Дыра разверзлась по центру стены.

Но конечно, это была не совсем дыра. Что бы ни видел Уэстлейк, какие бы ассоциации ни лезли ему в голову, он явно заблуждался. Определенно стоило перестать звать ее «дырой», ибо термин слишком упрощал и опошлял явление.

Поверхность ее была темнее моря за стеной; она мерцала, как озерная гладь, взволнованная легчайшим бризом. На первый взгляд она могла показаться твердой, – она сдерживала воду, так ведь? – но Люк знал: если прикоснуться к ней, пальцы провалятся внутрь. Мозг не мог сообразить, что за этим последует; не мог даже обрисовать перспективу.

Не-дыру окружали пять не-дыр поменьше – спутники-луны при главной планете. Одни были диаметром с пятак, другие – намного больше. Все они следовали изгибу стены – видно было, как под ними проходит отопительная труба. Главная каверна тускло поблескивала по краям. Она росла – и все ее меньшие собратья, казалось, тоже увеличивались, вгрызаясь в стену.

Пассивное созерцание породило новые ощущения: рыболовные крючки, целый ворох, вонзились в мозг Люка – и лески, привязанные к ним, настойчиво натянулись. Он склонился к дыре, забыв о боли в носу и не чуя опасности – даже отдаленно. Голос, вещающий где-то в его подсознании, предупреждал, что не стоит доверять этому ложному спокойствию… но в остальном Люк был вполне готов довериться дыре. Охотно довериться. По факту, сейчас он доверял ей больше, чем инженерам, проектировавшим «Триест». Вкус крови выступил на языке, но это тоже было далекое чувство. Дыра…

Перестань называть ее дырой!

Но это же реально дыра. Ну конечно. Ну и дыра! Что есть «дыра», в конце концов, как не… дверной проем? Трещина на материальной поверхности. Проем в материи. Его можно заполнить чем угодно, верно? Накрыть крышкой. Припрятать все драгоценное от посторонних глаз. Клады не зря зарывают в землю: в земле можно копать ямы, а ямы – тоже дыры. Ямы-дыры хороши для секретов-кладов.

Дыры хранили секреты. Дыры, трубы, Сундуки Смеха – да, и Сундуки тоже! Мертвец да будет похоронен в яме; мертвецы – лучшие хранители секретов. Если яма достаточно велика, можно спрятать вообще что угодно.

Но теперь что-то прорывалось через жерло ямы-дыры.

Покой на поверхности нарушился, когда извивающийся язык выпростался наружу.

«Это амброзия, – понял Люк, и в груди похолодело. – Вот как она попадает сюда, на станцию. Вот как Клэйтон ее добывает».

Амброзия выскользнула через отверстие и упала – шлеп! – в небольшую емкость для сбора, прикрепленную к стене и замаскированную под органайзер для канцелярской ерунды.

Первый раз с тех пор, как Люк очутился на «Триесте», он наблюдал нечто не вписывающееся в рамки разумного. Нечто не от мира сего. Все прочее при желании умещалось в клише «больные нервы», «стресс», «психотический эпизод» – в конце концов, гибель доктора Тоя могла быть классифицирована как несчастный случай. Но вот это – дыра и вытекающая из нее амброзия – стояло вне всякой земной логики.

– Не смотри на нее прямо! – крикнул Клэйтон.

Люк теперь стоял на коленях – и полз к дыре. Немного тревожная перемена, учитывая, что его руки и ноги двигались сами по себе. Как-то это все-таки странно. Что-то тянуло его вперед, подтаскивало все ближе к ды… к дверному проему. Он был поражен необоримым желанием прикоснуться к нему, дотянуться до него, достать. То, что ожидало его в проеме, представлялось теплым и добрым, готовым к объятиям. Сперва он почувствует его тепло на запястьях, потом на локтях – а потом на лице и груди…

И сразу все станет как дома, правда? Как дома в Айове – знакомое с детства летнее солнце, высокое васильково-синее небо, ласковая погода, никогда не переходящая в тяжелый зной. «Припекает, но не жжется», как выразилось бы старичье из парикмахерской «Глаз-алмаз». Да, это было бы просто восхитительно…

Клэйтон яростно дернул его за руку, сомкнув железную хватку на запястье. Люк хотел было вырваться и продолжить путь к двери. Он откроет ее и увидит, что же там, с обратной стороны. Там что-то чудесное, иначе и быть не может.

– Посмотри на меня! – гаркнул Клэйтон. – Ради всего святого, Лукас, – посмотри!

Люку потребовалось сильнейшее усилие воли, чтобы сфокусировать – и, самое главное, удержать – взгляд на лице брата. Когда он это сделал, притяжение дыры слегка ослабло.

– Нужно вернуть плакат на место, – сказал Клэйтон твердо. – Не смотри туда. Я знаю, как это тяжело. Оно ведь хочет, чтобы ты смотрел.

Непреодолимое давление в черепе Люка тянуло его голову к отверстию.

– Говори со мной, Лукас! Или пой какую-нибудь простую песню – это помогает.

Люк озаботился выбором. Он понимал, к чему клонит брат: нужно что-то достаточно примитивное, самогипнотизирующее. Может, что-нибудь из тех детских песенок, которые он когда-то пел Заку? Их были десятки, и слова вертелись на самом кончике языка, но что-то еще внутри его головы, чье-то настойчивое присутствие, имело на него конкретные планы. Почему бы не взглянуть, Лукас? Настойчивый голос. Голос дыры. Что тут плохого? Дверца, дверца, отворись! Один быстрый взгляд. Ты же сам знаешь, чего сейчас желаешь. Да и потрогать можно! Держу пари, на ощупь – полный отпад.

Обуявшее его возбуждение чем-то напоминало сексуальное – и стоило подумать об этом, как неуместный стояк натянул ткань в промежности. Неприятное жжение разгорелось высоко в носовых пазухах, будто он только что нырнул в перехлорированный бассейн. Возбуждение при этом оставалось таким невинно-шаловливым, почти детским… потребность заглянуть в темный шкаф хотя бы для того, чтобы убедиться: внутри – ничего.

А что, если внутри что-то есть? И оно может укусить?

– Вот мы в автобусе сидим, – запел Клэйтон. – И сидим, и сидим…

– И из окошечка глядим, – присоединился Люк. – Все глядим, все глядим.

– А щетки по стеклу шуршат, вжик-вжик-вжик, вжик-вжик-вжик… – Подняв плакат, Клэйтон приблизился к дыре – в позе человека, идущего против порывов ураганного ветра. – Все капельки смести хотят…

Он повесил плакат вверх ногами, закрепив бумагу кнопками. Лицо Эйнштейна обрело злобное, неприятное выражение. Язык торчал под непотребным углом.

Как только дыру загородили, разум Люка прояснился. Братья отступили в дальний конец комнаты. Они сидели молча, тяжело дыша.

– Я знаю: это, должно быть, трудно осознать, – наконец сказал Клэйтон.

– Уэстлейк не врал, – прошептал Люк. – Его записи правдивы. Ты знал, что он не сумасшедший. Знал с самого начала.

Лицо Клэйтона, странно осунувшееся и изголодавшееся по солнцу, придавало брату вид больного туберкулезом на последней стадии.

– Да, Люк, он не был психом. Он был просто слаб.