Вера прибыла, как и обещала, на третий день и кроме диплома привезла еще и коробочку с перстнем:

— Ты с ума сошел. Это же, оказывается, бриллиант. Забирай назад. Сделал меня мишенью для ограбления. Все урки в нашем районе теперь знают про него. Мне, конечно, очень приятно, и я не отказываюсь. Но пусть это хранится у тебя.

Алекс сначала чуть опешил, потом вывернулся с черной находчивостью:

— Урки не поверят, что бриллиант ты вернула мне, и будут пытать тебя утюгом, поэтому проще, если ты сразу им его отдашь. А я тебе потом второй подарю.

— Правда, что ли?! — призадумалась она и вернула коробочку в свою сумочку.

Выяснилось также, что написать заявление на увольнение Вера написала, вот только ее заставили две недели отрабатывать. Так что их свидания пошли на это время старым добрым порядком: приезд, бурная встреча, вылазка на несколько часов из дома и «пока-пока» возле Московского вокзала.

— Но ведь это для любого мужчины самый лучший режим, — шутила она.

— Народ ждет, когда ты в газете работать начнешь.

— Вот тебе, держи, — Вера доставала из сумочки свернутые в трубочки исписанные листы бумаги.

Ее первые от руки написанные заметки назывались: «Первая русская женщина-химик», «Тверские редкости», «Литературные вкусы подростков за последние 20 лет» (об этом был ее библиотечный диплом). Жорка кривился, но ставил их в газету почти без правок. Особенно его умилил материал «Почему девушкам нравятся плохие парни»:

— А ведь это она про тебя, оглоеда, чтобы ты понимал, как она из последних сил тебя терпит.

— Она стала меня называть Синей Бородой, это что, из какой-то советской комедии?

— Это из французской сказки, американский ты неуч. Как принц Синяя Борода запретил юной жене заглядывать в своем замке в одну маленькую коморку. А она подобрала ключ и все равно заглянула.

— И что там было? — Алекс был порядком заинтригован.

— Найди сказку и прочитай, — завредничал Светлобес.

Спросил у Евы, та нормально объяснила. Ну что ж, быть мне действительно Синей Бородой, с ухмылкой согласился про себя Копылов.

Главное, что две недели спустя он уже вручил Вере ее первый честно заработанный гонорар: аж 2 тысячи рублей! (70 долларов по курсу.) Для начинающей писательницы это был сущий праздник.

Их газета между тем набирала свои обороты.

— Алекс, вы очень нужны! Я послала за вами Сенюкова, — тревожный голос Софьи Степановны по мобильнику застал его как-то в разгар полуденных объятий с Верой.

Менеджер встретила отельера у железной калитки палисадника:

— Ваш Хазин — это что-то!

В палисаднике кучковались отельные дамы, включая Еву, которые смеясь смотрели на третий этаж, где в окне своей съемной квартиры стоял Жорка.

— Ну, хватит издеваться. Помогли бы лучше. У меня зарядка на телефоне кончилась, — объяснил он Алексу сверху громким голосом. — Ты должен их отогнать.

— Кого их? — недоумевал Копылов.

— Там пришли театральные фанатки его бить, — объяснила Софочка.

— Театральные? — Алекс вопросительно посмотрел на Еву.

— Он два дня назад на сайте написал разгромную статью на спектакль Александринки, — просветила его Девушка Бонда.

— А ты прыгай, — смехом предложил Копылов, указав на раскидистый клен, занимавший своей кроной четверть гостиничного палисадника.

Жорка озадаченно глянул на дерево, соображая.

— Счас, — кивнул и исчез из окна.

— Ты чего! Он же действительно прыгнет! — рассердилась Ева.

Через минуту Хазин появился в ветровке и с сумкой через плечо уже в окне другой комнаты, откуда до клена было ближе, однако все равно не меньше шести метров. А до земли от подоконника все десять метров.

— Жора, не смей! — крикнула Ева. Но было поздно, сильно оттолкнувшись от подоконника, Хаза дельфином прыгнул вперед и, ломая мелкие сучки, повис на толстой ветке. Остальное было уже делом нескольких движений и завершилось приземлением на кусты георгин, лелеемых Софьей Степановной.

— Вот паразит! — не сдержалась она. Алекс с Евой расхохотались — приземление на бетонные плитки могло закончиться травмой.

— А вот и я — добрый молодец. — Жорка был чрезвычайно доволен своей акробатикой. — А теперь за руль и ходу, ходу!

— Так у тебя же колеса там во дворе, — напомнила Ева.

— А то я забыл. — Хаза протянул ключи от машины от джипа Алексу: выручай.

Усмехаясь, Копылов прошел через «Бирему» во двор-колодец. Там действительно находилось с десяток разгневанных молодых театралок, судя по всему, еще часть из них штурмовала квартирные двери Светлобеса. Надежда была лишь на дубовые двери комнат. И что соседи непременно вызовут ментов на защиту тишины и порядка.

Никто не препятствовал Алексу сесть в машину, выехать со двора и, обогнув квартал, остановиться возле палисадника.

— Он здесь! — закричала одна из двух театралок, появившихся у входа в «Бирему», вторая по мобильнику вызывала уже подмогу.

— Не, не, поехали, — потянул Копылова за руку Жорка. — Нашу фазенду смотреть.

Они впрыгнули в джип и покатили прочь.

— Какую фазенду?

— Какую мы с тобой через полтора месяца выкупим.

— А почему через полтора месяца?

— Потому что папаня даст денег, только когда я поступлю в ликбез.

Позвонили Еве, велели ей разрулить ситуацию с театралками и быстро вырубили мобильники, чтобы не слушать ее гневную отповедь. По дороге Алекс с любопытством читал по хазинскому ноутбуку его театральный пасквиль. Спектакль представлял из себя одноактовку на двух действующих лиц, этакий полуторачасовый любовный роман, где пожилой институтский преподаватель влегкую охмурял юную бизнесвумен за сутки до ее свадьбы с богатым, красивым и умным женихом. Жорка ядовитого куража не пожалел, всласть поиздевался над нелепым сюжетом, глупостями диалогов, выдрючиваниями персонажей. Назвал попсой в самом чистом виде, этаким «Ласковым маем» — только на театральных подмостках.

— Тебе это что, заказали? — спросил Алекс, закрывая ноутбук.

— Еще чего! Только по велению сердца. — Улыбка всю дорогу не сходила с Жоркиного лица — ну как не радоваться столь высокой оценке театральной публики его журналистским экзерсисам!

— А сам как туда попал?

— Шел мимо, услышал бабский разговор, одна двухклеточная говорит, что идет смотреть пятый раз, другая ей свысока: а я девятый раз. Тут еще лишний билетик подвернулся. Тебя рядом не было, ну и вляпался.

Алекс ждал продолжения.

— Представляешь, зал под завязку забит женским полом и одной десятой кавалерами, что не смогли увернуться от культурных запросов подруг. Выходит мужское чмо — гром оваций, выходит женское чмо — еще гром оваций. Я когда-то в московских театрах этого насмотрелся. Человек ничего еще не сделал, просто вышел на сцену, а ему рукоплескания до небес. Думал, в Питере с этим поприличней. А спектакль одноактный, из середины зала не выберешься. Вот и ошакалел! Теперь надо еще какого-нибудь музыкального идола обрушить — посмотрим, чья фанатская тусовка покруче.

До фазенды добирались битый час, хотя пробок почти не было. Леса, поселки с заброшенными домами, луга, снова леса. Наконец, свернув с шоссе на лесную однополоску, проехали пару километров и уперлись в ржавый шлагбаум с не менее ржавой сеточной оградой. Над шлагбаумом висела арка с названием «Радуга».

Оставив джип, они поднырнули под шлагбаум и пошли осматривать продающиеся угодья. Десять гектаров бывшего пионерлагеря были вытянуты прямоугольником, который упирался дальним торцом в лесное сильно заросшее камышом и водорослями озеро. Полтора десятка легких щитовых домиков, каждый на две палаты, кирпичная столовая с кухней, баней и административным аппендиксом плюс избушка сторожа с печной трубой. Самого сторожа нашли у озера на рыбалке с целым ведерком рыбы.

— Андреич, зачем вам столько? — по-свойски приветствовал пенсионера Жорка.

— А на продажу. Третий мой заработок. Сейчас еще парочку плотвичек и на шоссе.

— Вот привел к вам покупателя. Ранчо еще не продали?

— Бедным оно не по карману. А богатые на Испанию с Италией глаз положили.

— Мы пойдем все еще раз обнюхаем.

— Да обнюхивайте, дело ваше. — И Андреич отвернулся к своим удочкам.

Обнюхивать пришлось не очень много. Почти все домики были со сломанными дверями, с полным отсутствием коек и тумбочек, экспроприированными оголтелым народом еще в начале девяностых. Такой же разор был и в кирпичном здании.

— Ну и чего ты тут хочешь? — не очень понимал Алекс. — Мелкобритов на летний отдых завлечь?

— Еще чего? Полноценную ферму хочу с собственным молоком, маслом и мясом. Представляешь, собственный ржаной хлеб из русской печи!

— И конюшню?

— Это в первую очередь. И все почти даром. Сейчас всего восемьдесят штук, а через пять лет, спорим, будет стоить все двести.

— Двести заплатить придется только за самый косметический ремонт.

— А с ремонтом на полмиллиона потянет, — гнул свое Жорка. — Ну что, тебе жалко каких-то сорок тысяч тугриков? Не хочешь мне нормальный подарок сделать?

— Какой подарок?

— Через две недели у меня день рождения. Хочешь каким-нибудь паршивым «макарычем» отделаться?

А ведь точно, Алекс и забыл, что в свой июльский день рождения Хаза всегда находился вне пределов интерната.

— Если отец дает тебе сорок тысяч на полфазенды, то сколько даст на ее ремонт?

— Боюсь, фигу с маслом. Так что только из собственной зарплаты или того, что выцыганю у тебя. Как я слышал из проверенных источников, твоя «Бирема» начала приносить довольно ощутимый доход.

Копылов не спешил с ответом. Ему как всегда нужно было время, чтобы «второй раз пойти в магазин», как он это называл. Хотя решение о покупке он уже принял — пусть кроме дальней дачи в Финляндии будет и ближняя дача здесь. Правда, в Инкубаторе этому вряд ли обрадуются. Зато у него будет свое ранчо, почти такое же, как техасское ранчо Джонсов, на котором он когда-то провел целый месяц.

На следующий день уже в «Биреме» он подробно изложил Жорке свои условия: контрольный пакет фазенды будет принадлежать лишь ему, Копылову, без его ведома никаких построек, работников, живности или планировки территории. У Хазы была только одна поправка:

— Соглашаешься на четыре верховых лошади, и я твой верный вассал!

— Зачем тебе четыре?

— Одну мне, одну тебе и две для наших гостей или подруг.

Секунду подумав, Алекс поднял правую руку:

— Чтоб я сдох!

— Чтоб я сдох! — поднял руку Жорка — и их эпохальный договор был заключен.