День науки!

Это место отталкивает. Нет здесь ничего, что питало бы душу. Ничего, кроме рукотворных углов и инертных материалов. Ничего не отмечено тем естественным мастерством и изяществом, какие можно встретить в природе. Перст Господень не простирается так далеко.

Сегодня я плакал, пока чистил зубы. Интересно, зачем я вообще продолжаю их чистить. Я купил зубную щетку несколько месяцев назад, когда ходил по магазинам с Ханной. Она носилась между стеллажей, кидая в тележку все подряд: кулек конфет, подгузники для взрослых. Ее забавляло, как я доставал это из тележки, вздыхал с удрученным видом и водворял товары назад на полку.

Зубная щетка ужасно старая, ее щетинки растрепались и заломились. Но я приобрел ее в хорошо освещенном супермаркете всего в восьми милях отсюда (это если не брать в расчет добавочные тысячи миль до поверхности воды). Я купил ее ясным погожим днем, играя в глупые игры с дочкой. А сейчас я здесь, в чреве искусственной подводной станции. И моя Ханна – часть другого мира, утратившего со мной связь. Потому-то я и уставился на щетку с червячком мятной пасты, понуро улегшимся поверх щетинок, и заплакал. Слезы лились рекой, не встречая сопротивления, будто плотину прорвало. Кажется, иногда я плачу, даже не осознавая этого.

Дыра растет. Несколько дней назад она съела мой микрофон.

Голодная, ужасно голодная дыра.

Я слышу голоса. Они не принадлежат никому из людей на станции.

Меня ужалила пчела. В руку. Я ученый, работающий с пчелами. Меня жалили тысячу раз. Конечно же, я не придал этому значения. Но что-то мне не нравится эта сильная боль. Сильнее, чем обычно, причем намного; кстати, у пчелы имелась красная отметина на брюшке. Я наблюдал, как она улетает от меня прочь – неуверенно, как и все пчелы, оставившие жало в ком-нибудь и теперь испытывающие проблемы с внутренностями, вытекающими из брюха.

Объятый яростью, я стал бегать за ней – и в конце концов сбил ударом руки на пол и растоптал. Ее тело взорвалось под моим ботинком с приятным хлопком.

Вот. Так тебе, уродка. ВЫКУСИ!

Я так и не смог найти жало. Видимо, глубоко засело. Это очень, очень плохо. Воспаленный красный бугорок на руке ужасно чешется. Я наложил повязку с мазью и закрепил пластырем из аптечки. Клэйтону докладывать не стал. Мы редко с ним разговариваем. А когда все-таки разговариваем, чувствуется открыто враждебный настрой с его стороны. Мне кажется, что он шпионит за мной, и я открыто ему об этом заявил. Он назвал мои обвинения абсурдными – ну еще бы он в чем-нибудь признался! «Может, это Хьюго, – сказал он, – или, может, ты теряешь контроль над собой, Уэстлейк». Я чуть не врезал ему. За мной действительно шпионят, причем все время. Ловлю на себе эти ползучие взгляды неизвестно кого. Постоянно.

Мы с Клэйтоном курсируем мимо друг друга, как субмарины враждующих стран под покровом ночи. Хе-хе…

До нашего конфликта я столкнулся с Клэйтоном в главной лаборатории. Он стоял у окна, смотрел, как сверху падает морской снег. Не скрою, и меня зрелище заворожило. Просто представить, как он, такой безжизненный и белесый – нескончаемая мертвая взвесь, – все сыплет и сыплет сверху. Оседает, оседает, и частички ярко вспыхивают в лучах прожекторов, прежде чем кануть во мрак. Да, кстати, теперь амброзии вокруг нас очень много, прямо вот высокая концентрация – мы ее немало запасли.

Внешний вид Клэйтона изменился. Он изможден и бледен. Конечно, играет роль недостаток солнечного света, да вдобавок Клэй всегда выглядел немножко хворающим. Но я невольно представляю крупного паразита под его комбинезоном – гигантского клеща, прицепившегося к спине. Клэйтон не знает, что этот клещ тянет из него жизненные соки. Паразит растет, крепнет, а носитель сгибается, как горбун, под его налившимся кровью весом.

– Я не мог связаться с поверхностью в течение… дня, – сказал он, несколько запинаясь. Мы больше не ощущаем времени. Минуты, часы и дни слились воедино. Это, впрочем, вселяет определенную веселость в умы таких мужчин, как мы, – чувствующих, что вся взрослая жизнь прошла под эгидой тикающих часиков.

– Что случилось?

– Подводные волнения, – произнес он. – Они мешают прохождению сигнала.

Я воспринял это спокойно. Часть меня даже воодушевилась. Я беспокоился, что к нам вышлют команду для отлова Хьюго. Но думаю, отловом дело отнюдь не ограничится. Наверняка военные проинспектируют все лаборатории и поставят тут еще какое-нибудь средство контроля за нами. Дополнительную прослушку. Жучки. Бог знает что еще у них там припасено. Оно мне надо? Оно мне не надо.

Влияние амброзии на колонию восхищает. Оба улья процветают. Гул теперь можно услышать за пределами лаборатории; пчелы украшают скамейку, стены и крышу свежими сотами.

Вопрос лишь в том, вылечила ли амброзия болезнь – хотя бы ту ее форму, что проявляется у медоносных пчел? Вылечила ли она ее – или взаправду сильно изменила их базовую клеточную структуру? Являются ли они вообще пчелами – в нашем привычном понимании?

Та мразь, что меня ужалила… зуд усиливается. Болезненное, сводящее с ума ощущение. Я не рискую прикасаться к ране – боюсь занести грязь. Кожа распухла так сильно, что пластырь оторвался. На моей руке пульсирует ужасный раздутый муравейник. В его центре дыра – глубокая, с отвратительно желтыми стенками.

Я не буду чесаться. НЕ БУДУ!

Ладно. Я почесался.

Ха.

Июль?

Хотите, расскажу вам историю, услышанную от матери? Она была воинствующим – т. е. критически настроенным – религиоведом. Давай, ма, давай – разнеси эту библейскую картину мира в щепки! Мы ученые, нам можно…

Если честно, этой истории я не нашел ни в одном из Евангелий. Не удивлюсь особо, если выяснится, что мать сама ее выдумала. Или услышала от своего отчима – тот еще сумасброд был, опять же.

В общем, жил да был великий экзорцист. Он обладал даром видеть демонов в подлунном мире. Демоны были повсюду. Сидя на плече какого-нибудь бедолаги или обвиваясь вокруг талии грешника, они только и делали, что подстрекали своих носителей к пороку. Это были сущие вредители, паразитические адские отродья. Они сеяли хаос в слабых умах мужчин, заставляя их изменять женам, бить детей, воровать у работодателей. Но это все пустяки. Были демоны и пострашнее. Причем все они не отличались большими размерами – самые опасные были не больше плодовой мушки. Эти демоны влетали в ухо жертвы, и начиналась свистопляска. Были еще прозрачные демоны, похожие на споры грибов. Они обсеменяли головы людей, и те ходили с такими незримыми коконами, обернутыми вокруг голов, – типа осиного гнезда на плечах. Никто такую страшную напасть не распознавал, кроме экзорциста с его особым зрением. Вот он и изгонял демонов. Одних и тех же, особо упорных – по нескольку раз. И было какое-то место, где эти демоны собирались, какое-то их логовище. Темное и скрытое. Когда экзорцист изгонял демона из одержимого, демон отправлялся как раз туда. Иногда он оставался там надолго – не так-то просто им было вырваться оттуда на волю. Демоны бесцельно витали, грызли стены узилища и дико рычали, ожидая возможности снова подняться в человеческий мир.

Эти демоны убили экзорциста. В итоге они победили. Тот не выпал из окна, как старый отец Каррас[15]. Каждая битва с ними оставляла шрамы на память тому экзорцисту – и не физические, а психические. Эти могущественные демоны кромсали его мозг, полосовали душу своими бритвенно-острыми когтями, ну и в какой-то момент его рассудок пострадал настолько, что он больше не мог дать им отпор. Его тело было найдено на ступенях храма Божия, куда он спешил в поисках спасения. Его лик был разорван дикими псами.

И вот что я думаю сейчас об этой истории. Логово зла, темное и скрытое. Ну-ка, давайте представим, что вы – Бог и хотите где-то припрятать самые плохие и опасные штукенции, какие только можно вообразить. Ну, вы улавливаете же мою мысль, да? Где, как не здесь?!

Согласитесь! Где, КАК НЕ ЗДЕСЬ?

Воскресенье День Веселья

Дыра стала больше, теперь могу просунуть в нее кулак, если захочу.

Признаюсь, мне реально хочется. Прямо подмывает, по факту.

Вокруг нее скопились пчелы. Они жужжат и что-то выискивают. Я пытаюсь их отогнать. Дыра темная. Гораздо темнее, чем обрамляющий ее металл. Она сияет, как поверхность воды. Она темная, как вода. Но это не вода.

Нам всем крышка, так ведь? Может быть, нам УЖЕ крышка?

Пон

Теперь и во мне есть дыра.

???

Мне приснился удав, пожирающий голого младенца. Младенец не издавал ни звука, пока его пожирали, хотя его глаза были круглыми и широко раскрытыми от ужаса.

Я не выходил из лаборатории уже…

Время здесь измеряется гребешками. (Что?) Я уже говорил это? Дни, недели, месяцы, минуты, секунды. Все жидкое и постоянно меняющееся.

В лаборатории безопасно. Меня никто не видит. Что со мной стало!

Пчелиные укусы умножились, хотя меня больше не жалили. Вместо одного воспаленного муравейника теперь десятки украшают мою плоть. Гигантские пульсирующие прыщи. Я давил на них, надеясь на выход гноя и на маленькое облегчение. Но кожа под ними твердая, кальцинированная, и даже просто прикасаться к этим штукам очень больно.

Мои руки, ноги, грудь, живот, ягодицы – все покрыто этими воспаленными холмиками. Свежие вздутия появились в подмышках, а совсем недавно – еще и на больших пальцах ног. Пока что они не проявились на пятках и руках. Но если это случится – боюсь, я буду лишен возможности двигаться. Малейший контакт сулит вспышку слепящей боли. Хорошо, что ладони чистые. Я все еще могу писать.

Я уже давно никого не видел. Время от времени сквозь гул пчел прорывается отрывистый стук, но я не знаю, Клэйтон это или Хьюго – или что-то еще, или кто-то еще. Один стук – это «да». Два – это «нет». Мне все равно не нужны ни Клэйтон, ни Хьюго. К черту их. У меня есть свой кабинет.

Я выходил из лаборатории только один раз – когда очистил смотровое окно от целой уймы пчел и увидел, что главная лаборатория пуста. Я выскочил наружу. Ни одна пчела не вылетела вслед за мной. Выйдя наружу, я понял, что мне ничего здесь не нужно. Я не был голоден – я уже давно не хочу есть. Мне не нужно было никакого оборудования.

Мой взгляд упал на окно. Тьма льнула к стеклу, настойчиво вихрясь. В ней плавали кусочки амброзии, густая плотная взвесь. Возникло желание найти что-то тяжелое (на ум пришел лом) и разбить окно, чтобы внутрь хлынула вода.

Я вернулся к себе. К своей колонии. Она чудовищна. Она успела утроиться, учетвериться в размерах. Пчелы засидели стены и потолок, их так много, что их тела образуют плотный, гудящий, жужжащий, пушистый черно-желтый ковер.

Они ничего не делают, только собирают и строят. Я предоставил им сырье: три мешка рафинада, вспоротых скальпелем.

Пчелы покинули свои ульи – они возводят новые постройки.

Улей – это чудо математики. Дом из шестиугольных ячеек, стороны каждой сходятся ровно под углом 120°. Шестиугольник – идеальная форма для сохранения наибольшего объема меда при наименьшем использовании пчелиного воска. О том, как строить соты, пчелы знают с рождения. Они инстинктивно знают, что нужно их делать шестиугольными, а не какими-то еще.

Но эти пчелы строят что-то совершенно другое.

Два висячих собора. Они спускаются с потолка на противоположных концах лаборатории. Их вид сбивает с толку; человеческий глаз не может слишком долго смотреть на них, почти как на солнце. Это странные, пугающие сооружения. Одно почти напоминает сталактит с причудливыми шпорами, отходящими под дикими углами от основной оси. Другое – это такой овеществленный водоворот с острыми выступающими придатками, поддержанный биомеханическими сочленениями.

Пчелы строят свои ульи день и ночь. Мед производится, но не собирается. Мед – темный и густой, как моторное масло, – непрерывно капает из каждого улья, образуя липкие лужицы на полу.

Матки дремлют где-то внутри. Иногда я их слышу: сердитый командный гул, выделяющийся из всеобщего гомона пчелиного плебса.

НОЧЬ

Муравейники, покрывающие меня, стали хуже: расширились, увеличились, соединились вместе на покрове моей плоти. Они имеют однородный вид, смутно шестиугольный. Как соты.

«Мы всего лишь кожа». Моя вторая жена сказала это, когда была в отвратительном настроении из-за того, что я высказался о ее прекрасной фигуре в неудачный момент. «Я, ты и все остальные – мы все просто кожа и жир, обернутые вокруг костей».

«Да, – сказал я, – но мне просто нравится, как ты завернута».

А с меня обертку скоро можно будет тупо стащить. Ха.

Боль изысканна. Я наполовину в бреду от боли. Хочется показать Клэйтону, что со мной стало, попросить помощи. Но мне слишком хорошо в лаборатории – с моими пчелами… с моей чудесной дырой.

Ульи теперь тянутся от потолка до пола. Соты-сателлиты выросли по краям лабораторного стола, как поганки, оплетающие вяз.

Пчелы тоже меняются. Они стали крупнее – вот самое очевидное отличие. Кое-кто уже размером с мадагаскарских шипящих тараканов. Они агрессивны друг к другу. Но пчелы по своей природе – коллективисты, так что это странно. Вместо того чтобы строить улей для выращивания молодняка и производства меда, они возводят его… да просто так – похоже, чтобы он стал больше. Улей – их самоочевидная цель.

Меня они больше не жалили; мирно ползают по рукам и ногам. Это щекотно. Иногда, проснувшись, я чувствую пчелиные лапки у себя на лице, на веках.

Воздух пахнет карамелизированным сахаром. Приятный запах.

НОЧЬ

Побоище.

Пчелы одного улья напали на пчел из другого. Не знаю, что их спровоцировало. Воздух наполнился безумным жужжанием, похожим на звук ржавой цепной пилы. Они дрались в воздухе и на поверхностях. Настоящая война.

Один улей, тот, что похож на водоворот, в последнее время увядает. Соты в нем приобрели серый оттенок. Его мед стал комковатым, вязко-серым. Его трутни, хотя и крупные, бесполезны в борьбе с трутнями из другого улья.

Я пытался остановить их – но как, скажите на милость, пресечь битву пчел? Я отчаянно махал руками (моими опухшими, зудящими, окровавленными руками), крича: «Стойте! Фу!» Да, я кричал на пчел. Умора.

Они не нападали на меня, но не прекращали преследовать друг друга. Нежно танцевали на моих руках, вонзая жала в тела своих врагов.

Все закончилось быстро. Пол усеяли тела павших. Пчелы-победительницы облепили улей-водоворот, вспарывая гниющие соты. Они нашли гнездящуюся матку и напали на нее. Я так и не смог как следует ее разглядеть – все ее тело было покрыто трутнями, слой за слоем, – но она была явно огромной. Она свалилась со своего трона и ударилась о лабораторный стол с мясистым шлепком. Трутни рвали ее живьем – у них гипертрофировались жвала. Когда они убрались, вяло жужжа, возвращаясь к своим трудам, на столе ничего не осталось, не считая пятна очень густого красного маточного молочка. Цвета крови.

Их труд еще не завершен. Они привили свой улей-собор к останкам павшего улья-водоворота. Получившаяся конструкция непомерна – мне приходится ползать на животе, чтобы добраться в другой конец лаборатории, головой задевая капающие соты, слушая жужжащий грандиозный хор.

Новый улей вызывает глубокое беспокойство. Это уже даже не математика. На него больно смотреть.

Я сижу сейчас возле своей прекрасной дыры. Она большая, как никогда. Я, наверное, смогу протиснуть через нее волейбольный мяч, в…

Куда????????????

Пчелы заворожены дырой. Они кружат поблизости, ползая по ее краям, будто в трансе. Она издает такие прекрасные звуки, эта дыра. Эти звучные стуки. И странные бормочущие звуки, музыкально-сладкие, как голоса из другой комнаты. Если я прислушаюсь получше – возможно, смогу разобрать, что они говорят.

Я что, сошел с ума?

Задает ли себе такие вопросы здравомыслящий человек?

Ха! Ха! Ха! Хе

* * *

Они вышли из меня. Они родились внутри меня, были выпестованы во мне, а затем вышли из меня.

Я инкубатор.

Я их матка.

Первая пчела родилась из левого локтя. Моя кожа уже давно шевелилась и вспучивалась. Холмы плоти – полностью соединенные к тому времени в идеальные шестиугольники, покрывающие мое тело, – кишели лихорадочной жизнью.

Пчелы, казалось, приостановили работу, наблюдая за мной. Их очень много, и они огромные, есть экземпляры размером с мышей. Если я хожу по помещению, их тела хрустят под ногами. Они не протестуют, не жалят меня. Просто собирают тех, кого я раздавил, разрывают тела на части своими челюстями и несут назад в материнский улей, подтекающий струей смолистого, дурно пахнущего нектара.

Попробовал немного, как ребенок, принимающий вызов на школьном дворе. Отвратительно. Больное подношение от больного хозяина. Оно сгубило кожицу на моем языке, сделало ее абсолютно нечувствительной.

Что-то очень медленно выползло из моего локтя. Лапки, крошечные и черные, покрытые нежным мехом, разрезали верхушку холма плоти. Существо лезло лениво, неспешно. Все его тело покрывал темный гной: опухоль вытягивала себя из плоти сама. Этот экземпляр был не таким большим, как его братья и сестры, и выглядел совсем иначе. Голова как у пчелы, хотя глаза яркие, огненно-красные. Его брюшко телесного оттенка было похоже на отрубленный кончик пальца. Вижу алые поры. Или это вены? Жало плотное, как кость, – острый жесткий шип с едкой секрецией.

Потом они пошли кучно. Из моих рук, ног, шеи и щек. Из пальцев ног, бедер и ягодиц; несколько очень маленьких экземпляров выбрались из тонкой, пронизанной венами плоти мошонки. Я выдохнул, завороженный, когда один из них вырвался из моего лба – я Зевс, рождающий Афину! – и перебрался через него, чтобы устроиться на выпуклости моего глазного яблока.

Когда все закончилось, плоть обвисла, как бурдюк на шее старой индюшки. Я опустошен и разорван в уйме мест, но это нормально – ведь я дал жизнь новым чудесным видам. Они колонизировали мое тело, сделав меня одновременно отцом и матерью. Многим ли выпадает такая честь!

Я – король. И я же – королева. Их королева. Да здравствую я.

* * *

Другие пчелы теперь избегают меня. Их жужжание испуганно, дисгармонично дрожит. Хорошо. Это хорошо.

Недавно я подошел к материнскому улью, на поверхности которого кишели трутни, и опустил руки внутрь сквозь их мягкие жужжащие тела, погружаясь в соты. Вопреки ожиданиям, те не были твердыми – легко проминались под рукой, как мякоть давно разложившегося трупа. Пчелы не пытались защитить свой улей. Новые пчелы – МОИ ДЕТИ – набросились на них, пронзили жалами, отгрызли им головы. Старые пчелы не стали защищаться, сдавшись, как уставшие солдаты в конце продолжительной войны.

Соты стали сухими и ломкими, когда я рванул к центру, по локоть измазавшись в мерзком нектаре. То тут, то там в сотах я натыкался на какое-нибудь ненормальное и ужасное зрелище: рука погрузилась в скопление извивающихся желтых личинок размером с бейсбольный мяч, и оно развалилось творожистым водопадом; затем попалась груда гноящихся частей пчел, и их мякотные внутренности падали мне на запрокинутое лицо, прилипали к коже, к гнусному меду, залившему руки и грудь.

Я понял, что приближаюсь к матке, по звуку, эхом отдававшемуся в старом улье, – тревожному, пронзительно-тонкому «з-з-з-з». Соты вокруг меня прогибало – вся конструкция превращалась в ворох липких лохмотьев.

Я столкнулся с небольшой армией обороняющихся трутней – защитников матки. Невероятно большие (некоторые оказались размером с крысу), они были раздуты и слепы и, казалось, смирились со своей судьбой так же, как остальные. Я смел их на пол и растоптал. Тех, кого я не убил, прикончило мое потомство, с большим удовольствием отрывая им конечности и вычерпывая мучнистые незрячие глаза из колодцев глазниц. Я прорвался сквозь последний свод медовых гребней – они разлетелись на части, как вонючий сыр, – и увидел матку.

Огромная. Размером с большого щенка. Она лежала в луже черного, вязкого желе, полного ее потомства – студенистых серых личинок, ковырявшихся в липко-сладкой смоле. Что ж, ее время пришло. Мои порождения метались, разя ее, пока она пыталась расправить измазанные в гуще крылья, выпростать их вдоль толстого брюшка, издавая встревоженное, какое-то блеющее жужжание.

Снедаемый отвращением, я обхватил ее руками. Тело матки было ребристым и каким-то жестко-податливым. Кончики моих пальцев утонули в ее боках. У насекомых сердце – это длинная мускулистая трубка с уймой боковых клапанов. Так вот, держа матку в руках, я ощущал, как это чуждое сердце бьется между моих ладоней.

Я сжал ее. Матка снова «заблеяла», более пронзительно. Личинки выскочили из ее задницы. Я сжимал, пока ее выпуклые глаза не наполнились кровью – да, она была полна крови, – и наконец ее тело разорвалось с трепещущим пуф-ф-ф. Отдельные куски твари еще бились несколько мгновений, но потом, как и положено, затихли.

Стало очень темно и тихо.

…Когда я пришел в себя, язык свербел, словно я съел что-то живое и мохнатое.

…когда-где-почему-что-как-ЙО-ХО-ХО

В лаборатории тихо: осталось только мое потомство. Оно ползает и резвится вокруг дыры (та все больше расширяется), помахивая нежными крылышками.

Мне больше не снятся кошмары, доктор. Подумал, вам будет интересно это узнать. Я вылечился! ХА!

Мне больше не нужны кошмары. Мне хватает яви.

* * *

Болезнь неважна. «Амни» – это не главное, а просто проводящая среда. Вся ее цель – переправить ценный груз (весь мир) к месту истинного заражения. «Амни» как хвост: мы гнались-гнались за ним – и провалились в кроличью нору. Здесь нет никакой панацеи. Здесь только безумие, зло и погибель. Погибель – это лучшее, на что мы можем рассчитывать. Нас обманули. С нами играли. Любовь и надежда, желание сделать добро человечеству; наша потребность узнать, победить – все это привело нас сюда вопреки всем нашим инстинктам.

Я известен. Я хочу сказать, что все, что здесь таится (здесь что-то есть), – все это уже знает меня. Знает мою историю, страсти и страхи. Оно изучает меня долгое время. Может, всю мою жизнь. Оно встречалось со мной раньше, и я встречался с ним. И оно устроило все так, чтобы я сюда угодил.

Я в подвале с монстром. Боюсь, это тот самый монстр, что таился под нашим домом в Белмонте, – или тот самый, или они как-то связаны. Он пытался забрать Ханну (ХАННУ!), и его голод так отчетливо чувствовался, что я убежал, как последний трус! НЕЛЬЗЯ УБЕГАТЬ. Они же найдут тебя. Выследят и найдут.

У мира есть подвал, они всегда тут были, и мы нашли их приманку, и они нас тут очень долго ждали, вообще жуть как долго.

Привет.

* * *

Сунул пальцы в дыру. Только самые кончики. Ох, я просто не сдержался. Смешно. Чувствовал себя очень смешно. Не плохо-смешно, не хорошо-смешно. Не весело-шумно. Просто… смешно. Два пальца. Указательный и средний. Те же два пальца я бы засунул в ванну, чтобы проверить, не слишком ли горяча вода, перед тем как искупать дочурку. Теми же двумя пальцами я трахал Сью Рейнольдс за зданием котельной в девятом классе. Ведь только Сью-Подстилка сподобилась дать Куперу Уэстлейку, Прыщеброду, просунуть В ДЫРУ.

В ДЫРЕ пальцы начали меняться. Папиллярные узоры сползают, по-новому закручиваются. Они являются самой уникальной особенностью наших тел. Наша ДНК выражена в этих завитках. И я видел, как они меняются, – и вместе с этим во мне самом происходит глубокое изменение.

Я отрезал их. Только кончики, но у каждого пальца. Скальпелем. Вообще не больно. Звук лезвия, скребущего по кости, не особо меня напряг. Я уже слышал и кое-что похуже.

Отрезанные кончики пальцев продолжали двигаться. Они трепыхались, как толстые маленькие личинки. Пчелы пытались приспособить их для своих странных игр. Я спугнул их, поднял кончики пинцетом и поместил В ДЫРУ.

Возьми меня, если хочешь. Маленький кусочек. Дань уважения. Разве этого не будет достаточно?

Голоса, казалось, оценили мой дар. Но они снова становятся громче.

Голоднее.

Как и сама ДЫРА

* * *

Мне снилось, что я тону. Страсть как хотелось умереть. Попробовал сделать вдох, и легкие затопило. Ни фига. Был выброшен на берег огромного черного океана. Густая, как патока, вода засасывала мои босые ноги. Ханна была там, она пела песенку. Я и сам ее когда-то пел, укачивая дочку, когда та была еще совсем маленькой:

Глаза Ханны были огромными овалами, мертвенно-черными, тянущимися от бровей до переносицы. Глаза пчелы. Плоть у нее над носом раскрылась, и пара усиков высунулась наружу, как ростки фасоли из горшка с землей. Я проснулся с криком… или со смехом. Сейчас уже трудно сказать.

Мои пчелиные дети жестоки. Они становятся нетерпеливыми, что приводит к проказам. Осталось несколько старых пчел. Дети ужасно издеваются над одной из них. Они оторвали ей ноги и крылья, щиплют и режут ее. Я думаю, они, возможно, пытались совокупиться с ней. Пчелы-насильники? Это возможно? Как будет выглядеть потомство?

Дыра теперь намного больше. Голоса громче. Будто губы прижаты к другой стороне этого темного, блестящего отверстия. Если бы я приложил к нему ухо, то наверняка бы услышал, что говорят…

Хочу просунуть голову в дыру. Хочу поцеловать эти губы.

Чьи губы? Губы – это?..

Разве это плохое желание?

Я не буду даже думать.

Я очень сильно постараюсь этого не делать.

* * *

давай

в дыру

* * *

Я взял бритву и порезал себе запястья – по-настоящему, как ты делаешь, когда настроен очень серьезно, а не просто кричишь, чтобы привлечь внимание: МАМА-ПАПА, ОБРАТИТЕ НА МЕНЯ ВНИМАНИЕ, ИНАЧЕ Я СЪЕМ ВЕСЬ ЗАПАС АСКОРБИНОК В ДОМЕ. Хрен там! Я порезал локтевую артерию. Глубокие-глубокие вышли раны, серьезные, как чертов сердечный приступ, спорю на свою задницу – это лучший способ выпустить ОХРЕНИТЕЛЬНЫЙ фонтан крови.

Я исцелился. Почти сразу же исцелился.

Я заплакал. Снова порезал. Заплакал. Заплакал. Боже, как я плакал…

Детишки жужжали у меня над самыми ушами и жалили меня.

Плохая матка! Плохая матка! Не делай себе так больно! Оставайся с нами, люби нас, будь с нами вечно!

Да имел я вас. Жужжалки сраные ПОШЛИ ВООБЩЕ ЗНАЕТЕ КУДА

* * *

Прекрасно.

Просто прекрасно.

Это очень красиво.

Ничего нет красивее.

* * *

НЕБОЛИЦЫЕ

ИДУТ

* * *

НЕБОЛИЦЫЕ

ПРИШЛИ

* * *

ЛУКАС ЛУКАС ИДИ СЮДА ЛУКАС

ИДИ ДОМОЙ ЛУКАС

ИДИ ДОМОЙ СЫНОК

ПАПА ИДИ ДОМОЙ