательную кампанию под лозунгом «права на труд», то есть против профсоюзов, в условиях экономических затруднений закончилась ровно так, как и следовало ожидать.

В конечном счете кандидатом от демократов на президентских выборах 1960 года стал Джон Фицджеральд Кеннеди, сенатор от штата Массачусетс, который обошел и лидера Демократической партии в Сенате Линдона Джонсона, и бывшего секретаря (министра) по ВВС и сенатора от штата Миссури Стюарта Саймингтона, и бывшего губернатора штата Иллинойс и двукратного кандидата от демократов (в 1952 и 1956 годах) Эдлая Стивенсона. Кеннеди был политиком новой формации, гораздо большее внимание уделявшей тому, чтобы не «быть», а «казаться». Как сенатор, он мало чем отметился. Но его сильными сторонами были бездонный кошелек и разветвленные связи отца, телегеническая внешность и дар ритора.

Его соперник, вице-президент при Эйзенхауэре, был его полной противоположностью. Ричард Никсон вырос в очень бедной семье и «сделал себя сам», пользуясь американским расхожим выражением. Если, по словам Джозефа Кеннеди, средств истраченных на получение сыном места в Конгресс, хватило бы, чтобы сделать конгрессменом его личного шофера, то во время своих первых выборов в Конгресс, в 1946 году, Никсон вел агитацию в мундире офицера флота, потому что другой приличной одежды у него не было. В Конгрессе Джон Кеннеди был тем, что в США называют «ленивым сенатором», и не особенно утруждал себя парламентской работой, вплоть до того что руководитель Демократической партии в Сенате Линдон Джонсон характеризовал его работу на посту сенатора как «жалкую».

Никсон же сперва в Палате представителей, потом в Сенате продемонстрировал исключительные трудолюбие и упорство, еще в первые срок как конгрессмен став самым молодым членом Комитета Хертера, который исследовал необходимость американской экономической помощи, и сыграл важную роль в том, что Конгресс принял План Маршалла. Он получил репутацию твердого антикоммуниста и националиста, но при этом умеренного в экономических вопросах и способного играть на популистских темах, и это окажется выигрышной комбинацией для Республиканской партии в период холодной войны. Именно Никсон, как уже говорилось выше, довел дело советского агента влияния Хисса до логического конца в виде тюрьмы. Эйзенхауэр выбрал Никсона в качестве вице-президента, чтобы успокоить консервативное крыло своей партии. Он доверял Никсону, который выступал в качестве «исполняющего обязанности» президента на протяжении пяти недель, когда в 1955 году с Эйзенхауэром приключился тяжелый инфаркт. Никсон проявил большое личное мужество, когда во время своего латиноамериканского турне в 1958 году встретился с неоднократными проявлениями враждебности со стороны латиноамериканцев в Перу и Венесуэле.

Иными словами, на выборах 1960 года Республиканскую партию представлял один из самых опытных и квалифицированных государственных деятелей США (уже тогда). Демократическую партию же представлял богатый наследник, ничем себя особенно не проявивший во время своей парламентской карьеры, зато амбициозный и тщеславный человек.

Но, пожалуй, самым опасным было то, с какой легкостью Джон Кеннеди относился к вопросам национальной безопасности. После запуска советского Спутника США были по понятным причинам встревожены и испуганы. Кеннеди сделал темой своих перевыборов в Сенат в 1958 году и своих президентских выборов в 1960 году так называемое отставание по ракетам – мол, США резко отстают по ракетным средствам доставки атомного оружия от Советского Союза, и это вина республиканской администрации Эйзенхауэра. Последний знал, как дела обстоят на самом деле. Он знал, что в СССР в 1960 году было несколько весьма условных МБР Р–7, что далеко не самые совершенные Р–16 пойдут на вооружение лишь в 1962 году. В США МБР было куда больше, они были понадежнее, к тому же на вооружение уже ставились ракеты HGM–25A Titan I («Титан»). По стратегической авиации превосходство было за США. Только по баллистическим ракетам средней дальности СССР обрел паритет (не превосходство, а только равенство), но после размещения американских БРСД в Англии в 1959 году американцы дотягивались до территории СССР, а СССР до американской территории своими БРСД достать не мог. На американские подводные лодки стали ставить твердотопливные ракеты UGM–27 Polaris («Полярная звезда»). Иными словами, «отставание по ракетам» действительно было… но только в отстающих был Советский Союз, не Соединенные Штаты. Эйзенхауэр, не очень хорошо относившийся к превращению вопросов национальной безопасности в предмет для политиканства, организовал в июле 1960 года передачу Кеннеди информации от Объединенного комитета начальника штабов, Стратегического авиационного командования и ЦРУ о реальном положении дел. Однако Кеннеди и после получения информации продолжал использовать риторику об американском «отставании по ракетам»[247].

В конечном счете победа Кеннеди над Никсоном в 1960 году, пусть и с небольшим отрывом по числу избирателей, стала первым симптомом кризиса американской демократии. Телевидение сделало Джона Кеннеди президентом; и впервые за очень долгое время американский народ поставил форму выше содержания. Важным мотивом, который создал вокруг Кеннеди настоящий культ еще до того, как он успел что-то сделать, было желание «перемен» и отхода от якобы «застоя» при администрации Эйзенхауэра. Что же, в 1960-е годы и далее желание американского народа было удовлетворено сторицей. Кроме того, впервые за историю США на высший государственный пост был избран католик. Это стало символом завершения эмансипации «белых этносов» вообще и белых католиков в частности. Дальше, развивая эту логику, следовало эмансипировать уже «цветных», ведь все «белые» были эмансипированы. Так и вышло.

Поверхностность и тщеславие Джона Кеннеди и любовь к риску и блефу Никиты Хрущева столкнулись, чтобы в итоге породить самый опасный кризис холодной войны.

Как уже говорилось выше, появление у русских межконтинентальных баллистических ракет встревожило и напугало американцев. Из-за этого в 1959 году в Англии разместили 60 ракет средней дальности PGM–17 Thor («Тор»). Кеннеди решил еще сильнее сдвинуть баланс в сторону США и приказал разместить ракеты средней дальности PGM–19 Jupiter («Юпитер») в Италии и Турции. Положение из просто угрожающего стало опасным. Это сразу же резко изменило существовавший на тот момент стратегический баланс, который и так был не в пользу СССР, не способного тогда вести наступательную атомную войну.

Дело было в том, что к тому моменту сложился некий стратегический баланс сил. У сторон были межконтинентальные стратегические ракеты, на подготовку к запуску которых уходило немалое время, да и подлетное время составляло примерно полчаса. У сторон были стратегические бомбардировщики, которые летели до цели несколько часов и которые подобраться скрытно к врагу не могли. Впрочем, в авиации превосходство было за США – около 500 термоядерных бомб B–41 (Mk–41) мощью по 25 мегатонн и 1600 В–47 и В–52 в Стратегическом авиационном командовании. Американцы только-только начали разворачивать подводные лодки с ракетами Polaris на борту, но эти ракеты первого поколения были еще чрезвычайно неточными. В этих условиях ракеты средней дальности, формально не будучи стратегическим оружием, превращались в идеальное по тем временам оружие первого удара. Америка получила возможность очень быстро нанести массированный атомный удар по Советскому Союзу, фактически приставила к его виску пистолет. СССР ответил аналогичными мерами. Если США разместили ракеты средней дальности по соседству от его территории, значит, нужно разместить ракеты средней дальности по соседству с Америкой. После 1959 года появился подходящий кандидат.

Со времен Испано-американской войны Куба фактически была американским протекторатом, ее смыслом бытия было быть борделем, казино и курортом для жителей США, а особенно для американских гангстеров. При диктаторе-мулате Фульхенсио Батисте это достигло пика. Однако сопутствующая коррупция разъела скелет государственного аппарата режима Батисты, а его откровенное пресмыкательство перед даже не американским государством, а американскими бандитами уничтожило его репутацию и легитимность внутри страны. Против режим Батисты вспыхнула революция – не коммунистическая, а левопрогрессистская и националистическая. В 1959 году режим Батисты пал, и Кубой стала управлять разнородная левая коалиция во главе с Фиделем Кастро.

Поначалу в США отнеслись к Кастро не без симпатии, а его первым государственным визитом стала поездка в США. Американские интеллектуалы встречали его как звезду, но договориться о нормальных взаимоотношениях между революционным правительством Кубы и США не вышло. Американское государство со скепсисом отнеслось к открытому атеизму Фиделя Кастро (в католической стране) и в целом не верило в жизнеспособность его режима. В итоге Кастро вынужден был постепенно дрейфовать в сторону Советского Союза, и неудачная попытка кубинских эмигрантов при поддержке ЦРУ низложить новое кубинское правительство (высадка в заливе Свиней) не прибавила Кастро симпатий к США.

В мае 1962 года в Москве был одобрен план, по которому на Кубу отправлялись советские ракеты среднего радиуса действия. В июле 1962 года свыше 60 судов под советским флагом перевезли на Кубу войска и военные материалы. Американцы здесь совершили промашку, они не поверили в то, что СССР посмеет разместить ракеты так близко к США. 8 и 16 сентября на Кубу были доставлены первые советские ракеты. 14 октября высотным самолетом-разведчиком U–2 были сделаны снимки почти готовой стартовой позиции возле Сан-Кристобаля. Спустя пять дней американские самолеты-разведчики зафиксировали, что на Кубе уже есть четыре действующие стартовые позиции ракет средней дальности.

Американцы в связи с кризисом быстро создали 16 октября 1962 года Исполнительный комитет Совета национальной безопасности (Executive Committee of the National Security Council) и принялись думать, что, собственно, предпринять. На протяжении всего кризиса ЛеМей требовал немедленно нанести по СССР «упреждающий» ядерный удар. Тогдашние американские военные планы предусматривали, что при нанесении всеобщего ядерного удара по СССР точно такой же удар должен был быть нанесен и по Китаю. По кому еще под шумок должны были нанести «упреждающий удар» – история умалчивает.

К слову, в месяцы, предшествовавшие Карибскому кризису, ЛеМэй все свои силы отдавал проталкиванию через конгресс финансирования строительства «супербомбы» в 100 мегатонн и программе строительства сверхзвуковых бомбардировщиков North American XB–70 Valkyrie («Валькирия»). За год до кризиса самомнение ЛеМея достигло прямо гомерических пропорций. Вот что вспоминает Дэниел Эллсберг:

ЛеМей завел дискуссию в область, в сферу, которой я ранее не касался. Он сказал: предположим, что Вашингтон не пострадал от атомных ударов, когда зазвучали сирены, предупреждающие об атомном ударе противника. Следует ли президенту быть частью процесса принятия решения, даже если он жив и с ним можно связаться – спросил он? Ни я, ни Кайзен никогда не слышали ранее, чтобы такой вопрос вообще задавался. Мы ждали, что он продолжит речь, видимо, он ожидал именно такой реакции. Он покатал сигару в углу рта – я видел, как этому движению подражают некоторые его штабные офицеры (то, что при нем всегда была полузажженная сигара, придавало ему суровый вид, подходящий репутации. Только позже я узнал, что он использовал ее, чтобы замаскировать паралич Белла). Он, ворчливым тоном, задал риторический вопрос: «В конце концов, кто более подходит для принятия решений: какой-то политик, который может быть на своем посту только пару месяцев… Или человек, который всю жизнь готовился к этому [к войне]?» Его губы скривились в презрении, его голос наполнился им при словах «какой-то политик». После «п» последовало облачко дыма. И отсылка казалась вполне конкретной. Это был первый год президентского срока, во время которого «лейтенант Кеннеди» отказал в авиаподдержке попавшим в переплет силам вторжения в заливе Свиней[248].

Другой источник дает еще более впечатляющую картину:

Я должно быть, пробормотал слова «командование и контроль».

ЛеМей презрительно возразил: «Командование и контроль! Командование и контроль! Что это значит? Это значит говорить сражающемуся человеку, что делать, вот что это значит. И это работа для профессионального солдата. Они говорят о том, что президент осуществляет командование и контроль. Что такое «президент»? – он словно выплюнул букву «п» в «президенте». – «Политик. Что политик знает о войне?» – он протянул слово «война» как «ва-а-айна» (w-a-a-h-r). – «Кому нужен президент, если началась ва-а-айна? Никому! Все, что ему нужно, сказать нам, началась ли война [не то, чтобы Кертису ЛеМею для этого нужен был президент]. Мы профессиональные солдаты. Мы позаботимся об остальном»[249].

Но вернемся в осень 1962 года. Только вечером 21 октября, незадолго до выступления президента Кеннеди, англичан, формально «важнейших союзников», проинформировали о ситуации с Кубой. 22 октября президент Кеннеди выступил с обращением к нации, в котором объявил, что на Кубе установлены советские ракеты. Было объявлено о «карантине» острова; в радиусе 500 морских миль от побережья Кубы американцы были намерены останавливать все советские суда для досмотра. Это был типичное использование эвфемизмов, поскольку использование настоящего термина – «блокада» – могло привести к проблемам с международным законодательством.

Американцами был быстро обсужден и отброшен вариант военного вторжения на Кубу. С учетом того, что там уже было 40 тысяч советских солдат и советское тактическое атомное оружие, которое могло применяться без согласования с Москвой, просто по приказу генерала армии Иссы Плиева, быстрая победа не просматривалась. Тем не менее американские военные продолжали давить на политическое руководство. Генерал ЛеМэй требовал нанести удар если не по СССР, то хотя бы по Кубе и гарантировал, что Москва никак отвечать не будет. До потомства дошли некоторые афоризмы генерала: «Медведь всегда хотел запустить свою лапу в Латинскую Америку и вот теперь он угодил в ловушку, так давайте оторвем ему лапу по самые яйца! А если немного подумать, так ведь мы можем ему и сами яйца оторвать!»

24 октября генерал Томас Пауэр, бывший заместитель ЛеМея, а теперь командующий SAC, повысил уровень готовности стратегической авиации США с DEFCON 3 до DEFCON 2 (предвоенного). Хотя у него были полномочия поступить так, ему запрещалось объявить об этом по открытым каналам[250]. Теперь в воздухе постоянно находилось не менее 50 бомбардировщиков Boeing B–52 Stratofortress («Стратосферная крепость») с атомными бомбами на борту, самолеты были приведены в готовность и ждали лишь команды, после которой они должны были отправиться к целям, расположенным в СССР, Восточной Европе и Китае. Стоит заметить, что генерала Пауэра даже его бывший начальник ЛеМей аттестовал как «садиста». Именно Пауэру принадлежит авторство следующих слов: «Сдержанность? Почему вы так озабочены спасением их жизней? Весь смысл [стратегической авиации] в том, чтобы убить этих ублюдков. Если в конце войны останутся два американца и один русский, мы победили»[251].

Дальше была пикировка на внеочередной сессии ООН 25 октября между советским (Валериан Зорин) и американским (Эдлай Стивенсон) представителями: зрелищная, но ни на что особо не повлиявшая. 26 октября США получают первое письмо Хрущева, в котором он сообщал, что готов убрать советские ракеты с Кубы в обмен на отказ США от попыток вторжения на этот остров. Но на следующий день, 27 октября, приходит его второе письмо, в котором содержатся дополнительные требования.

В тот же день произошли два события, которые привели к тому, что Карибский кризис закончился так, как закончился. Первым было следующее. Начиная с 19 числа 1962 года американские разведывательные самолеты совершали постоянные полеты над Кубой. 27 числа советские зенитчики сбили высотный самолет-разведчик Lockheed U–2, пилот погиб. Исполнительный комитет СНБ обсуждал ранее вероятность такого сценария и пришел к консенсусу. Если американский самолет будет сбит, то в качестве меры возмездия будет уничтожен ракетный дивизион советской ПВО, которая его собьет. Когда стало известно о гибели пилота, план вступил в силу. ЛеМей сообщил, что все готово к удару, и, как только прибудут на аэродром кластерные бомбы (тогда еще ни разу не опробованные в реальных боевых действиях) и ракеты Zuni, удар возмездия будет нанесен. Но для страховки политическое руководство потребовало от ЛеМея немного повременить, подождать прямого приказа президента. Кертис ЛеМей вынужден был подчиниться. А в эти несколько часов в Вашингтоне стало известно о том, что на другом конце света произошло событие, которое и позволило завершить кризис без войны.

С начала 1950-х самолеты стратегической разведки США периодически производили разведывательные полеты вдоль границ СССР. В период Кубинского ракетного кризиса такие полеты стали осуществляться ежедневно. В связи с общей «международной напряженностью» пилотам был отдан официальный и строжайший приказ не приближаться к границам воздушного пространства СССР ближе чем на 100 километров. Но в ночь на 27 октября 1962 года самолет-разведчик U–2 (пилот – майор Чарльз Молтсби) был отправлен на свою миссию по новому маршруту – через Северный полюс. Однако как-то так по грехам вышло, что самолет Молтсби сбился с курса и вошел в воздушное пространство СССР над Чукоткой – согласно официальной версии, это случилось потому, что пилота дезориентировало северное сияние, и по этой причине он сбился с курса. Поняв, что он ошибся (ну, или «ошибся»), Молтсби вышел из режима радиомолчания и по открытым каналам сообщил о своем положении посту SAC на Аляске. Пост – опять же по открытым каналам – приказал ему сменить курс и как можно скорее покинуть воздушное пространство СССР. Как и следовало ожидать, этот обмен был перехвачен, и по тревоге были подняты советские истребители. Как только они взлетели, уже с американской базы на Аляске были экстренно подняты истребители-перехватчики Convair F–102 Delta Dagger – чтобы не дать советским истребителям перехватить U–2. Под крыльями одного из них были подвешены две ракеты класса воздух-воздух GAR–11 с атомными боеголовками (эти ракеты замышлялись как средство разбивать формации тяжелых бомбардировщиков). Таким образом, U–2 летел к границам США, за ним – советские истребители, а им навстречу – американские истребители, имеющие ракеты с атомными боеголовками. Ситуация взрывоопасная. Но все обошлось – самолет Молтсби успел выйти из воздушного пространства России, опередив преследователей.

После сообщения о поражении U–2 над Кубой Кеннеди склонялся к тому, чтобы все же нанести удар возмездия. Но до того, как он принял окончательное решение, секретарю (министру) по обороне Роберту Макнамаре доложили о чукотском инциденте. По свидетельству генерала Дэвида Берчинэла, Макнамара, узнав об этом, сбледнул с лица и истерически закричал: «Это означает войну с СССР!»[252] После чего он как можно быстрее сообщил об этом президенту. Кеннеди был шокирован до глубины души. С начала острой фазы кризиса прошла едва-едва неделя, а дело уже дошло до того, что решение, будет ли атомная война или не будет, оказалось в руках никому не известных летчиков американских и советских ВВС. Кеннеди имел теперь перед собой ровно два пути. Или он подчинялся воле своих генералов и шел на тотальную атомную войну с Советским Союзом, или капитулировал. Кеннеди предпочел сдаться. Он принял все условия Хрущева. Реакция американских военных была крайне предсказуемой. ЛеМей стучал кулаком по столу и орал на президента: «Это величайшее поражение Америки!» Адмирал Джордж Андерсон возопил к небесам: «Они [русские] нас поимели!»[253]

Америка тогда, в 1962 году, могла выиграть атомную войну, пусть и дорогой для себя ценой. Советский Союз, Западная Европа, Китай лежали бы в руинах. США могли пострадать, потерять несколько мегаполисов, но эти потери не привели бы к разрушению американской государственности. Действительным стержнем Карибского кризиса, его центральной осью было противостояние между президентом и его генералами. Учитывая вышеприведенные цитаты ЛеМея незадолго до начала Карибского кризиса, можно не сомневаться, что в случае начала большой войны «бомбардировочная мафия» сделала бы все, чтобы превратить гражданские власти в бессмысленную вывеску. Президент выиграл это противостояние, в том числе и потому, что начиная с Трумэна альфой и омегой американской атомной политики было то, что решение о применении атомного оружия оставалось за президентом. Военные могли лишь создавать ситуацию, которая могла подтолкнуть президента к его использованию или давать ему советы о желательности использования атомного оружия. Но до начала большой войны руки у них были связаны; и президент вполне мог либо уволить непрошеных советчиков (как это было с генералом Дугласом Макартуром в годы Корейской войны), либо пойти на уступки противнику, но разрядить ситуацию – что в итоге и сделал Кеннеди. Ценой этого стал отказ от шанса выиграть ядерную войну, имея для ее начала легитимное для американского народа обоснование.

В конечном счете советские ракеты были выведены с Кубы, но американские были удалены из Турции, Италии и Великобритании. Кубинский режим получил гарантии безопасности США и конвенционное оружие, оставленное выводимой советской группой войск, тем самым закрепился статус ее антиамериканского плацдарма под самым боком США. Единственное, что относительно Кубы не получилось добиться советской дипломатии: согласия на нахождение там постоянной военно-морской базы советского флота.

С точки зрения стратегии Советский Союз выиграл Карибский кризис в одну калитку. Держава, уступавшая 17-кратно США в ядерном вооружении и средствах его доставки, заставила США вывести ракеты средней дальности из целых трех стран, получила бесценное время для преодоления своего отставания в ракетах и антиамериканский плацдарм на «заднем дворе» США. Ценой за это стал безумный риск, как удачно было озаглавлено новое издание монографии Тимоти Нафтали и Александра Фурсенко о Карибском кризисе[254]. Карибский кризис приговорил Хрущева. После того как его склонность к рисковой игре поставила весь Советский Союз на грань гибели, его низвержение стало лишь вопросом времени.

С другой стороны, Кеннеди, проявив талант прирожденного шоумена, удалось выиграть пропагандистскую битву и представить исход Карибского кризиса как триумф США. Выводимые из Турции и Италии ракеты были объявлены «устаревшими» (что было явной неправдой), а для того, чтобы придать весу этим утверждениям, ракеты были выведены еще и из Англии, чтобы, используя образ Честертона, «спрятать лист в лесу», одно отступление в другом.

Из Карибского кризиса были сделаны определенные выводы. Глобальный вывод сделал президент Кеннеди в речи в Американском университете 10 июня 1963 года: «Прежде всего, защищая собственные жизненно-важные интересы, атомные державы должны избегать таких конфронтаций, которые ставят ее противника перед выбором: унизительное отступление или атомная война. Вести такую политику в атомный век доказало бы лишь банкротство нашей политики – или коллективное желание гибели всего мира». За этим последовало политическое решение – СССР и США вернулись к политике мирного сосуществования.

Но самым важным было то, что период, когда США обладали безусловным преимуществом над всем миром, завершился. США по-прежнему были процветающей и сильной страной, но отрыв между ними и другими крупными государствами, как союзными, так и враждебными, сократился. Дисбаланс 1945 года, когда процветающая Америка среди руин давала половину от мирового промышленного производства, закончился; дисбаланс 1958–1959 годов, когда США могли уничтожить своего основного военного противника и не понести при этом неприемлемых потерь, тоже закончился. Начиналась новая эра американской жизни и подготавливалась колоссальная трансформация американского общества, государства и народа. Как писал американский журналист Кристофер Колдуэлл:

Два конфликта, которые будут определять американские 1960-е годы, расовый и война во Вьетнаме, уже были видимы. В октябре 1962 года попытка исполнить решение Верховного Суда США, требующее, чтобы сегрегированный университет штата Миссисипи зачислил первого черного студента, Джеймса Мередита, привела к бунтам. Последнее лето Кеннеди закончилось беспрецедентным Маршем на Вашингтон двухсот тысяч активистов движения за гражданские права. За три недели до смерти Кеннеди в Далласе южновьетнамский президент Нго Динь Дьем был свергнут и убит в ходе путча, который был организован с одобрения Кеннеди[255].

В американской жизни постепенно начиналась революция. Но ей не хватало какого-либо яркого, видимого, запоминающегося символа. 22 ноября 1963 года президент Джон Ф. Кеннеди был застрелен в Далласе. И так начались американские «60-е».