Люка пробрало неземным холодом, когда у него в голове прозвучало:

– Вот мы и встретились! Да, много времени понадобилось.

Будучи на «Триесте», он успел наслушаться всяких голосов, но этот слышал впервые.

Это не его мать. Не Зак, не Эбби и даже не Клэйтон.

Кто это? Кто они, эти… двое?

Две фигуры, находившиеся перед ним, вырисовывались на фоне монолита из рыхлой, ноздреватой плоти. Их собственные покровы казались попорченными какой-то болезнью. Или, быть может, возрастом.

Это были человекоподобные – в общих чертах – существа.

В общих чертах, но не в деталях.

Один из них стоял, гордо выпрямив спину, – высокий, чуть покосившийся, ужасающе вытянутый. Другой застыл в позе, более всего похожей на сидение на корточках. Плоть существ отличалась вареным, поросячье-розовым оттенком. Пучки сухожилий вздувались на их телах то тут, то там – определенно там, где у людей никаких сухожилий быть не могло. Конечности были длинными и толстыми – руки волочились по земле (если это была земля), а ноги, увитые какой-то напоминающей коралл бахромой, заканчивались где-то вообще за пределами видимости. Половых различий у них не наблюдалось, хотя совершенно идентичными эти двое определенно не были – Люк просто не мог сообразить, в чем именно проявляется разница. Головы существ напоминали бесформенные нагромождения кучево-дождевых облаков, взятых прямо с неба и уменьшенных до подходящих размеров.

Люк с трудом обрел голос.

– Боже мой, – выдохнул он.

– Бога здесь нет, – сказал стоящий верзила на чистом английском.

– Может, ему извиниться за свое отсутствие? – добавил сидящий на корточках.

Они были древними, эти двое. Старше, чем что-либо виденное человеком. Именно эта безмерная древность и делала их такими потрескавшимися, несуразно-бесформенными; от нее они словно выцвели, лишились пигментации за неизмеримые лета. Люк вгляделся в те облачные скопления, что заменяли им головы, и подумал, что различает в их глубине черепа странной формы. Эти существа были вырезаны из канвы самого Времени – ход часов не мог им больше насолить, хотя, безусловно, оставил на них свой необоримый след.

Они не знали жалости; вот к какому выводу пришел Люк при дальнейшем созерцании этих двоих. Глядя на них, Люк впервые в жизни понял, что на земле или за ее пределами есть кто-то преступно небрежный в самых обыденных проявлениях; кто-то без склонности или желания заботиться хоть о чем-нибудь. Существа показались ему примитивно жестокими – в силу того, что у них просто не имелось когнитивных инструментов для анализа и осознания собственной бесчувственности.

– Кто вы такие? – вопросил Люк.

– Зови нас Неболицыми, – ответили странные создания в унисон.

Люк покачал головой.

– Неболицых не существует. Неболицые – это небылицы.

– Нас по-всякому называют, – сказал стоящий. – Но имена не играют роли.

– Мы существуем во множестве обличий, – сообщил сидящий на корточках.

– Все, чего я навидался… – Люк невольно вздрогнул. – Это все – вы?

Существа придвинулись друг к другу, и за облачными завесами их голов что-то громко и костисто застучало; на ум пришла заводная игрушка в виде челюсти. Так они… смеялись?

– Зачем вам это? – только и смог спросить Люк.

– Нам было весело, – произнес стоящий Неболицый задушевным голосом.

– Весело, – подтвердил сидящий на корточках.

– Мы шутили, – добавил стоящий так, будто это что-то могло объяснить.

– Шутили, – эхом повторил сидящий.

Люк погрузился в мучительно долгий анализ ситуации. Его охватило то чувство, какое, как он представлял, может испытывать полевая мышь за секунду до того, как орел спикирует на нее когтями вперед: чувство, будто его заприметили, выслеживали издалека, испытывали с непонятной ему целью, а затем, как время пришло, выдернули из привычной жизни одним суровым рывком. Мясо для пира.

– Почему я? – задал он следующий, совершенно эгоистичный вопрос.

– Ты? – переспросил сидящий.

– Ты далеко не ключ, – туманно выразился стоящий.

– Но тогда кто…

Снова где-то за облаками защелкали игрушечные зубы.

– О-хо-хо, – протянули Неболицые в унисон.

И Люк понял. Конечно, он понял.

– Мы следили за тобой, – сказал стоящий. – Сколько ты себя помнишь, мы наблюдали за вами обоими.

– Мало интересного, – признался сидящий.

– Наш охват достаточно серьезен. – Стоящий склонил голову, как собака, уловившая высокочастотный свист. – В вашем мире у нас есть связные. Ты наблюдал их работу.

Вспышка озарения. Тварь в водостоке. Существо в Сундуке Смеха. Может быть, даже и тварь в подвале Уэстлейка в Белмонте, штат Коннектикут… и что-то, что обитало в парке у дома Люка в Айова-Сити?..

Да, все они – части единой сети. Отпрыски Неболицых. Злобные, скверные детишки – но не такие древние и отталкивающие, как их гордые родители.

– Мы наблюдали за многими представителями вашего вида на протяжении веков, – изрек стоящий.

– На протяжении эонов, – выразился по-своему сидящий.

– Твой брат заинтересовал нас.

– Давно нас никто из ваших так не интересовал.

– Нам приглянулись особые протоколы его мышления.

– Упрямец, но не бесперспективный.

– Мы составляем карту этих качеств. Здесь, внизу, у нас мало полезных занятий. Были и другие умы, пробуждавшие в нас интерес.

– Были и получше, – заметил с легким цинизмом сидящий.

– Флорентиец с дефектом зрения…

– Да Винчи.

– …и бессонный голубятник…

– Тесла.

– Выдающиеся умы, – произнес стоящий.

– Превосходившие твоего брата, – не преминул уточнить сидящий.

– Возможно, и так, – согласился стоящий. – И с качествами, более подходящими для наших целей. И все же…

– И все же.

– Вы не были готовы. Как вид. Вам не хватало знаний, чтобы найти нас. Но теперь у вас есть эти знания.

– И вот вы здесь! Привет!

«Трюкачи» – вот какое слово пронеслось в голове Люка. Безжалостные манипуляторы. Все, что произошло, было делом рук этих… чудовищ.

– Почему бы просто не покинуть это место, если вы его так ненавидите?

Стоящий покачал головой.

– Увы, мы не можем.

– Нас тут заперли, – раздраженно добавил сидящий.

Неболицые задрали головы ввысь. Люку оставалось лишь гадать об их происхождении. Возможно, они были последними выжившими представителями древней цивилизации, отвергнутыми и преданными наказанию за что-то. Они ждали здесь, зализывая раны. Затем принялись налаживать связи. И вот состоялся первый контакт – на очень непростых и несправедливых условиях.

– И за какие такие грехи? – осведомился Люк, не ожидая понятного ответа.

– Доигрались, – ответили Неболицые в унисон.

«Доигрались». На памяти Люка это слово никогда не звучало настолько зловеще.

– Мы оперируем, – сказал сидящий.

– Мы тестируем, – добавил стоящий.

– Мы устанавливаем, как все работает.

– И при каких условиях перестает работать.

– Мы исследуем уязвимые точки.

– Допуски.

– Это наш главный интерес.

– Вечный интерес.

Люк представил себе этих нестареющих мастеров, изучающих тела и умы ради чистого спорта. Можно вынуть мозг и выщипать из него каждый синапс, сделав из мозгов лютню. Можно подобрать ключ к любому разумному существу – через память, страхи, комплексы. И судьбы подопытных не заботили этих двоих – смысл имели лишь их собственные воззрения. Люди, строго говоря, оказали им серьезную услугу, построив «Триест», – снабдили их экспериментальным полигоном.

И подопытными.

– Я вспомнил здесь все, – сказал Люк. – Мою мать. Мою семью. Прежнюю жизнь… В ужасающих подробностях. Помню так хорошо, что кажется, будто я в аду.

– Вот как? – заинтересовался стоящий Неболицый.

– Интересное наблюдение. Мы его учтем, – сказал сидящий. – Спасибо.

Мозг Люка колотился в стены черепной темницы; казалось, серые клеточки распухают от безумного роя мучительных сигналов, курсирующих от нейрона к нейрону. Тяжелые мысли давили на носовую перегородку, и Люк понял, что его мутит. Память – это болезнь.

– Ваш вид так занят забыванием, – сказал сидящий.

– Но не ты, – подчеркнул стоящий.

– Это наше особое предложение. – Сидящий спокойно повернул голову к Люку. – Ты разве не рад?

Можно ли было назвать их злыми? Люк задумался о том, что жизнь таких существ, вполне возможно, протекает вне категорий, приписанных человечеством тому или иному типу поведения, тем или иным действиям. Нет, Неболицые не были злыми. Они были собой. Но их натура, должно быть, доставила им неприятности при столкновении с тем, кто стоит еще выше. И поэтому их упекли в местечко, где вред от них был предельно минимизирован.

– Амброзия – это ваше изобретение? – спросил Люк.

– Вашему виду требовалось искушение. На вас нужна… – Стоящий повернул голову к сидящему, прося подсказать нужное слово.

– Приманка, – бросил тот.

– Да. Пусть так.

– А «амни»?

– Счастливое стечение обстоятельств, – сказал сидящий. – Не мы его создали. Мы не всесильны.

– Вы пришли бы к нам и без такого серьезного повода, – сказал стоящий.

– Вы – тщеславный вид, – заметил сидящий глумливо.

И он не врал, конечно. Амброзия предположительно могла излечить «амни» – и сезон охоты на чудо-лекарство объявили открытым. Впрочем, Клэйтон и ему подобные клюнули бы на этот соблазн независимо от обстоятельств. Неважно, что обещала эта штука, – избавление от рака, СПИДа или старости. Неизвестность – вот что реально манит и заводит.

– Но почему вы оставили одного меня? – спросил Люк, кажется, во второй раз. – У вас уже был мой брат. А я?..

– Увы, – сообщил стоящий, – нам нечего было предложить ему взамен за то, чтобы он сотрудничал с нами.

– Ничто не связывало твоего брата с верхним миром. – Сидящий вдруг развел своими длинными руками в очень человеческом жесте замешательства. – Ему хотелось оставаться на глубине.

– Не подкопаться, – констатировал стоящий.

– А вот ты… – Из облачного лица сидящего вдруг выпростался зазубренный черный язык и облизнул что-то. Наверное, губы. – Ты – совсем другое дело. Ты познал любовь. Ты от нее зависим, от этого слабящего нектара. У тебя есть подвязки к миру солнца. И, видишь ли, нам тоже скоро понадобится свет того мира.

– Мы хотим наверх, – согласился стоящий.

– В конце концов, мы присутствовали при обустройстве этого мира, – не без гордости сообщил сидящий. – Твой брат – вот где ключ. Подходящий инструмент. Но его запас пользы уже исчерпан.

– Ты уже его заменил для нас, – торжественно сообщил стоящий.

– Я просто хочу домой, – сказал Люк. Это была самая простая просьба, какую он когда-либо высказывал. Он просил так, как просил бы ребенок.

– И ты попадешь домой, – заверил его стоящий. – Конечно-конечно! Мы даже на этом настаиваем. Но ты должен доставить наверх наш дар. Это не составит для тебя труда.

Дар?

Монолит из рыхлой плоти позади Неболицых напрягся и вспучился. Из темноты вдруг раздался пронзительный, долгий стон. Леденящий душу, как вой незримой собаки на болоте.

– Наш дар, – пояснил стоящий.

– Ты возьмешь его, – сказал сидящий. – Нам так угодно. Ты должен принять условия.

– Какие условия?

– Ох, нет бы просто спасибо сказать, – иронично упрекнул стоящий.

– Все наши силы ушли на его приготовление, – сказал сидящий. – Это было для нас… изнурительно, скажем так. После этого нам пришлось отдыхать.

– Очень долго отдыхать.

– Да, отсыпаться в сладком сне. А когда мы проснулись, то поняли, что у нас теперь есть компания.

– Прекрасная компания.

«Долгосрочная афера».

Эбби объяснила этот термин Люку много лет назад – после того как они посмотрели фильм о паре мошенников, промышлявших по всему Среднему Западу. «Есть два типа афер, – сказала она. – Краткосрочная и долгосрочная. Первая – это афера, проворачиваемая за считаные минуты. “Три карты Монте” – это классическая краткосрочная афера. Но второй тип требует на реализацию дни, недели… иногда – годы! Он подразумевает много работы: подготовка реквизита, подкуп, костюмы, заученные реплики. Долгосрочная афера, как уже из одного названия понятно, требует времени. Мошенники должны завоевать полное доверие своих жертв; все должно быть безупречно, понимаешь? Это как спектакль, проигранный в жизни, с более чем реальными последствиями».

«Откуда тебе такое известно? – спросил ее тогда Люк. – Мне лучше следить за своим кошельком, когда ты рядом, выходит?»

«За кошельком? – Эбби фыркнула. – Это краткосрочная афера. Лучше следи за счетом в банке».

Эти существа – аферисты. Люк теперь это понял. Они все хорошо спроектировали.

Они узрели форму будущего мира и подстроили его под свои собственные интересы. Предугадали все это еще целую жизнь назад, когда Клэй и Люк зрели в утробе Бетани Ронникс. Они наблюдали за ними обоими всю их жизнь, нянчились с ними, как заботливые няньки… нет, скорее как свиноводы, праздно ожидающие, пока родившиеся по весне свинки будут должным образом откормлены на убой. Эти существа играли судьбами Клэйтона и его самого, направляя их жизни по нужной траектории…

…а потом, одним осенним вечером в парке недалеко от дома Люка, они разыграли свой самый лучший трюк.

– Вы… вы похитили моего сына!

Сидящий хихикнул.

– А ты не будь разиней! Что имеем – не храним, потерявши – плачем…

– Я твою мать имел, – непринужденно впечатал ему Люк.

Сидящий подался вперед, почти припав на колени. Гора облаков над его шеей стала темнее и гуще, как-то вытянулась, уплотнилась. Из нее показались черные острые штучки треугольной формы – зубы, наверное?

– Ты хоть представляешь, что я мог бы… – начал он, как-то странно перебирая перед собой руками, словно собака, утрамбовывающая себе место, где можно лечь.

Стоящий предостерегающе засвистел, и от этого звука сидящий съежился.

– Очень невежливо так говорить – «похитили», – заметил стоящий. – Мы его взяли… на время. Берегли для тебя. Мы сделали это, зная, что ты любой ценой захочешь его вернуть. Знали, что за ним ты готов сойти на самое дно.

Люк закрыл глаза. Старина Зак-Здоровяк! Они забрали его. Развалили его семью. Сокрушили жизнь Люка, зная: он должен быть совершенно сломлен для того, чтобы согласиться на спуск в этот водный ад, в погоне за своим невыносимым братом. Люк, по их прикидкам, должен был лишиться всего, ради чего стоило бы жить… Что ж, они позаботились об этом. Зак провел последние семь лет с этими тварями. Семь человеческих лет – видимо, ничтожно малый срок в таком месте, как это. С Неболицыми он провел больше времени, чем с собственными мамой и папой. Как это сказалось на нем?

Как это сказалось бы, в принципе, на ком угодно?

Люк открыл глаза.

– Чего вы хотите?

– Освободиться, – просто ответили они.

– Вы этого не заслуживаете, – прохрипел Люк, и на его лице расплылась болезненная ухмылка. – Вам лучше торчать здесь вечно. Одним.

Неболицые спокойно восприняли этот его выпад. Душа Люка содрогнулась. Монолит из ноздреватой плоти разбухал за их спинами – что-то, похоже, вытягивало его верхнюю часть, выпадавшую за пределы видимости. Эта гора вот-вот должна была что-то родить.

– Наш дар на подходе, – почти с застенчивостью, всячески притворяясь безобидными, сообщили Неболицые.

– Я его не приму.

– Но почему? – удивился стоящий.

– Лучше я умру здесь. – Люк решительно топнул ногой.

Стучащий смех.

– О, дорогой человек, – произнес сидящий, – неужели ты останешься чужим себе до самого конца?

– Твоя любовь сильнее тебя, – сказал стоящий. При определенных допусках его вид в этот момент можно было принять за опечаленный. – И это присуще твоему виду – любить безрассудно, не ведая границ и контроля. Это, конечно, может вознести тебя в особенные сферы. Те сферы, что мы никогда не видели – и не увидим.

– Но у любви есть и другие применения, – заметил сидящий.

Яйцевидный предмет – тот, оставленный чудовищными руками незримого титана для Люка еще до прихода Неболицых, – начал пульсировать активнее, и его внешняя оболочка захрустела, как счищаемая береста. Он вздувался и коробился – то, что находилось в нем, явно искало себе путь наружу.

Кокон. Конечно же, это был кокон. Точно такой же, как тот, на который Люк когда-то показывал Заку на заднем дворе: кокон шелкопряда. Этот был смоляно-черным, по цвету – как обсидиановая оболочка, пленившая Неболицых в шкафу его сына…

Кокон расширялся, колотясь, как больное сердце. Скорлупа трескалась, отслаивалась – а то, что под ней, растягивалось, выказывая кошмарную эластичность.

Что-то вырвалось наружу. Темное, похожее на лезвие. Из прорези хлынул застойный бульон. К одному отростку присоединился другой. Пара огромных паучьих рук рвала и пилила кокон изнутри. Вот уже показалась головка луковичной формы, вся черная. На ней открылся рот – и потрясенный крик новорожденного исторгся в мир. Следом ребенок открыл глаза. Они пронзили Люка взглядом, одновременно злобным и любящим.

– Па… па… – сказало дитя и выскользнуло из своей оболочки.

Его форма была непостижима. Сумасбродная анатомия существа делала глазам больно. Существо поползло в сторону Люка. Две скрюченные, но мощные руки волокли к нему всю неряшливую мешанину тела, все еще скользкого от амниотической жидкости.

Но это Зак. Спустя столько времени сын Люка вернулся к нему.

Люк упал на колени, не стесняясь присутствия бесстрастно наблюдающих Неболицых.

– Наш дар, – напомнили они. – Ты примешь его?

Зак приблизился. Его череп был опухшим и безволосым; вены вздулись на скальпе, слабо пульсируя. Люк распознал в его лице черты других знакомых ему людей: поджатые губы брата, уши как у матери. Рот сына расплылся в улыбке. У него были крохотные, но уже острые зубки – его старые молочные зубы, обточенные до формы клыков неизвестной силой.

Люк протянул руки. Он хотел снова прикоснуться к сыну. Стать защитником Захарии, его Человеком-Щитом, – он однажды уже подвел своего сына, подвел Зака и Эбби, но больше никогда такого не случится. Ни за что. Уж лучше он умрет.

Зак, сыночек. Вернись ко мне. Дай мне снова обнять тебя. На этот раз я защищу тебя, обещаю. Я никогда тебя не отпущу. Я никогда, НИКОГДА тебя больше не потеряю.

Изо рта Захарии выползли усики не толще волоса младенца. Они потянулись к лицу Люка – исследуя, знакомясь. Усики безболезненно вонзались в его плоть, сплетаясь с подергивающимися под кожей сухожилиями, ввинчиваясь в кости черепа, пробуривая себе дорогу в отцовское существо.

«Прекрасно, – подумал Люк. – Вот мы и снова вместе. Вместе навсегда».

Люк чувствовал Захарию внутри себя: его присутствие растекалось внутри него, точно нефтяное пятно, укутывая все тьмой. Последнее воспоминание Люка Нельсона было таким…

…Захарии – пять лет. Эбби записала его в секцию детского футбола. Зак был вратарем. Он пропустил решающий гол. Потом они пошли домой. Зак шел прямо в бутсах и щитках, его белые носки были испачканы травой.

– Люди думают, что суть спорта – это победа или проигрыш, – говорил Люк, видя, что сынишка расстроен. – Всем, конечно, победу подавай. Но это же ерунда! Суть спорта – в том, чтобы научиться всегда пробовать. Не сдаваться, не вести счет попыткам! Все когда-то проигрывают. Главное – проиграв, продолжить. Продолжать идти вперед, даже если впереди тебя ждут новые проигрыши. Ты можешь даже никогда не победить, приятель. Но важно вот что: работать так усердно, как только можешь, каждый Божий день, чтобы найти свое место на вершине горы. А затем нужно будет научиться любить свои достижения, это свое место – и получать от него удовольствие. От него – и от тех вещей в жизни, что гораздо важнее и места, где ты окажешься, и всего на свете.

Захария поднял лицо к отцу. Его подбородок озарял бледный солнечный свет. Паренек стоически кивнул – очень по-взрослому – и ничего не ответил. Возможно, он понял, что, даже если его отец не смог успокоить его, он хотя бы попытался. Быть отцом – несовершенная наука, и ее подопытные, сыновья и дочери, могли мириться с определенными несовершенствами отцов своих… а каждый отец должен был в конечном счете принять те же самые несовершенства внутри себя…

Люк почувствовал, как его лицо открывается, как усики обчищают с него плоть. Но ни страха, ни боли не было. Кожа сошла сплошным лоскутом – дверь распахнулась.

Внутри был самый теплый и уютный свет, какой Люк когда-либо видел.

Сын вошел внутрь. Люк пригласил его войти, делясь каждой каплей любви, что хранилась в сердце. Руки Захарии протолкнулись сквозь лицо Люка, войдя в череп, – сначала одна, потом другая. Теперь там было так много места. В доме его тела было много комнат, и все – великолепные.

Да-да, мой мальчик, мой сынок, заходи же…

Следующей вошла голова Захарии. Люк уставился в жестоко прищуренные глаза сына. В груди у него возникло чувство постороннего трепета – будто угольно-черная бабочка там, под сердцем, махала крылышками, – но уже в следующую секунду все улеглось…

Все прошло.

Люк был рад отпустить ситуацию.

Было так чертовски приятно просто отпустить ситуацию.

«Простите, – подумал он, хотя не мог выразить, перед кем или за что извиняется. – Мне так жаль, так жаль, так жаль, так…»

Наконец Люк Нельсон молча скользнул внутрь себя, чтобы присоединиться к сыну. Беззвучно – без крика, без шума.

И где-то за ним навсегда захлопнулась дверь.