Я не могу вам сказать, когда и где Объединенные Нации намерены нанести следующий удар в Европе. Но мы намерены ударить – и ударить сильно.

Вступление США в Мировую войну, которой еще только предстояло стать Первой, означало резкое повышение их статуса в иерархии держав. Но вступить в войну было мало. Надо было еще ее выиграть. Немецкая подводная война представляла собой нешуточную угрозу для ключевого члена Антанты – Британской империи; если бы она была поставлена на колени, то само участие США в войне на ее стороне теряло смысл. Нужно было быстро нарастить численность армии, чтобы она была способна сражаться в Европе. Нужно было вооружить эту армию. Нужно было перевезти ее за океан. И это нужно было сделать быстро – до тех пор пока немцы не воспользуются в полной мере исчезновением старого восточного фронта. Так же, как до войны американцы были между Сциллой и Харибдой Британии и Германии, теперь, с началом войны американскому государству нужно было вновь пройти по лезвию бритвы: затягивание войны усугубляло бы военное разорение Европы и усиливало позиции Америки в послевоенном мире, но если слишком затянуть с активным участием в войне, то немцы смогут на рывок выбить Францию из войны и предотвратить свое поражение, неизбежное в случае затянувшейся войны.

Прежде всего американцы резко увеличили армию. Благодаря деятельности Совета военной промышленности (War Industry Board; WIB) американская экономика была переведена на военные рельсы. Но, хотя опыт мобилизации промышленности и координации ее действий через WIB дал американской экономике и американскому государству бесценный опыт, американская армия в Европе была вооружена преимущественно оружием, произведенным во Франции. Весь 1917 год и начало 1918-го США поставляли в Европу «бобы, патроны и солдат»[189] – да и последних не слишком щедро, до апреля 1918 года США перевезли в Европу только 600 тысяч человек. А затем началось то, что заставило американцев резко ускориться.

1917 год прошел под знаком двух тесно связанных между собой событий. Падением значения России для Антанты и увеличением значения Америки для Антанты. Чем серьезнее разворачивалась революция в России, тем серьезнее она скатывалась в хаос и переставала быть серьезным противовесом Германии. Это, в свою очередь, повышало значение США для Британии и Франции. Если бы эти две державы оказались без помощи США или России, то у них не оставалось бы выхода, кроме как, в лучшем для себя случае, пойти на компромиссный мир с Германией. А такой мир, поскольку немецкая территория и производственные мощности пострадали меньше французских, неизбежно превращал бы Германию в хозяйку Европейского континента. Тем самым чем слабее становилась Россия, тем больше англичане и особенно французы были заинтересованы в американских войсках в Европе. И уж совсем кошмаром была бы перспектива утверждения в Восточной Европе немецкого правления на сколь-нибудь долгое время или создания в России прогерманского режима. Это означало бы, что Германия полностью обезопасила свой восточный фланг, сократила эффективность английской морской блокады и полностью готова нанести сокрушительный удар на западе.

Зимой 1917-го и весной 1918 года казалось, что события идут именно по этой колее. В ходе череды революционных переворотов, последовавших за «великой бескровной» Февральской революцией 1917 года к власти на обломках Российской империи пришла большевистская партия, стремившаяся как можно скорее заключить мир, пусть даже и сепаратный с одной только Германией и ее союзниками – и уже 2 декабря 1917 года в Брест-Литовске начались переговоры между представителями большевистского правительства и Германии и ее союзников. Усталость населения всех основных европейских стран от тотальной войны делала обещания «мира без аннексий и контрибуций» ходким пропагандистским товаром. Однако в Брест-Литовске большевистской делегации пришлось столкнуться с тем, что немцы, особенное Верховное командование, имеют свою точку зрения на то, какими должны быть послевоенные границы, – в корне отличающуюся от большевистской, и имеют гораздо больше инструментов для реализации своего видения. В принципе, такое развитие событий было очевидно с самого начала, но некоторые люди не могут осознать ошибочности некоей идеи, пока не почувствуют ее на себе. В такой-то обстановке президент США Вудро Вильсон представил Конгрессу США (а потом и всему миру) 8 января 1918 года свои знаменитые «14 пунктов» – проект завершения войны:

1. Открытые мирные договоры, открыто обсужденные, после которых не будет никаких тайных международных соглашений какого-либо рода, а дипломатия всегда будет действовать откровенно и на виду у всех.

2. Абсолютная свобода судоходства на морях вне территориальных вод как в мирное, так и в военное время, кроме случаев, когда некоторые моря будут частью или полностью закрыты в международном порядке для исполнения международных договоров.

3. Устранение, насколько это возможно, всех экономических барьеров и установление равенства условий для торговли всех наций, стоящих за мир и объединяющих свои усилия к поддержанию такового.

4. Справедливые гарантии того, что национальные вооружения будут сокращены до предельного минимума, совместимого с государственной безопасностью.

5. Свободное, чистосердечное и абсолютно беспристрастное разрешение всех колониальных споров, основанное на строгом соблюдении принципа, что при разрешении всех вопросов, касающихся суверенитета, интересы населения должны иметь одинаковый вес по сравнению со справедливыми требованиями того правительства, права которого должны быть определены.

6. Освобождение всех русских территорий и такое разрешение всех затрагивающих Россию вопросов, которое гарантирует ей самое полное и свободное содействие со стороны других наций в деле получения полной и беспрепятственной возможности принять независимое решение относительно ее собственного политического развития и ее национальной политики и обеспечение ей радушного приема в сообществе свободных наций при том образе правления, который она сама для себя изберет. И более, чем прием, также и всяческую поддержку во всем, в чем она нуждается и чего она сама себе желает. Отношение к России со стороны наций, ее сестер, в грядущие месяцы будет пробным камнем их добрых чувств, понимания ими ее нужд и умения отделить их от своих собственных интересов, а также показателем их мудрости и бескорыстия их симпатий.

7. Бельгия, – весь мир согласится, – должна быть освобождена и восстановлена, без попытки ограничить суверенитет, которым она пользуется наравне со всеми другими свободными нациями. Никакое другое действие не может более, чем это, послужить к восстановлению между народами доверия к тем законам, которые они сами установили и определяли в качестве руководства для своих взаимных сношений. Без этого целительного акта все построение и все действие международного права будет навсегда поражено.

8. Вся французская территория должна быть освобождена и оккупированные части возвращены, а зло, нанесенное Франции Пруссией в 1871 году в отношении Эльзас-Лотарингии, которое нарушало всеобщий мир почти что 50 лет, должно быть исправлено, чтобы мирные отношения могли снова быть установлены в интересах всех.

9. Исправление границ Италии должно быть произведено на основе ясно различимых национальных границ.

10. Народы Австро-Венгрии, место которых в Лиге Наций мы хотим видеть огражденным и обеспеченным, должны получить широчайшую возможность автономного развития.

11. Румыния, Сербия и Черногория должны быть освобождены. Занятые территории должны быть возвращены. Сербии должен быть предоставлен свободный и надежный доступ к морю. Взаимоотношения различных балканских государств должны быть определены дружественным путем в соответствии с исторически установленными принципами принадлежности и национальности. Должны быть установлены международные гарантии политической и экономической независимости и территориальной целости различных балканских государств.

12. Турецкие части Османской империи, в современном ее составе, должны получить обеспеченный и прочный суверенитет, но другие национальности, ныне находящиеся под властью турок, должны получить недвусмысленную гарантию существования и абсолютно нерушимые условия автономного развития. Дарданеллы должны быть постоянно открыты для свободного прохода судов и торговли всех наций под международными гарантиями.

13. Должно быть создано независимое Польское государство, которое должно включать в себя все территории с неоспоримо польским населением, которому должен быть обеспечен свободный и надежный доступ к морю, а политическая и экономическая независимость которого, равно как и территориальная целостность, должны быть гарантированы международным договором.

14. Должно быть образовано общее объединение наций на основе особых статусов в целях создания взаимной гарантии политической независимости и территориальной целости как больших, так и малых государств.

Эти пункты представляли собой более подробный вариант «мира без победы». Принцип национального самоопределения означал не только явно проговоренное расчленение Австро-Венгерской и Османской империй (удар по французским интересам, которые состояли в сохранении ослабленных, но единых Австро-Венгрии и Османской империи), но и сохранение Германии как единого национального государства, что, в свою очередь, исключало долгую гегемонию Франции в послевоенной Европе. Пункты о сокращении уровня вооружений, ослаблении торговых барьеров, запрете тайной дипломатии и «свободе морей» имели своей целью фиксирование текущего момента, исключительно благоприятного для американской экономики.

6-й пункт, касавшийся России, однако, демонстрировал двойственность американского подхода и полное нежелание ни уничтожать большевистское правительство, ни настаивать на балканизации России (именно поэтому «14 пунктов» Вильсона были размножены громадным тиражом во всех крупных городах, контролировавшихся большевистским правительством). Но никакое количество пропаганды не могло изменить реальности России – а именно революционного хаоса, который полностью парализовал за 1917 год русский транспорт, русскую экономику и превратил русскую императорскую армию в неорганизованную массу, не способную оказать осмысленного, масштабного сопротивления. Первоначальные немецкие требования были относительно умеренными – они фиксировали текущую линию фронта, позволяли немцам быстро высвободить руки для решающего удара на Западном фронте. Но линия Льва Троцкого на затягивание переговоров, не подкрепленное никакой реальной силой, которой можно было бы противопоставить немцам в случае неудачи переговоров, развязывала руки экстремистам в немецком командовании. Поэтому в конечном счете победила точка зрения немецких военных, настоявших на самом жестком варианте мирного договора, с отторжением от России Украины, Прибалтики, Белоруссии и Кавказа.

С краткосрочной точки зрения немцы, что называется, ловили момент предельной слабости своего вечного врага на Востоке – России. Но с точки зрения своих же средне– и тем более долгосрочных интересов Германия, выдвинув (и навязав России) жесткие требования Брест-Литовского мирного договора (отбрасывавшего Россию на западе к границам XVII века и лишавшего ее важнейших для тяжелой промышленности регионов), подорвала свои возможности для какого бы то ни было компромисса на Западном фронте и дала основание державам Антанты для того, чтобы навязать Германии, в свою очередь, мир пожестче. Брест-Литовский мир, которому так радовались в Германии, стал первой ступенькой к Версальскому мирному договору, который вызвал у немцев далеко не столь восторженные чувства.

В любом случае, чтобы 14 пунктов стали явью хотя бы частично, зимой и весной 1918 года было еще очень далеко. Германия, хотя и истощенная, готова была продолжать драться, а Британия и Франция не желали подлаживаться под американские предложения. Но подписание Брест-Литовского мирного договора 3 марта 1918 года показало три вещи. Первое: с Восточным фронтом покончено, немцы там отныне должны держать лишь контрпартизанские силы. Второе: Германия имеет возможность нанести удар на Западе. Третье: притязания Германии, которые показал Брест-Литовский договор, абсолютно неприемлемы; Германия должна быть разбита. Это колоссально увеличило значение американского сырья, кораблей и солдат для Антанты. 21 марта 1918 года немецкая армия начала свое наступление во Франции, а в апреле 1918 года стартовала «гонка во Францию». За 6 месяцев американцы перевезли в Европу более полутора миллионов солдат. Воздействие этой переброски было не только материальным, но и моральным. Американская армия была свежей, с иголочки, в изобилии снабженной всем необходимым, что резко контрастировало с изрядно потрепанными английскими, французскими и особенно немецкими войсками. В начале августа 1918 года немецкое наступление захлебнулось и англо-франко-американские войска перешли в «Стодневное наступление». Немцы оказались не в состоянии выбить одним ударом Францию из войны, это означало, что мировая война проиграна ими бесповоротно. В конце сентября рухнул Балканский фронт и капитулировала Болгария, было разорвано сообщение между Турцией и Германий. Как заметил английской историк Тейлор: «Немцы рассчитывали на коллапс России; Антанта – на помощь США. Оба расчета оправдались. В 1918 году немцы выиграли войну в Европе только для того, чтобы увидеть, как еще до конца года Америка выхватит ее у них из-под носа»[190].

Эрих Людендорф, фактический военный диктатор Германии, понял, что дальнейшее сопротивление бессмысленно. Но, поскольку Антанта не стала бы вести серьезные переговоры с кайзером, скорейшее завершение войны до того момента, как положение на фронтах станет необратимым, требовало быстрой и резкой смены внутреннего устройства страны. Фактически в Германии революция произошла по приказу Верховного военного командования.

Именно сам Людендорф внезапно произвел смену правительства, а заодно изменил и конституцию. […] Он дал Германии парламентскую демократию и ввел представителей СДПГ в правительство, что было пределом их мечтаний. Но в придачу к этому он возложил на них бремя ответственности за поражение. И требовал он от них уже не поиска путей к заключению мира по соглашению, а капитуляции. […] Для того чтобы парламентское большинство проявило готовность взять на себя ответственность за управление страной в таких тяжелейших условиях, ему следовало что-то предложить взамен. А это означало пересмотр конституции, к которому оно так стремилось, переход к парламентской форме правления. Тем самым можно было бы одновременно улучшить предпосылки для получения согласия на перемирие. Ведь Антанта утверждала, что ведет войну во имя демократии. Американский президент Вильсон особенно часто выступал с публичными заявлениями, что цель войны состоит в демократизации Германии. Прекрасно! Если ему теперь подсунуть готовое демократическое правительство Германии, он не сможет отклонить исходящие от него предложения о перемирии[191].

Как иронизировал британский историк дипломатии Джон Уилер-Беннет: «Савл не обратился столь быстро в апостола Павла по дороге в Дамаск, как Людендорф стал приверженцем мира и демократии. Никогда диктатор не прилагал столько усилий, чтобы передать власть в руки своих противников, сколько приложил первый генерал-квартирмейстер, готовя “революцию сверху”»[192].

В этот момент начали все острее и острее проявляться разногласия между союзниками. Мир на основании 14 пунктов мало устраивал Британскую империю и еще меньше – Францию. Когда в октябре 1918 года немцы запросили перемирия, США угрожали своим союзниками, что если Англия и Франция не пойдут на перемирие, то США заключат сепаратный мир с Германией:

В октябре 1918 года Вильсон вступил в переговоры с Берлином, никак не координируя свои действия с Антантой. Чтобы хоть как-то понимать происходящее, Лондон и Париж потребовали от Вильсона прислать в Европу полномочного представителя, с которым они вместе могли бы сформулировать окончательные условия перемирия. 27 октября в Париж прибыл полковник Хауз. […] В конце октября на заседании американского кабинета министров, когда один из коллег предостерег его от того, чтобы принуждать страны Антанты к миру на условиях, к которым они не были готовы, Вильсон резко ответил: «Их следует принудить». Нет никаких сомнений, что так и произошло[193].

В конечном счете британцы пошли на компромисс: они пойдут на остальные пункты Вильсона, если американцы откажутся от пункта о «свободе морей». Англичане и американцы ударили по рукам, и Франции осталось только смириться, получив в качестве утешительного приза право определить военные условия перемирия. Впрочем, стоит отметить, что американцы действовали в благоприятных обстоятельствах. Продолжение войны, растягивание ее до безоговорочной немецкой капитуляции (произошедшей, скорее всего, в 1919 или 1920 году) ослабило бы экономики Франции и Британии и усилило бы американские позиции на мирных переговорах. В свою очередь, заключение мира на основании вильсоновской программы, очевидно, закрепляло бы новое положение Америки. В конечном счете заключенное перемирие означало сохранение единой Германии и, более того, ее необходимость для послевоенного порядка, как стороны, которая будет выполнять условия мирного договора.

Освещение подробностей Парижской мирной конференции выходит за рамки этой книги. Отметим, что США были тогда еще недостаточно сильны, чтобы полностью навязать свою волю Западной Европе. Британия осталась первой державой мира. Любимый проект Вильсона – Лига Наций – был англичанами выхолощен, так же как и пункт о «свободе морей» и о «беспристрастном» рассмотрении колониальных вопросов. Британцы положили себе в карман немецкий торговый флот, до войны – второй торговый флот мира. Тем не менее прорывом стало то, что вокруг Вильсона и его программы, сочетавшей перемены и определенную умеренность, удалось создать в Европе культ, это показало, как при определенных обстоятельствах можно заставить европейцев, считавших до войны себя пупом земли, глядеть снизу вверх на американцев.

Для самих же европейцев Парижскую мирную конференцию и Версальский мирный договор можно охарактеризовать как катастрофические. Хотя в краткосрочной перспективе этот мир ослаблял Германию, но в долгосрочной он ее усиливал: она осталась единым государством, сохранившим ключевой промышленный район (Рур), продолжавшим превосходить по населению единственного соперника на континенте – Францию. Если до войны немецкую экономическую экспансию на восток сдерживали Австро-Венгрия и Россия, то теперь Австро-Венгрия была раздроблена на мелкие осколки, в России царил хаос, который сменился позже революционный режимом-изгоем, так называемые государства-преемники двух империй (Чехословакия, Австрия, Венгрия, Польша, Югославия) ненавидели своих соседей даже сильнее немцев и уравновесить Германию на востоке не могли; вопрос о репарациях и их связи с военными долгами прочно отравили взаимоотношения не только между победителями и побежденными, но и между тремя основными победителями. Вкратце, Версальский мир ранил и разозлил Германию, но не уничтожил основ ее могущества, национального единства и тяжелой промышленности – зато уничтожил даже видимость единства между бывшими союзниками.

Итоги Парижской мирной конференции оказались для США двойственными. Хотя им не удалось добиться всех своих целей, но стало ясно, что с американским могуществом нельзя не считаться. Версальский мир, вопрос о репарациях и военных долгах (то есть в первую очередь долгах стран Антанты перед Великобританией и США и долгов Великобритании перед США) и реакция на него в Германии закрепили франко-германское противостояние и исключили гегемонию Франции в Европе. Более того, сама структура Версальской системы требовала для своей долговечности единого англо-франко-американского фронта. Но после того, как Сенат США отказался ратифицировать Версальский договор и Америка на время ушла в «изоляцию», эта система как бы повисла в воздухе. Британия, опасавшаяся новой французской гегемонии на континенте, стала проводить более мягкую политику относительно Германии. Изолированной Франции не оставалось ничего, кроме как, ворча и взбрыкивая, следовать за англичанами. Вашингтонская конференция по морским вооружениям (1922 год) и провал французской интервенции в Рур (1923 год) показали постепенное падение значения двух крупнейших западноевропейских держав. На первой Британия была вынуждена отказаться от двухдержавного стандарта и признать равенство своего флота и американского; Франция была вынуждена согласиться на то, что ее военно-морской флот будет сведен на уровень итальянского и будет меньше японского. Также на этой конференции был похоронен англо-японский союз 1902 года, который мог бы держать США в стратегических клещах. Во время второго Франция, попытавшаяся проводить в одиночку националистическую, антигерманскую политику, столкнулась с единым дипломатическим фронтом Британии и США и была вынуждена отказаться как от попыток отколоть от Германии Рейнскую область, так и от жесткой репарационной политики.

В действительности, как сейчас знают все, Германия была выгодоприобретателем от финансовой системы 1920-х годов: она заняла (и не вернула) у частных американских инвесторов больше, чем отдала по репарациям. […] Репарации мало удовлетворяли и налогоплательщиков в странах Антанты, которые видели, что все изъятое по репарациям немедленно утекает в США как плата за военные долги. Связав эти две вещи, мы увидим, что единственным экономическим последствием репараций было создание множества рабочих мест для бухгалтеров. […] Репарации стали символом. Они создали обиды, подозрения, международную враждебность. Больше, чем что-либо другое, репарации расчистили путь Второй мировой войне. […] Французы из этого опыта сделали вывод, что уступки в других сферах – в сфере разоружения или границ – будут столь же бесполезными. Они также пришли к выводу, хотя и менее осознавая его, что уступки все же неизбежны. Французы отличались в годы, предшествовавшие Второй мировой войне, неверием в своих вождей и в собственные силы. […] Но непосредственной причиной этого цинизма были репарации. В этом вопросе французы потерпели поражение, а их вожди продемонстрировали исключительное бессилие или, по крайне мере, исключительную неспособность выполнять обещанное[194].

Тем не менее в политическом отношении Америке не удалось выбиться в гегемоны. Но она стала неоспоримым № 2 в международных отношениях.

В значительной степени извивы американской дипломатии на Парижской мирной конференции и ее итоги объяснялись внутренней политикой американского государства. Вступление США в Первую мировую войну, хотя и было встречено с одобрением большинством населения, столкнулось с определенной оппозицией. Для слома сопротивления администрации Вильсона пришлось прибегнуть к репрессиям против пацифистов, радикальных профсоюзов, выступавших против войны, и вообще против прогерманских элементов, а также к яростной антигерманской пропагандистской кампании, включая переименование всего, что звучало слишком по-немецки, создание полноценного пропагандистского ведомства – Комитета общественной информации (Committee on Public Information), ограничение свободы слова и цензуры прессы. Пропагандистская кампания оказалась успешной. Тотальность, всеохватность в сочетании с использованием новейших достижений техники и очень умеренным использованием прямой и открытой лжи позволили меньше чем за год развернуть американское общественное мнение от нейтралитета к горячему одобрению войны, воспринимаемой как своего рода крестовый поход за демократию против милитаризма. А вот кампания репрессий оказалась в долгосрочном порядке менее полезной с электоральной точки зрения. Удар по радикальным прогрессистам привел к разочарованию многих и многих прогрессистов в Вильсоне, а открытое благоволение консервативному крылу демократов, в первую очередь южанам, и назначение его представителей руководить репрессивными кампаниями лишь плеснули масла в огонь. Перестройка экономики на военный лад также привела к тому, что запросы западных сельскохозяйственных штатов, одной из опор вильсоновской коалиции, удовлетворялись во вторую очередь после запросов южных штатов, а особенно западных фермеров разъярило то, что на хлопок, и только на хлопок, не были установлены максимальные цены. Все это в сочетании с яростной республиканской оппозицией Вильсону как «германофилу и симпатизанту большевизма» и попыткой президента превратить промежуточные выборы в Конгресс США 1918 года в референдум по одобрению его внешней политики привели к закономерному результату: демократы потеряли большинство в обеих палатах Конгресса США. Отказ Вильсона идти на компромисс по вопросу Версальского мира с оппозиционным парламентом прочно похоронил всякие перспективы того, что Сенат ратифицирует Версальский мирный договор. Он и не ратифицировал. Хотя это часто трактуется как победа изоляционизма, стоит отметить, что республиканское большинство во главе с сенатором Лоджем не было принципиально против договора, оно настаивало на внесении изменений, касающихся полномочий Лиги Наций. В любом случае сочетание твердости республиканцев и упрямства Вильсона, которого в разгар Парижской мирной конференции – 25 сентября 1919 года – хватил инсульт и он до конца срока был далеко не в лучшем состоянии (фактически с осени 1919 года государством управляли жена Вильсона и его лечащий врач), привело к тому, что США отказались поддерживать Версальскую систему в Европе. Это и было основным фактором, который сделал ее столь неустойчивой. Без постоянного американского присутствия в Европе и с учетом исключения России из европейской политики Германия по-прежнему оставалась потенциально сильнейшей страной континента. Нельзя сказать, что американцы не понимали, к каким последствиям приведет отказ от обязательств перед европейскими государствами. Более того, они рассчитывали на эти последствия и приветствовали их:

Еще 11 апреля 1919 года Гувер высказал Вильсону мнение о том, что прочный послевоенный порядок не может строиться на военном союзе США, Британии и Франции. […] Для предотвращения трансформации Лиги Наций в «вооруженный союз», вокруг которого «вращается несколько нейтральных государств», требовалось, чтобы Америка более не ассоциировалась с ее бывшими союзниками. Это приведет к тому, что «центральные империи» и Россия перейдут «в независимую лигу». […] По мнению Гувера, «необходимая революция в Европе еще не завершилась». И Америка должна признать, что у нее «не хватило пороха, чтобы выступить в роли полицейского». […] Даже со своими прежними союзниками Америке не следует соглашаться «на условия координации… которые сделают невозможной независимость наших действий». США выступают в роли «единственного великого хранителя морали во всем мире» и должны обеспечить сохранность морального капитала. Если европейцы не готовы принять «14 пунктов» во всей их полноте, то Америке следует «покинуть Европу насовсем» и сконцентрировать свою «экономическую и моральную мощь» на остальном мире. Это не будет изоляционизмом. Это будет пуризмом Вильсона, отказом от участия в европейских событиях в интересах обеспечения лидирующих позиций Америки во всем мире[195].

Именно так и вышло. Вплоть до Второй мировой войны США именно что «концентрировали мощь» за пределами Европы, изоляционизм 1920-х годов означал изоляцию лишь относительно Европы. Этот континент на момент 1919 года уже был недостаточно силен, чтобы диктовать США, но еще недостаточно слаб, чтобы США могли диктовать ему.

Во внутренней политике завершение войны и демобилизация также не принесли успокоения. Страну охватила волна стачек. К экономическим мотивам добавился и расовый – бум 1910-х годов и в особенности требования военной промышленности обеспечили первое в истории страны массовое переселение чернокожих за пределы южных штатов (в 1790–1910 годах примерно 90% американских чернокожих жили в южных штатах) и превратили негритянскую проблему из региональной в общенациональную. Попытки президента добиться компромисса между рабочими и бизнесменами на промышленных конференциях ни к чему не привели. В разгаре была дискуссия о предоставлении женщинам прав голоса. Революционная лихорадка, охватившая Европу в конце Первой мировой войны, в Америке отозвалась терактами анархистов и первой в истории страны «кампанией красной угрозы». Генеральный прокурор А. Митчелл Палмер, пользуясь ограниченной дееспособностью президента Вильсона, стал энергично репрессировать левые и крайне левые элементы американского общества, в том же духе, в котором преследовались прогерманские элементы, когда США вступили в войну. Как и всякая кампания, она сопровождалась «перегибами на местах», иногда страшными, иногда комичными, но в любом случае они не добавляли ей популярности – хотя по европейским меркам американская кампания общественного и государственного преследования была значительно более мягкой. Но для Демократической партии это стало тяжелым ударом, ибо профсоюзы и прогрессисты отнеслись к этой кампании резко отрицательно и перестали поддерживать демократов – с фатальными для тех последствиями на выборах.

Неудивительно, что население, изрядно уставшее от перемен и общей атмосферы сумятицы, как на промежуточных выборах 1918 года, так и на президентских выборах 1920 года предпочло поддержать республиканцев. Победивший в 1920 году во всех штатах, кроме южных, республиканец Уоррен Гардинг обещал «возвращение к нормальности».

Президент Вудро Вильсон был трагической фигурой. Его главнейшее достижение – вступление США в Первую мировую войну в наиболее благоприятный для этого момент – стали считать его величайшей неудачей. Невозможность полной реализации его амбициозной программы повлекла обвинения в чрезмерном идеализме, непрактичности и так далее. Крайне левые упрекали президента в том, что он вступил в войну на стороне Антанты по настоянию финансовых кругов и «торговцев смертью» (производителей вооружения). Крайне правые – что он слишком поздно вступил в войну и был слишком мягок с немцами и большевиками. Германо– и ирландо-американцы – в том, что он вступил в войну на стороне Англии и поддержал Версальский мирный договор (значительная часть американского общественного мнения считала договор чрезмерно благоприятным для Англии за американский счет). И все же Вильсон и Хаус смогли найти баланс. Они вступили в войну именно тогда, когда стало ясно истощение обеих воюющих сторон, их участие стало коротким (то есть по сравнению с другими державами США понесли ничтожные убытки в деньгах и людях) и решающим – и при этом они сохранили свободу рук, не пойдя в кильватере Великобритании. Это были тяжелые и непопулярные решения, но с точки зрения стратегии и дипломатии они были близки к идеалу.

И стоит отметить, что хотя Вильсона считают «идеалистом», но относительно войны в Европе он, а не его оппоненты (такие как Теодор Рузвельт и Генри Кэбот Лодж-старший) занимал более реалистическую позицию. Ни Британская империя, ни Франция не были искренними друзьями США, их интересы расходились по слишком большому числу вопросов, что исключало или весьма затрудняло долговременное сотрудничество с ними; поддержка жесткой политики относительно Германии привела бы лишь к замене возможной немецкой гегемонии на французскую, но не отменила бы невыгодную для США гегемонию одной державы в Европе; наконец, безоговорочное присоединение к Антанте означало признание морального превосходства Британской империи, в то время как «мир без победы» и «четырнадцать пунктов» позволяли США вырвать у Британии пропагандистскую инициативу. В каком-то смысле это было закономерно, ибо «реализм» и «идеализм» в политике представляют собой не полярные принципы, но чередующиеся средства.

Беспощадной критике подвергались и авторитаризм, и расизм Вильсона. Но первое было неизбежно и даже необходимо во время войны и в смутные послевоенные годы, когда, казалось, весь мир корчился в радикальных потрясениях. Во втором же, хотя Вильсон покровительствовал сегрегации и публично заявлял, что цветным, проголосовавшим за него, следует исправить свою ошибку, нельзя сказать, что этот предрассудок был его монополией или хотя бы разделялся лишь меньшинством американцев. Такие решения, как ресегрегация государственной гражданской службы и введение сегрегации в американском флоте (где ее до этого никогда не было) не красят президента Вильсона. Однако эти решения опирались на местами молчаливое, а местами и открытое нежелание американцев признавать чернокожих сограждан равными себе. Скажем, когда в 1918 году президент выступил против линчевания и самосуда, он… не нашел понимания у своих сограждан. Сам факт, что для осуждения подобной практики требовалось говорить: «Каждый случай линчевания является подарком для немецкой пропаганды», показывал, насколько укоренился расизм в Америке, раз для того, чтобы попытаться несколько ослабить самые вопиющие его проявления, нужно было апеллировать к тому, как они воспринимаются за рубежом.

Внутренняя политика президента также многим казалась чрезмерно радикальной. Централизация банковского дела, закон о подоходном налоге, прямые выборы сенаторов, регулирование ряда отраслей, компромисс с профсоюзами – забывалось, что альтернативой им, даже с консервативной точки зрения, была не вечная консервация статус-кво на момент 1913 года, но «новый национализм» и еще более радикальный курс на огосударствление американской жизни. Внутренняя политика Вильсона с ее духом одновременно морализаторства, реформизма и компромисса была безошибочно американской.

Мало кто скорбел, когда Вильсон оставил президентский пост. Горькие воспоминания о Парижской мирной конференции, сделавшие многих американцев еще более подозрительными и враждебными к Европе, чем раньше, так же как и многочисленные стачки, мешали объективной оценке того, что этот человек сделал для Америки. Тем не менее 1920-е годы, хотя и были значительно более консервативными для США, чем 1910-е годы, не означали разрыва с прогрессизмом или отказа от его достижений. Элементы, ранее составлявшие прогрессистское движение: аграрии, сторонники регионального развития и государственного владения ключевыми отраслями, остатки независимых радикалов – «контролировали Конгресс с 1921 по 1927 год и были близки к контролю над ним даже во время своей слабости в законодательной ветви власти с 1927 по 1930 год»[196]. Тогда были впервые предложены меры, которые позже будут с гораздо большим размахом реализованы во время прославленного «Нового курса» – например, в виде электрификации долины реки Теннесси, усиления федерального регулирования и регулирования на уровне штатов в энергетической области, масштабной государственной поддержки сельского хозяйства.

Другим наследием Вильсона, причем гораздо более долговечным, стало преобразование американской Демократической партии. Именно благодаря Вильсону она заняла место более «левой» во внутренней политике и более экспансионистской в политике внешней. Основными постулатами вильсоновской разновидности либерального интернационализма (получившей в его честь название «вильсонизма» или «вильсоновского идеализма») стали вера в распространение демократии, «реформированного» капитализма и свободной торговли как вернейшего способа обеспечить вечный мир, в поощрение национализма малых народов (так называемого права на самоопределение), в необходимость отмены тайной дипломатии, в создание мировых межправительственных организаций (сперва Лиги Наций, потом ООН). Многое из того, что в полную силу проявится в американской внешней политике позднее, скажем, в 1990-е или 2000-е годы, имеет своим идеологическим фундаментом идеи Вильсона о том, как должен быть переустроен наш грешный мир. По иронии судьбы само то, что на эти позиции встала Демократическая партия, означало, что партия республиканская будет вынуждена занять, и в итоге действительно заняла, более открыто националистические позиции, в особенности по вопросам участия в международных организациях, не находящихся под прямым контролем США – это в сфере внешней политики; а в сфере внутренней политики она будет вынуждена занять консервативные позиции.

Тем не менее перед тем, как завершится эта идеологическая рокировка, должно было пройти некоторое время, чтобы успело смениться поколение, еще помнившее времена, когда главной «прогрессистской партией» была партия республиканская. Так что ключевыми фигурами новой республиканской администрации президента Уоррена Гардинга – госсекретарь Чарльз Эванс Хьюз («тот же Вильсон, только с усами», по определению Теодора Рузвельта) и секретарь (министр) по вопросам торговли Герберт Гувер – были прогрессисты. Они сделали очень много как во внутренней, так и во внешней политике Соединенных Штатов в период «новой эры», или «эры джаза».

Гувер был далек от веры в laissez-faire, он был своего рода «технократом», верившим в добровольное сотрудничество государства, деловых людей и наемных работников с целью общего процветания, увеличения потребления, производительности и зарплат – на передовых техниках, основанных на точных и объективных статистических данных. Гувер многое сделал для сотрудничества между государственными и частными учреждениями в экономике. Без налаженного сотрудничества между сверхкрупным бизнесом, правительственными чиновниками и интеллектуалами был бы невозможен впоследствии Новый курс Рузвельта. «Новая эра» Гувера была еще одним шагом на пути дальнейшего расширения американского государства – и не случайно то, что многие ученые, активно принимавшие участие в выработке политики времен «Новой Эры» (например, Мэри ван Клеек и ее ученик Эдвин Смит, затем позже формировавший политику ФДР относительно вопросов труда[197]]), позже стали убежденными сторонниками либо «Нового курса», либо еще более радикальных мер.

Во внутренней политике 1920-е годы были эрой противоречий. Предоставление права голоса женщинам сочеталось с общенациональным «сухим законом», новейшие достижения техники – с судебным процессом, запрещающим преподавание теории эволюции Чарлза Дарвина, и с возрождением ку-клукс-клана. «Сухой закон» был спешно оформлен в виде поправки к Конституции США. Кампания за его принятие была последним всплеском моральной паники, терзавшей США в те годы. По сути, Америка по-прежнему оставалась разделенной на две части: городскую (преимущественно в северо-восточных штатах), в которой были сосредоточены чудеса техники и промышленности, делавшие Америку подлинно Новым Светом в глазах европейцев, и Америку сельскую, дешевый труд и дешевое сырье которой обеспечивало взрывной рост Америки первой. (Как ядовито заметил Г.К. Честертон о той эпохе: «Американский президент говорил о том, как сделать мир безопасным для демократии – но никто не говорил о том, как бы сделать демократию, не говоря уже об американской демократии, безопасной для мира».) И эта Америка энергично защищала свои интересы внутри страны, вернувшись к политике высоких промышленных ставок и масштабного ограничения иммиграции, впервые в своей истории.

Эти меры дополнялись агрессивной пропагандой евгеники и принудительной стерилизацией на уровне отдельных штатов: в 1927 году в решении по делу «Бак против Белла» Верховный суд США подтвердил законность принудительной евгенической стерилизации. Более того, приобретший мрачную известность нацистский термин «недочеловек» (Untermensh) был всего лишь нацистским заимствованием американского термина Underman, который активно использовался в евгенической пропаганде в США[198].

Акт об ограничении иммиграции 1924 года вводил систему национальных квот, диспропорционально благоволившую «нордическим» странам. Фактически акты об ограничении иммиграции 1924 года были крупнейшей победой пресловутого «белого рабочего класса» в борьбе, ведшейся со второй половины XIX века. Теперь на трудовой рынок не давили волна за волной эмигранты, готовые работать за гроши, и белый высший класс не мог использовать все больше и больше штрейкбрехеров. Кроме того, прекращение волн иммиграции сделало «американизацию» предыдущих волн иммиграции гораздо более легким делом[199]. На долгой дистанции он улучшил переговорные позиции американских профсоюзов; без ограничения иммиграции вряд ли в будущем были бы возможны достижения «Нового курса».

Первая мировая война преобразила США. Они окончательно избавились от зависимости перед европейскими странами в экономическом отношении. Химическая промышленность, одна из важнейших отраслей как военной экономики, так и экономики мирного времени, до Первой мировой войны безнадежно зависевшая от немецких ноу-хау и немецких товаров, получила возможность встать на ноги.

Первая мировая война сотрясла и без этого слабую веру американцев в глобализацию времен «долгого XIX века». […] Американцы сделали самодостаточность в этой отрасли политическим приоритетом. […] Американцы во время Первой мировой войны использовали имевшиеся в их распоряжении орудия государственной политики для поддержки отечественной промышленности с помощью защиты рынков, трансфера технологий и различных препятствий для немецкой конкуренции. […] Роль правительства в развитии технической и рыночной экспертизы этой отрасли промышленности принимала многие формы, от крупных макроэкономических политик до исследований отдельных технических проблем в правительственных лабораториях. Тарифная политика и иные протекционистские меры создали рыночную атмосферу, которая лелеяла молодую отрасль промышленности, и политика американского правительства сдерживала немцев достаточно долгое время, чтобы американцы могли накопить достаточный объем технических знаний посредством образования и опыта[200].

Начавшаяся с Первой мировой эра нефти поставила американцев (на тот момент крупнейших экспортеров нефти) в крайне благоприятную позицию. Впервые такие достижения научно-технического прогресса, как электроприборы и автомобили, стали доступны для среднего американца.

И если внутренняя политика 1920-х годов сопровождалась неслыханным в американской истории процветанием, то во внешней политике Америка медленно, но неуклонно двигалась вперед. В отношении Германского вопроса она прочно держала руку на вопросе репараций и военных долгов, помогая немцам как можно быстрее встать на ноги в экономическом отношении (обилие американских частных займов, сделавших возможными немецкие «золотые двадцатые» в 1924–1929 годах, – планы Дауэса и Юнга, сократившие французские репарационные притязания). Они также помогли и в «моральной реабилитации» – именно США были оплотом ревизионизма, прогерманского истолкования причин Первой мировой войны и требования пересмотреть Версальский договор в более благоприятную для Германии сторону. И американцы делали это гораздо искуснее и тоньше, чем немецкие националисты в самой Германии или занимавшая антиверсальские (то есть прогерманские) позиции Советская Россия – «страна-изгой» в 1920-е и начале 1930-х годов. США постепенно, за счет своей превосходящей мощи смогли добиться равенства своего и британского флотов и начали постепенно вытеснять Британию из крупных латиноамериканских стран. Более того, в 1923 году США удалось добиться того, что Канада заключила без одобрения из Лондона «Тресковый договор» о разграничении рыболовных зон. Однако в Китае американская неформальная экспансия наткнулась на жесткое противостояние со стороны японцев и постепенный переход значительной части китайских националистов на антиамериканские позиции. Тем не менее американцам удалось сорвать попытки японцев установить монопольный контроль над Китаем в годы Первой мировой войны и оторвать от России Дальний Восток. Фактически в обстановке китайской смуты они могли полагаться лишь на правое крыло националистической партии Гоминьдан – но эта партия была не только ненадежным, но еще и слабым союзником, склонным к гомерической коррупции и неспособным создать эффективные вооруженные силы, чтобы защитить территориальную целостность Китая. В целом 1920-е годы прошли под знаком англо-американского недоброжелательства и соперничества.

Другим проявлением американской неприязни к Европе тех лет может служить их политика в отношении репараций. С одной стороны, Америка как при Вудро Вильсоне, так и при сменявшихся республиканских администрациях Уоррена Гардинга, Калвина Кулиджа и Герберта Гувера отказывалась от каких бы то ни было послаблений по вопросу о военных долгах стран Антанты. И при этом же США всячески затрудняли возможность для европейских стран получить средства для выплаты этих долгов, крепко-полностью закрыв свой рынок высоким протекционистским тарифом:

Гардинг уже 27 мая 1921 года подписал экстренный закон, через год после которого был принят тариф Фордни – МакКамбера, что привело к росту тарифных ставок в среднем на 60%. […] Последователи Гардинга изберут Францию в качестве страны, на которую будет оказываться особое давление. Конечно, американский протекционизм не был чем-то новым. Но оценить в полной мере последствия введения тарифов Фордни-МакКамбера можно, вспомнив не только о том, что у Франции был дефицит в торговле с Америкой, но и о том, что французское правительство было должно американским налогоплательщикам 3 миллиарда долларов. Каким же образом наступательный национализм Америки сочетался с ее центральной ролью в мировой экономике? Если бы союзники расплатились по своим долгам, а Германия выплатила хотя бы небольшую часть репараций, то миру требовался бы не протекционизм, а Америка, выступающая в роли двигателя мировой торговли. Если же Америка хотела избежать этого углубляющегося участия, то, как указывал Кейнс, очевидной альтернативой для чистых кредиторов (Британии и Америки) было простить долги или пойти на уменьшение общей суммы задолженности[201].

Америка не пошла ни на то ни на другое. Она не смогла с первого раза прорваться в неоспариваемые лидеры мир-системы? Что же, тем хуже для этой мир-системы.

Стоит отметить, что все американские попытки строить империю за морями были отмечены одной чертой, которая особенно их ослабляла – нежеланием брать ответственность за судьбы контролируемых ими территорий. Американская политическая система затрудняла создание колониальных империй по образцу британской или французской, поэтому волей-неволей американцам приходилось работать с разного рода антиколониальными силами (скажем, на Парижской мирной конференции полковник Хаус, фактический глава американской делегации, вступил в переписку с Нгуеном Тат Танем, более известным как Хо Ши Мин). Проблема заключалась в том, что слишком сильные туземные националисты неизбежно, по мере усиления Америки и ослабления старой колониальной системы, занимали антиамериканские позиции, а слишком слабые не представляли из себя ценности как союзники. Но пока США еще только работали над сокрушением старой имперской системы, а не над созданием своей, их политика ограниченного поощрения и ограниченной симпатии к антиколониальным движениям работала.

Но в любом случае все прогнозы 1920-х годов, как оптимистические, так и пессимистические, перечеркнула Великая депрессия. Это был первый экономический кризис, сочетавший в себе столь мощную силу и длительность. Больнее всего он ударил по наиболее развитым странам – по США и по Германии. Через пять месяцев после начала кризиса больше 3 миллионов американцев были безработными; через два года после начала кризиса безработных было уже почти 13 миллионов, около ¹/₄ всей американской рабочей силы. К весне 1932 года промышленное производство в США составляло лишь половину от уровня 1929 года. Тысячи банков по всей стране лопнули, что в особенности сильно ударило по сельской местности, так как земли многих фермеров находились у них в залоге. Удар был тем сильнее, что ему предшествовали долгие годы непрерывного роста экономики и уровня жизни.

Для большинства населения США Великая депрессия была вторым историческим событием, затронувшим его непосредственно, – первым была Гражданская война. В остальные временные промежутки средний американец наслаждался бо́льшей безопасностью (благодаря сочетанию географического фактора и поглощенности Британии и западноевропейских держав своими распрями Америке не грозило иностранное нашествие), бо́льшей личной свободой, бо́льшими возможностями для экономического процветания (благодаря огромному резерву «свободных» – без учета индейцев – территорий на западе). Поэтому обе эти темы – Гражданской войны и Великой депрессии – имеют столь большое значение в американской культуре, поскольку именно тогда американский народ в толще своей столкнулся с трагедиями жизни. И именно поэтому Великая депрессия оказала такое влияние на американскую внутреннюю политику – впервые был поколеблен американский оптимизм относительно своей экономической жизни, убежденность в том, что процветание и довольство являются обычным состоянием американца. Последствия такой деморализации серьезно усугубили экономический кризис:

В начале 1930-х годов национальный нарратив экономического роста, основанного на капитализме, казался, в лучшем случае, спорным, в худшем – чудовищным заблуждением. […] Американское общество иногда, казалось, стояло на грани разрушения. В 1930 и 1931 годах в больших городах вспыхивали продовольственные бунты, растущая фрустрация [населения] служила топливом для массовых маршей безработных. […] К 1933 году фермеры штатов Среднего Запада выливали молоко, блокировали дороги и с помощью самосуда срывали процедуры лишения права выкупа заложенного имущества. В то же время сборщики хлопка в долине Сан-Хоакин, штат Калифорния, присоединились к крупнейшей сельскохозяйственной стачке в американской истории[202].

Хотя существует миф, что президент Герберт Гувер во время кризиса устранился от попыток борьбы с ним, это не так. Ряд программ, позже расширенных в рамках «Нового курса», был принят именно при Герберте Гувере.

Большая часть практических мер, принятых на первых порах администрацией Рузвельта, создавалась на фундаменте, заложенном его предшественником. Объявление о банковских каникулах (первый официальный акт президентства Рузвельта) и быстро последовавшее за этим чрезвычайное банковское законодательство были разработаны командой Гувера. «Новый курс» также многое заимствовал у институционального аппарата, созданного Гувером и в особенности RFC [Корпорации финансовой реконструкции]. […] Поддержка банков RFC была продолжена и расширена, позволяя корпорации удерживать их привилегированные акции (это отстаивала администрация Гувера). В июне 1934 года RFC получила полномочия, за которые двумя годами ранее боролся Гувер, ей разрешили прямо давать займы частной промышленности. Не в последнюю очередь сеть торговых ассоциаций (в создании которых Гувер играл важную роль в бытностью свою министром торговли) была механизмом, с помощью которого проводились в жизнь «кодексы» Национальной администрации восстановления[203].

Позже, уже перед Второй мировой войной, это прямо признавал экономист Рексфорд Тагвелл, одна из ключевых фигур среди тех, кто разрабатывал «Новый курс». Проблема была в том, что сам Герберт Гувер был технократом, инженером, а не политиком, что в условиях полномасштабного разочарования населения в экономической политике и собственном государстве обрекало все его усилия на неудачу. Инженерный подход к делу позволил ему успешно решать вопросы продовольственного снабжения Бельгии в годы Первой мировой войны и России во время страшного голода в Поволжье в 1921 году, быть хорошим главой ведомства торговли, устранить последствия наводнения на Миссисипи в 1927 году и выдвинул его в очевидные кандидаты от республиканцев в 1928 году. Но это же обрекало его на неудачи в период Великой депрессии. Паника, страх, неверие в собственные силы усугубляли депрессию, и Гувер, не будучи политиком, не был в состоянии восстановить веру американского народа в собственное государство. Непопулярности президента особенно способствовал разгон войсками марша ветеранов Первой мировой войны. С пропагандистской точки зрения картины хуже нельзя было представить: ветераны идут на Вашингтон, чтобы получить причитавшиеся им бонусы, их сперва отказываются выслушать, а потом берут в штыки.

Следствием депрессии и исключительной непопулярности президента Гувера стало то, что в 1932 году, после 12 лет политической гегемонии республиканцев, был избран президент от Демократической партии Франклин Делано Рузвельт, а Демократическая партия получила подавляющее большинство в обеих палатах Конгресса (313 против 117 в Палате представителей и 58 против 37 в Сенате). Президентские выборы и выборы в Конгресс в 1932 году представляли собой очень серьезное изменение в американской политической системе. Демократическая партия впервые после Гражданской войны стала доминирующей политической силой. За период между 1865 и 1932 годом демократы контролировали Белый дом всего лишь 16 лет, и из них второй срок Гровера Кливленда был катастрофическим для партии, а победы Вудро Вильсона были связаны с экстраординарными обстоятельствами – расколом в Республиканской партии в 1912 году и, в меньшей степени, в 1916 году. В Конгрессе же с 1896 по 1932 год (за исключением периода 1910–1918 годов) господствовали республиканцы. На выборах 1932 года Демократическая партия впервые победила в подавляющем большинстве штатов (42 из 48), набрав 472 голоса выборщиков и 57,4% голосов избирателей (Гувер соответственно – 59 и 39,6%). На место Демократической партии как альянса южан-диксикратов и северных «боссов» пришла «коалиция Нового курса»: альянс белых южан, фермеров, членов профсоюзов и, шире, промышленных рабочих, католиков и, последнее, но не по значению, интеллектуалов. У Демократической партии было большинство в Палате представителей с 1932 год по 1994 год, а в Сенате – с 1932 по 1981-й (за исключениями для обеих палат в 1947–1949 и 1955–1957 годах).

Эта коалиция была своего рода реваншем провинциальной, региональной Америки, вступившей в союз с низшими слоями северо-восточных штатов, за три поколения господства белых англо-саксонских протестантов из северо-восточного региона. По сути, выборы 1932 года были рифмой выборов 1828 года, когда был избран президент Эндрю Джексон, резко демократизировавший американскую политику и покончивший с гегемонией блока Виргинии и Новой Англии. И если «рузвельтовская» демократия оказалась более успешной, чем «джексоновская», то объяснения различия итоговых результатов следует не в последнюю очередь искать в личности президента Рузвельта.

Франклин Рузвельт, создавший и цементировавший эту коалицию, происходил из семьи, которую можно без малейшей натяжки считать «аристократической» или «патрицианской», ее корни уходили в XVII век. И сам он воплощал тогдашний американский высший класс: прекрасно физический развитый, получивший превосходное образование (в школе Гротон, потом в Гарварде, затем – в юридической школе Колумбийского университета), с детства тесно связанный с миром политики бизнеса. В 1910 году он избрался в законодательное собрание штата Нью-Йорк, причем от традиционно-республиканского округа Датчес. В 1913 году президент Вильсон доверил ему пост помощника секретаря (министра) по военно-морским делам – и Рузвельт прекрасно справился с этой задачей. На выборах 1920 году он был кандидатом в вице-президенты от Демократической партии. В 1921 году из-за полиомиелита он утратил способность ходить и оказался навечно прикован к инвалидной коляске. То, что отправило бы человека с более слабой волей в политическое небытие, для Франклина Рузвельта стало лишь помехой, хотя и очень серьезной: он научился справляться со своей болезнью и мог при необходимости стоять на ногах и ходить, опираясь на трость, чью-либо руку или какую-нибудь другую опору.

На протяжении 1920-х годов он тщательно и неустанно работал над сохранением и улучшением своего положения как крупной фигуры Демократической партии и штата Нью-Йорк. Трезво понимая, что в период общенационального процветания у Демократической партии, оказавшейся в оппозиции, нет перспектив реальной победы, он выжидал, когда экономический кризис даст шанс его партии, и накапливал силы. В 1928 году он был избран губернатором штата Нью-Йорк. Рузвельт был способен удерживать вместе два крыла Демократической партии, южных диксикратов и северных «либералов», лучше, чем любой другой президент-демократ после генерала Эндрю Джексона. Именно благодаря этому ему и удалось получить номинацию – с помощью компромисса сперва с газетным магнатом Уильямом Рэндольфом Херстом, затем с представителем техасских консервативных кругов Джоном Гарнером, который стал его вице-президентом. Надо сказать, что это всегда было очень сложным делом для демократов – примирять враждующие партийные фракции, а в 1920-е годы в особенности. Так, выбор кандидата от демократов в 1924 году едва не привел к расколу партии: консервативные южане, а в особенности ку-клукс-клан, поддерживали убежденного сторонника «сухого закона» и прогрессиста Уильяма МакЭду, бывшего секретаря Казначейства в правительстве Вильсона; в свою очередь, либералы и католики поддержали Альфреда Смита, католика из Нью-Йорка и противника «сухого закона». Последние прямо угрожали уйти из партии, если партией будет номинирован человек, пользующейся поддержкой ку-клукс-клана. После 103 голосований был номинирован компромиссный кандидат Джон Дэвис, впрочем осудивший ку-клукс-клан. На выборах 1928 года был выдвинут Альфред Смит. Клану, для которого католики и иммигранты были врагами гораздо хуже негров, эта кандидатура не понравилась. Настолько сильно, что на выборах 1928 года демократы победили лишь в 8 штатах (два из них – северные) и впервые со времен реконструкции потеряли 5 штатов бывшей КША (Техас, Виргинию, Северную Каролину, Теннеси, Флориду). Рузвельту удавалось избегать подобных расколов.

И в своей президентской кампании 1932 года он тщательно избегал любой социальной демагогии, предпочитая делать ставку на обещания умеренных реформ: новое законодательство, регулирующее рынок ценных бумаг и сельское хозяйство, снижение процентных ставок и таможенных пошлин, отмену «сухого закона» и режим строгой экономии правительственных расходов. В принципе, исключительная непопулярность Гувера делала более радикальную кампанию излишней, ибо она могла бы расколоть Демократическую партию, отпугнуть консервативные элементы на самом верху американского общества. В свою очередь, стремление консерваторов в Демократической партии и республиканцев изобразить Рузвельта «опасным радикалом», который стремится чуть ли не к построению социализма, на деле убедило множество радикально настроенных избирателей проголосовать именно за Франклина Рузвельта.

Новый президент, как никто другой, понимал значение пропаганды во внутренней и внешней политике государства. Поэтому первые же его действия, направленные на усмирение банковской паники, неустанно разъяснялись населению, в том числе и лично президентом, в своих знаменитых «Беседах у камина». Декретом президента от 5 марта было объявлено о четырехдневном принудительном закрытии всех банков, «банковских каникулах». Одновременно правительство наложило запрет на вывоз золота, серебра и бумажных денег из США. А в первый же день работы специальной сессии Конгресса, 9 марта, был поставлен проект закона о банках, который запрещал коммерческим банкам заниматься инвестиционной деятельностью, вводил обязательное страхование банковских вкладов и ограничивал право банков на операции с ценными бумагами. Обсуждение заняло всего 40 минут – и так был принят знаменитый Банковский закон 1933 года (Акт Гласса – Стиголла).

Быстрота, решительность и энергичная пропаганда позволили пресечь хаос в банковской сфере и восстановить доверие банков к правительству, а народа – к финансовой системе. Другие меры «Нового курса», принятые в «сто дней» президентства Рузвельта, тоже носили во многом экстренный характер, а также сигнализировали населению о переменах. Так, 21 марта президент направил конгрессу послание, предусматривавшее ряд мер помощи безработным: организацию специальных трудовых лагерей для безработной молодежи, широкое развитие общественных работ по всей стране и, наконец, финансовую помощь штатам для оказания прямой материальной поддержки голодающим семьям безработных. А 12 мая Рузвельт подписал новый закон, согласно которому создавалась Федеральная чрезвычайная администрация помощи, получившая в свое распоряжение из казны 500 миллионов долларов. Тогда же по настоянию президента Конгресс согласился поддержать аграрную программу правительства: были приняты Закон о рефинансировании фермерской задолженности и Закон о восстановлении сельского хозяйства. Эти меры были приняты весьма своевременно – ведь на 13 мая была назначена общенациональная фермерская забастовка. Фермеров субсидировали при условии общего снижения производства сельскохозяйственной продукции; разумеется, что это было более выгодно крупным фермерам. 18 мая 1933 года сбылась вековая мечта белых южан со времен чуть ли не партии вигов – правительство в Вашингтоне объявило о создании Государственной администрации гидроресурсов долины реки Теннеси; теперь и на южные штаты электрификация должна была излить свои блага в виде плотин и электростанций, которые должны были дать энергию для будущей южной промышленности.

Но последним и одним из самых крупных мероприятий «ста дней» президентства Рузвельта было подписание Национального закона о восстановлении промышленности, создававшего Национальную администрацию восстановления. Целью этих мероприятий было достижение взаимопонимания между разными группами предпринимателей и предпринимателями и рабочими при арбитраже американского правительства, средством – картелизация американской промышленности.

Значительная часть мер «Нового курса», включая и закон о национальном промышленном восстановлении, была экспромтом. Некоторые – как «банковские каникулы» и реформа банковской системы – были ошеломляюще успешными. Другие, вроде сельскохозяйственной политики, оказались дорогостоящими неудачами. Третьи, вроде использования безработных как сырья для своего рода «трудовых армий», были заурядными для того времени, хотя и полезными мерами. Четвертые, как Национальная администрация восстановления, оказались просто невыполнимыми, поскольку принудительная картелизация для того, чтобы она была эффективной, требовала реальной диктатуры, хотя бы как у Муссолини. Временные чрезвычайные полномочия первого срока Рузвельта и их использование президентом явно не дотягивали до Бенито Муссолини, не говоря уже о Адольфе Гитлере или Иосифе Сталине – как бы ни хотелось обратного тогдашним и нынешним критикам Рузвельта.

В любом случае свою главную функцию эти меры выполнили. Хотя кризис не был преодолен, но обвальное падение было остановлено, угроза социальной ткани американского общества и государства перестала быть такой острой. «Новый курс» стерилизовал угрозу американскому государству слева (ассимилировав умеренную часть левого фланга и изолировав радикалов) и справа.

Подобно тому как американские прогрессисты начала XX века «занимали место» настоящих левых радикалов, Франклин Рузвельт и его «Новый курс» выступали как эрзац радикальных социальных преобразований. В высшей степени характерно, что президент, которого считали (и, что интересно, считают сейчас) едва ли не социалистом, принципиально отказался от национализации банков в 1933 году, хотя состояние нации, уставшей от трехлетнего кризиса, позволяло пойти на этот шаг и президент имел в своем распоряжении чрезвычайные полномочия, обычно дававшиеся лишь во время войны. Тем не менее администрации Рузвельта на первом сроке пришлось пройти через ряд испытаний и досадных неудач. Так, 27 мая 1935 года Верховный суд США постановил, что Национальная администрация восстановления, созданная на основании Национального закона о восстановлении промышленности, является антиконституционной. Само по себе это не было большой потерей для президента, поскольку эта организация задумывалась как двухлетняя, ее полномочия каждые два года должен был продлять Конгресс, а он не был настроен это делать. Однако с точки зрения престижа удар был сильным. Тем более что его дополняло признание антиконституционным другого детища президентской администрации, Закона о фермерских закладных и запрет президенту увольнять без одобрения Конгресса руководство разного рода «алфавитных» администраций. Тем самым консервативные силы демонстрировали, что считают и рузвельтовские, довольно ограниченные по значению и масштабу реформы для себя неприемлемыми и имеют в своем распоряжении средства для выражения этого недовольства. Более радикальные силы, в свою очередь, постепенно разочаровывались в президенте Рузвельте. Хотя таких разочарованных было довольно много, но реальную политическую угрозу представляла только фигура сенатора из Луизианы Хьюи Лонга. Стоит рассказать подробнее об этом незаурядном человеке.

Хьюи Пирс Лонг родился в Северной Луизиане, его дед в свое время отказался сражаться за КША, а отец был рьяным популистом. Штат Луизиана был даже на фоне прочих южных штатов печальным местом; достаточно сказать, что там было больше неграмотных, чем в любом другом американском штате, и в описываемое время примерно 20% белых мужчин были неграмотными; еще у 25% было только начальное образование (1–4 класса). В политическом отношении луизианцы могли выбирать между двумя политиками от равно хороших семей, которые, будучи избранными, не делали ничего или почти ничего, кроме как почтительно внимали представителям северо-восточных компаний. Лонгу это не нравилось, и он сделал себе имя на защите простых луизианцев, стал юристом и боролся с крупными компаниями-монополистами вроде Standard Oil Company – и боролся так энергично, что его талант адвоката стяжал похвалу бывшего президента США и председателя Верховного суда Уильяма Тафта. Уже в 1924 году он выдвинулся в губернаторы и проиграл с незначительным отрывом. В 1928 году он победил на губернаторских выборах в штате Луизиана. Само по себе это не было чем-то удивительным: условия, в которых находились южные штаты, благоприятствовали появлению популистов – таких как Теодор Бильбо в Миссисипи, «Бен-Вилы» Тиллман в Южной Каролине, Юджин Талмадж в Джорджии. Придя к победе на выборах благодаря риторике, направленной против истеблишмента, они быстро забывали об исполнении предвыборных обещаний. Лонг отличался от них тем, что он единственный из южных популистов тех лет (и не только американских, и не только тогдашних, стоит сказать) держал свое слово в политике. Став губернатором Луизианы, он добился избрания законодательного собрания штата, в котором большинство было у его сторонников, а не у «старой гвардии», и начал проводить в жизнь свою политику, а не политику крупных компаний из северных штатов. В школах появились бесплатные учебники, что повысило уровень грамотности в Луизиане, активное дорожное строительство оживило экономику штата (в 1928 году в Луизиане было только 500 миль дорог с твердым покрытием, в 1932 году стало 5 тысяч миль), во многих отношениях политика Лонга в Луизиане была рузвельтовским «Новым курсом», но проводившимся более твердо и последовательно. И луизианцы платили Лонгу взаимностью.

Школьные учебники, дороги, мосты и больницы были чем-то большим, чем ораторским мастерством для избирательной кампании. Народ поверил в то, что есть человек, которому есть дело до их благосостояния, а не один из джентльменских, ничего не делавших губернаторов, правивших штатом многие десятилетия. Создание Лонгом структуры власти основывалось на массовой верности, которой помогали новые средства коммуникации[204].

Лонг в отличие от большинства южных популистов также был свободен от агрессивного расизма, вплоть до борьбы с ку-клукс-кланом; он верил в равные возможности для всех американцев, в первую очередь образовательные.

Конечно, у медали была и другая сторона. Избирательные кампании Лонга и его организационная структура требовали денег, денег и еще раз денег, яростная оппозиция (вплоть до попытки сместить Хьюи с помощью отрядов вооруженных сторонников) консерваторов требовала жесткой дисциплины, и в условиях враждебности большого бизнеса как лично к Лонгу, так и к его политике это означало, что губернатору (а потом и сенатору от Луизианы) нужно обращаться к сомнительным средствам, чтобы удерживать свою политическую машину на плаву и не дать «старой гвардии» взять реванш. В своем штате он правил как диктатор, хотя и пользовался поддержкой большинства. Но в целом баланс Лонга для Луизианы был положительным. Именно поэтому он стал основателем политической династии; его младший брат Эрл трижды (в 1939–1940, 1948–1952 и 1952–1960 годах) был губернатором Луизианы, его сын Рассел был сенатором с 1948 по 1987 год, оба оставили о себе добрую память.

Поначалу Лонг поддерживал Рузвельта, в частности на национальной конвенции (съезде) Демократической партии в 1932 году, вплоть до угроз главе делегации от Миссисипи переломать кости, если тот посмеет нарушить «правило единогласия»[205] и не проголосовать за Рузвельта. Тем более что, как уже говорилось выше, ряд мер «Нового курса» вроде общественных работ был приведен в действие в Луизиане еще до 1932 года и проводился в жизнь с большим размахом. Но постепенно пути Рузвельта и Лонга расходились, по мере того как Лонг вырастал в независимую от Белого дома фигуру общенационального масштаба, главу многомиллионного движения «Разделим наши богатства» и по мере того как Лонг поддерживал более жесткую и радикальную экономическую политику, чем сам Рузвельт. Лонг стал одним из самых жестких обструкционистов в Сенате, стремясь осложнить жизнь администрации президента так сильно, как только можно. В области же внешней политики он унаследовал от своего отца-популиста и от своего политического окружения взгляд, популярный как среди правых изоляционистов, так и среди левых прогрессистов, что Америка была втянута в Первую мировую войну из-за интересов банкиров и производителей вооружения и что ей следует оставаться в стороне от дел мира.

Администрация Рузвельта платила взаимностью непокорному сенатору. В частности, против него велась настоящая пропагандистская война, его прямо обвиняли в фашизме; и эта пропаганда, увековеченная в «У нас это невозможно» Синклера Льюиса надолго пережила Лонга.

В конечном счете план Лонга был достаточно прост. Идя на выборы 1936 года кандидатом от третьей партии, он, подобно Теодору Рузвельту в 1912 году, раскалывал электорат своей бывшей партии и вручал победу республиканскому кандидату. Тот же, в свою очередь, за четыре года бы так ухудшил экономическое положение страны, и без этого не блестящее, что на выборах 1940 года американцы избрали бы Лонга президентом Соединенных Штатов. Стоит отметить, что эта мечта – стать президентом США – была у Лонга с юношества, и он обычно держал свое слово. И у Лонга были обширные политические планы. В интервью с журналистом Форрестом Дэвисом он прямо сказал: «Еще ни один человек не бывал президентом США более двух сроков. Вы это знаете; все это знают. Но когда я стану президентом, я отменю Коллегию выборщиков, введу всеобщее избирательное право и одолею любого сукин-сына на протяжении четырех сроков подряд».

Однако убийство Лонга в сентябре 1935 года поставило крест на его амбициозных планах, а Рузвельт, не мудрствуя лукаво, заимствовал ряд предложений, выдвинутых Хьюи Лонгом (прогрессивный налог на богатых, запрет детского труда, увеличение почасовой оплаты труда при сокращении длительности рабочего дня) и оформил их как «Второй Новый курс». Основными столпами «Второго Нового курса» были:

– Акт о социальном страховании (14 августа 1935 года), после которого США перестали быть единственной великой державой, не имевшей своей системы социального страхования;

– Национальный закон о трудовых отношениях (6 июля 1935 года), гарантировавший право рабочих на профсоюзы, коллективные договора и запрещавший так называемые желтые профсоюзы, то есть зависевшие от своего работодателя;

– Банковский закон 1935 года (23 августа), расширявший и дополнявший Банковский закон 1933 года;

– Закон об электрификации сельской местности (20 мая 1936 года);

– Закон о холдинговых компаниях в сфере коммунальных предприятий (1 октября 1935 года), который позволял правительству и правительствам отдельных штатов регулировать холдинговые компании, ограничивал таковые компании одним и дробил слишком крупные.

Другим проявлением левого крена администрации был союз президента Рузвельта и Джона Льюиса, главы Конгресса производственных профсоюзов, более радикального объединения рабочих, чем Американская федерация труда. Разумеется, были и уступки консервативным элементам. Скажем, чтобы провести закон о социальном страховании через Конгресс, президент пошел на серьезные уступки сенаторам-диксикратам, которые не хотели того, чтобы блага социального страхования распространялись и на негров.

Впрочем, без Лонга радикальная оппозиция Рузвельту не имела ни знамени, ни авторитетной политической фигуры и организатора. Консервативная же оппозиция Рузвельту как в виде Республиканской партии, так и в виде «Американской лиги свободы», хотя и была сильна деньгами, но в электоральном отношении шансов у нее не было. Как позже заметит Джордж Оруэлл в рецензии на «Дорогу к рабству» Фридриха Августа фон Хайека:

…возвращение к «свободной» конкуренции означает для большинства населения тиранию вероятно худшую, ибо более безответственную, чем тирания государства. Проблема с конкуренций заключается в том, что ее кто-нибудь да выигрывает. Профессор Хайек отрицает, что свободный капитализм неизбежно ведет к монополиям, но на практике именно к ним он и ведет, а поскольку большинство людей предпочтет скорее государственную регламентацию трущобам и безработице, дрейф к коллективизму обречен продолжаться, если общественное мнение будет иметь значение в этом вопросе.

Неудивительно, что, несмотря на все экономические трудности, на то, что Великая депрессия не была преодолена за один срок, «рузвельтовская коалиция», поставив на леворадикальную риторику и левую политику, добилась триумфальной победы на президентских выборах 1936 года. Рузвельт победил во всех штатах, кроме Вермонта и Мэна, это была первая в американской истории победа таких масштабов. В Конгрессе Демократическая партия также сохранила супербольшинство. Получив такой мандат народного доверия, президент Рузвельт добился победы в своем противостоянии с консервативным Верховным судом, который был вынужден признать конституционными основные меры «Второго Нового курса», в частности Акт о социальном страховании и Национальный закон о трудовых отношениях. На протяжении поколения Верховный суд не осмеливался отменять важные законы и вообще выступать в роли не юридического органа, а эрзаца законодательного собрания.

Стоит заметить, что, хотя для преодоления кризиса Конгресс согласился вручить президенту Рузвельту в 1933 году, по сути, диктаторские полномочия, он пользовался ими весьма осторожно. Когда Верховный суд признал ряд мер «Нового курса» антиконституционными, то даже после своей убедительнейшей победы на выборах 1936 года Рузвельт не стал доводить конфронтацию с Верховным судом до логического конца (то есть до полного его разгрома), но предпочел компромисс, пусть, разумеется, и более выгодный для себя. Рузвельт не был диктатором даже в собственной партии – что и показал провал попытки «очистить» в 1938 году Демократическую партию от сенаторов и конгрессменов, преимущественно из южных штатов. Эти деятели были слишком уж консервативны, по мнению президента, и для них попытки президента «реформировать» Верховный суд были слишком уж радикальными, а в перспективе грозившими поставить под удар всю систему сегрегации на юге.

В этом отношении, как и во многих других, президент был осторожным, хитрым, консервативным оппортунистом, который предпочитал действовать тихо и по возможности менять так мало, как можно – но никогда не забывая о надлежащем пропагандистском сопровождении своих шагов, никогда не забывая представить себя как покровителя «простых людей» против большого бизнеса. Рузвельтовские реформы, раздутые тогдашней и нынешней американской государственной пропагандой до статуса чуть ли не самых успешных реформ в истории, как с позитивной точки зрения («победил Великую депрессию»), так и с негативной («привнес в Америку проклятый социализм»), на деле были одним из наименее радикальных вариантов внутренних реформ. В ряде отношений они продолжали политику Гувера – вплоть до попытки, сразу после выборов 1936 года, добиться «сбалансированного бюджета», фетиша всех американских фискальных консерваторов. И если политику Рузвельта винят в затягивании депрессии[206], то ничуть не менее виновен и президент Гувер, на чью политику во многом – по собственному же признанию – опирались и те, кто вырабатывал «Новый курс».

В исторической перспективе важнейшим достижением внутренней политики Франклина Рузвельта помимо купирования радикальных настроений было, во-первых, смягчение межрегиональных разногласий. До его избрания США, по сути, – как демонстрировалось на страницах данной книги – состояли из двух стран: промышленно-развитого Северо-Востока, выступавшего в роли своего рода «метрополии», и аграрно-сырьевых южных и западных штатов, выступавших в роли «колонии». Президентство Рузвельта изменило баланс сил. Деловые круги западных и южных штатов были главными бенефициарами политики Рузвельта; монополия северо-восточных промышленных и финансовых магнатов была поколеблена. В культурном отношении Новая Англия перестала быть законодательницей мод американской жизни, эта роль перешла к белым южанам и уроженцам штатов Среднего Запада. Америка перестала быть «страной двух скоростей»; но она лишилась и региона-гегемона, теперь его место заняла довольно неустойчивая коалиция «провинциалов», усиленная диссидентскими элементами Северо-Востока (в первую очередь профсоюзами и католиками). А во-вторых, перемена статуса Демократической и Республиканской партий. Если ранее доминировавшей силой были республиканцы, и они не просто доминировали, но еще и обладали статусом «партии с идеями», то есть партии, определяющей интеллектуальную жизнь нации и концепции государственного развития, то Франклин Рузвельт сделал такой господствующей партией демократов.

Тем не менее «Новый курс», стабилизовав политическую обстановку и не допустив обвального падения, не смог до конца преодолеть депрессию. К 1937 году новый виток мирового кризиса (менее известный широкой публике, потому что за ним быстро последовала Вторая мировая война) нанес удар по развитым промышленным странам вообще и по США в частности. К этому добавилось то, что республиканцы смогли оправиться от череды электоральных поражений и улучшить свои позиции в Конгрессе на промежуточных выборах 1938 года (хотя большинство в обеих палатах и оставалось за демократами), а президенту не удалась «чистка» собственной партии. Более того, окончательно оформилась так называемая консервативная коалиция – альянс консервативных республиканцев из северных штатов и демократов-сегрегационистов из южных, – которая будет иметь колоссальное влияние на Конгресс вплоть до «революции гражданских прав». В общем, перспективы внутренней политики Рузвельта выглядели неважно:

Реформы исчерпали себя, Демократическая партия, разделенная борьбой с Верховным Судом и противостоянием с собственным крупным консервативным блоком, истощила реформистскую повестку дня. Рузвельт, как всегда реалистично, прочел отходную по «Новому курсу» в своем ежегодном обращении к Конгрессу 4 января 1939 года. «Мы теперь прошли период внутреннего конфликта, приведя в действие нашу программу социальных реформ», – объявил он. «Вся наша энергия может быть высвобождена для процесса восстановления, чтобы сохранить наши реформы». Почти за три года до Перл-Харбора его эксперимент закончился. «процесс восстановления» начался лишь с войной. «Вся наша энергия» никогда не была успешно применена для мирного труда[207].

События за рубежом тоже не добавляли оптимизма. Герберт Гувер, предложивший в 1931 году мораторий на немецкие репарации, но отказавшийся наложить мораторий на выплату Соединенным Штатам военных долгов странами Антанты, решительно повернулся спиной к Европе. Франклин Рузвельт «расширил и углубил» изоляционистскую политику относительно европейских стран. В 1934 году в ответ на британский дефолт по долговым обязательствам перед Америкой был принят Акт Джонсона, который запрещал выдавать странам, отказавшимся платить американские долги, новые займы, что в условиях нестабильности в Европе, грозившей привести к новой войне, означало отказ в финансовой поддержке. За Актом Джонсона последовали Акты о нейтралитете 1935 и 1936 года, которые фактически свели к нулю возможность для США оказывать в случае войны экономическую и военную помощь странам, втянутым в войну. Все это должно было ясно продемонстрировать европейским державам, что Америка не намерена вмешиваться в европейские дела. И это оставляло Англию и Францию наедине с немецкой проблемой. А именно: что делать с Германией?

Англия начиная с 1923 года проводила политику усиления Германии на континенте, чтобы не допустить французской гегемонии. В 1925 году договор в Локарно зафиксировал отказ французов от попыток добиться-таки расчленения Германии. В 1930 году французские войска были досрочно выведены из Рейнской области, а в 1931 году Германия прекратила платить репарации. Приход же к власти Адольфа Гитлера и политика умиротворения Германии, проводимая Западными державами, показали, что даже после поражения в Первой мировой войне у Европы без американской или русской поддержки есть только два выхода: либо капитулировать перед Германией, либо пойти на саморазрушительную для континента войну, которая, если в войну не вступят СССР или США, все равно закончится победой Германии. Европа и Британская империя были не состоянии вынести еще одну большую войну и остаться после этого значимым фактором в мировой политике. Как сказал в 1935 году король Соединенного королевства Великобритании и Северной Ирландии Георг V своему бывшему премьер-министру Дэвиду Ллойд Джорджу, «я не ввяжусь в войну. Не ввяжусь. Последняя война [Первая мировая] была не моих рук делом. И если возникнет опасность того, что эта страна будет втянута в новую войну, я скорее возьму красный флаг и выйду на Трафальгарскую площадь, чем позволю войне случиться».

В этом отношении политика усиления Германии, проводимая Британией с 1923 года, была неизбежно направлена против США. Можно даже сказать, что она представляла собой попытку выбрать в «наследники» Британской империи не США, а Германию. Это было бы наихудшим вариантом для Соединенных Штатов. Но как-либо прямо сорвать такой сценарий тогда было за пределами возможностей Соединенных Штатов, тем более что экономические неурядицы не располагали к активной внешней политике.

США выжидали. Рузвельт сделал ставку на то, что правительство Гитлера окажется недоговороспособным, – и оказался прав. Мюнхенский сговор осенью 1938 года задумывался как политический триумф дипломатии великих европейских держав, исключающих из европейских дел США и СССР и признающих господство Германии в Центральной Европе. Политическое умиротворение должно было закрепляться экономическим – в марте 1939 года были подписаны Дюссельдорфские картельные соглашения между английскими и немецкими фирмами, прямо направленные на вытеснение США с латиноамериканских рынков. И в этот самый момент, 15 марта 1939 года, Гитлер нарушил мюнхенские соглашения, уничтожив остаток чехословацкого государства, продемонстрировав, что всякий договор для него «лишь клочок бумаги». После этого Вторая мировая война была неизбежна: вероломство Гитлера сделало для английского и французского государства бессмысленными новые уступки Германии, а полная капитуляция перед новыми немецкими требованиями (на этот раз в Польше) была невозможна по соображениям государственного престижа.

Вторая мировая война обеспечила выход американской экономики из кризиса 1930-х. Военные заказы Британской империи и Франции оживляли американскую промышленность, а морская блокада Германии эффективно отсекала последнюю от колониальных и латиноамериканских рынков. «К 1941 году Америка, еще не вступив в войну, производила почти столько же оружия, как Великобритания или Германия, и в то же время испытывала первый устойчивый прирост гражданского потребления с конца 1920-х гг.»[208]. Больше того, она обеспечила США путь к положению супердержавы; а Франклину Рузвельту позволила избраться на беспрецедентный третий срок. Причем Рузвельт шел на эти выборы как более изоляционистский кандидат, чем Уэнделл Уилки. И он победил – не так разгромно, как в 1936 году, но с огромным отрывом, и демократы сохранили большинство в обеих палатах Конгресса. Собственно, с 1932 года, за двумя исключениями (в 1947–1949 и 1953–1955 годах), вплоть до 1994 года Палата представителей в США имела демократическое большинство; за теми же самыми двумя исключениями, вплоть до 1981 года и в Сенате было большинство у демократов.

Успехи Германии на первом этапе Второй мировой войны привели к резкому ослаблению позиций Британской империи. После падения Франции оказалось, что первая держава мира не в состоянии финансировать свою войну. Только постоянная подпитка Британии американскими деньгами и военными материалами могла удержать ее на плаву. Сперва англичане лишились своего золотого запаса, поскольку военные материалы поставлялись американцами, благодаря ранее принятым законам о нейтралитете, только в обмен на наличные. Затем им пришлось заключить сделку «эсминцы в обмен на базы» (сентябрь 1940 года), согласно которой Британия получала 50 устаревших эсминцев, а в обмен отдавала США в бесплатную аренду на 99 лет военно-воздушные и военно-морские базы в Западном полушарии. В марте 1941 году начались поставки в Великобританию по ленд-лизу. Американцы получили основной приз еще до того, как вступили в войну: 14 августа 1941 года США и Британская империя подписали Атлантическую хартию, согласно которой Британия соглашалась с принципом «свободы морей», «свободного доступа всех стран, великих или малых, к мировой торговле и сырьевым ресурсам» и правом наций на самоопределение. Этот документ означал полную капитуляцию Британии перед США в вопросе о мировой торговле и о своей колониальной империи.

Теперь США и их союзникам оставалась самая малость – выиграть Вторую мировую войну, но заплатить за это по минимуму. Значительная часть американского населения ни в какой войне участвовать не хотела, пусть даже на кону стояло бы доминирование Америки в послевоенном мире. В конечном счете этот вопрос за американцев решили японцы и немцы. Правительство Рузвельта на протяжении 1939–1941 годов демонстрировало свою враждебность Японии. Сперва, в 1939 году, был в одностороннем порядке денонсирован американо-японский торговый договор, затем в июле 1940 года был запрещен экспорт в Японию авиационного бензина, в октябре 1940 года – металлолома. В апреле 1941 года президент разрешил американским летчикам участвовать «добровольцами» в войне Китая против Японии. Наконец, в июле 1941 года США секвестрировали все японские активы в США и объявили полное торговое эмбарго и добились аналогичных шагов от Великобритании. Рузвельт попытался организовать провокацию с кораблями Lanikai и Isabel, чтобы получить повод для войны против Японии. Во время последних японо-американских переговоров в ноябре 1941 года государственный секретарь Кордэл Халл потребовал от Японии вывода войск из Китая (включая Маньчжурию), Французского Индокитая, а также полного признания проамериканского правительства Гоминьдана. Можно сказать, это было предложение Атлантической хартии для Тихого океана. Япония в рамках американского предложения должна была отказаться от всяких притязаний на господство на Дальнем Востоке в пользу Америки – подобно тому как Британская империя отказалась от статуса гегемона в пользу США. Разница, однако, заключалась в том, что Япония не была настолько в отчаянном положении, чтобы соглашаться на подобную капитуляцию без войны.

В конечном счете японское правительство, отнявшее в 1931 году у Китая Маньчжурию, в 1937 году начавшее полномасштабное вторжение в Китай, сопровождавшееся актами чудовищной жестокости, в 1938 и 1939 году попытавшееся пустить кровь Советской России и Монголии, а в 1940 занявшее Французский Индокитай, оказалось загнанным в угол. США поставили перед Японией выбор: либо она, под американским экономическим давлением, отказывается от всех своих имперских завоеваний после 1931 года, либо военным путем пытается захватить источники нужного ее промышленности сырья, тем самым выбирая войну с превосходящими их по промышленному потенциалу Соединенными Штатами. Японцы выбрали войну. 7 декабря 1941 года японские авианосцы нанесли удар по американской военно-морской базе в Перл-Харборе на Гавайях, где были сосредоточены основные силы Тихоокеанского флота США.

Так война пришла в Америку. Но до поры сохранялась возможность, что на может ограничиться только Тихим океаном. В конце концов, Германия могла не последовать примеру Японии и сохранить нейтралитет в японо-американском конфликте – так же как Япония хранила нейтралитет во время войны между Германией и СССР. В таком случае правительству Рузвельта было бы практически невозможно как-то перенаправить внимание американского народа, поглощенное противостоянием с Японией, на Европу. Но Гитлер по причинам, которые неясны до сих пор, предпочел после начала контрнаступления Красной армии под Москвой (5 декабря 1941 года) и нападения японцев на Перл-Харбор (7 декабря) объявить войну США (11 декабря), тем самым любезно пригласив их принять участие в войне в Европе. Иронично то, что в обе мировые войны, принесшие им столько выгод, США были втянуты самыми радикальными сторонниками немецкой империализма. В Первую мировую войну – политикой неограниченной подводной войны, во Вторую – гитлеровским объявлением войны. Более того, без двух мировых войн, развязанных Германией и безнадежно подорвавших имперские позиции Англии, Америке вряд ли бы удалось стать первой державой мира, не говоря уже о супердержаве.

Однако стоит отметить, что непосредственно США в годы войны благодаря исключительно выгодному географическому положению и колоссальной промышленной мощи не угрожало серьезное поражение. Японцы рассчитывали лишь на то, что смогут сделать цену победы США слишком высокой и потому навязать им выгодный для себя мир. Но избранная ими стратегия исключала такой вариант – после Перл-Харбора война для Америки стала делом чести, к тому же она была окрашена в расистские тона борьбы с «желтой угрозой» – достаточно вспомнить быстрое интернирование американских граждан японского происхождения. Все это делало надежды японцев на выгодный или хотя бы почетный мир безосновательными.

Германия же и вовсе не могла нанести никакого реального ущерба США. Максимум, который они могли получить, – быстро разгромить Советский Союз, после чего вести своего рода холодную войну с США. Этот вариант стал крайне маловероятным после того, как разгром немецких войск под Москвой в декабре 1941 года поставил жирную точку на планах быстрого завершения войны на Востоке и окончательно был отправлен в утиль после поражения немцев при Сталинграде. Вероломство Германии в марте 1939 года исключило ее новый сговор с западными державами, а вероломство в июне 1941 года исключило сотрудничество с СССР. Злоупотреблявшая коварством Германия теперь оказалась между молотом и наковальней, у нее больше не было возможности ни сокрушить Советский Союз, ни выбить из войны даже Британию, не говоря уже о США. А с точки зрения грубой мощи нацистской Германии было далеко не то что до США, которые во время высадки во Франции смогли выставить (единственные во время Второй мировой войны) полностью механизированную, моторизованную армию, но и до советской военной промышленности, которая в гораздо более суровых условиях могла работать гораздо производительнее немецкой.

С 1943 года у держав «оси» не было шансов уже даже не на победу, но и просто на «почетный мир». Американское требование «безоговорочной капитуляции», выдвинутое в январе 1943 года как эрзац второго фронта для Советского Союза и принятое после Курской битвы Сталиным, означало, что побежденные будут разгромлены тотально и утратят как минимум на некоторое время свой суверенитет. В свою очередь, разрушения, вызванные войной, будут ослаблять послевоенное положение основных союзников США – Британии и СССР. Конференции в Каире, Тегеране и Ялте должны были очертить контуры послевоенного мира, наиболее благоприятного для США. Победный марш США вперед не остановила даже смерть архитектора американской гегемонии Франклина Рузвельта в апреле 1945 года. Он скоропостижно скончался вскоре после того, как в частном разговоре сказал, что желает после войны возглавить Объединенные Нации. Можно только гадать, как изменилась бы история мира, если бы он продолжил свою политическую деятельность, будучи увенчан лаврами победителя Германии и Японии. Ирония судьбы: три президента, выигравшие важнейшие войны в истории Америки, – Линкольн, Вильсон, Франклин Рузвельт – либо недолго наслаждались своим триумфом, либо до него не доживали.

В мае 1945 года капитулировала Германия, в сентябре 1945 года – Япония. Европа и Азия лежали в руинах. Америка, не затронутая войной, была на вершине мира. У нее была половина мировой промышленности, под нее была разработана новая, Бреттон-Вудская финансовая система, ее восьмимиллионная армия стояла в ключевых точках Европы и Азии. Ее экономика вышла из депрессии, а население наслаждалось изобилием. Казалось, что страна, созданная менее двух веков назад из группки аграрных колоний Англии, не просто стала сверхдержавой, но и что ее глобальная гегемония на неопределенно долгий срок находится на расстоянии вытянутой руки. Британия из-за войны обанкротилась и не могла больше поддерживать свою империю. Советский Союз был обескровлен и умолял о крупном американском займе для восстановления территорий, разрушенных войной. Германия и Япония, некогда американские конкуренты, были оккупированы и разрушены. Большая часть Китая, величайшего приза для любой великой державы с середины XIX века, контролировалась проамериканским правительством Чан Кайши, а в некоторых портовых городах прямо стояли американские войска. И все же сразу после войны Америке не удалось добиться однополярного мира. Просто грубого материального превосходства оказалось недостаточно. Его всегда будет недостаточно.

Стоит отметить две вещи. Первое – исключительную умелость дипломатии Рузвельта, которая извлекла максимум возможного из предвоенной и военной обстановки для США. Второе – серьезную неадекватность реакции на нее, особенно среди критиков внешней политики Рузвельта, принадлежавших к правому и к крайне правому политическому спектру. Рузвельта упрекали за то, что он «предал» Восточную Европу, отдав ее Сталину в Ялте, что пустил коммунистов слишком далеко в Европу, что он спровоцировал войну с Японией. Критики не понимали или не хотели понимать, что Советский Союз, истощенный войной, не имеющий океанического флота, окруженный аурой недоброжелательства из-за своей необычной идеологии и внутренней политики, является для США гораздо менее опасным противником, чем динамичные и агрессивные Германия и Япония, имевшие потенциал объединить свою первоклассную промышленность и научно-инженерные школы с сырьем Европы и Ближнего Востока (в случае успеха Германии) или Китая и Юго-Восточной Азии (в случае успеха Японии) и при этом менее далекие по своему внутреннему устройству от других стран. Они не понимали или не хотели понимать, что Япония, как и любое государство на Тихом океане, претендующее на статус великой державы, может быть американским оплотом только в случае полного разгрома и оккупации. Американцам как народу дешево и легко досталось то, за что европейские державы дрались зубами и когтями, доводя себя порой до грани полного истощения. Из этого вытекало и своеобразное отношение к внешней политике и своеобразная же оценка как ее, так и внешнего мира.

И все же важнейшим фактором таких успехов США была раздробленность Европы и постоянные распри европейских государств между собой, которые и позволяли США получить несколько поколений мирного развития. Сперва противостояние Франции и Британии позволило США за бесценок приобрести пространство между Миссисипи и Скалистыми горами. Затем завершение Наполеоновских войн уничтожило баланс сил между колониальными державами в Новом Свете и вынудило Британию уделять США внимание «по остаточному принципу». Неформальный союз с Российской империей на почве неприязни к Англии способствовал тому, что Конфедерация не получила дипломатического признания. Наконец, англо-германское противостояние в Европе было важнейшим фактором, способствовавшим тому, что Англия решила постепенно передать гегемонию США. Неоценимую роль в успехах США за рубежом сыграли экстремизм и радикализм немецких правящих кругов, которые ослабили Британскую империю и превратили всю Европу в поле боя.

Но даже и без этого американские успехи не могли не впечатлять. За 80 лет, прошедших от завершения Гражданской войны до конца Второй мировой, США стали самой промышленно развитой и самой богатой страной в мире, и в итоге – самой сильной мировой державой. Конечно, США развивались в благоприятных условиях, но без людей, способных ими воспользоваться, никакие, даже самые благоприятные, условия не превратили бы США в великую державу.