Замок зашипел, открываясь. Клэйтон накинул одеяло на крючок над иллюминатором, чтобы их нельзя было увидеть из главной лаборатории.

Пенаты Клэя формой напоминали куб, но их стены не сходились под прямым углом, а выгибались наружу – в соответствии с архитектурой «Триеста», основанной на форме яйца. В углу стояла койка; Люк понял, что Клэйтон здесь спит.

«Уэстлейк тоже спал в своей лаборатории, – вспомнил он. – Хотел быть рядом с дырой. Со своей дырой…»

Люк опустил собаку на пол, но та все льнула к нему, испуганно таращась; Люк не мог понять, что же ее тут так пугает. У одной стены стояли террариум и клетка с парой морских свинок. Рядом с ними – две клетки побольше, собачьи. В одной из них наверняка держали Пчелку. «Где же твоя подруга Мушка?» – задался вопросом Люк.

В центре помещения стоял лабораторный стол из нержавеющей стали; Люк видел места, где он был скреплен заклепками, – такую махину пришлось спускать сюда по частям. На стене висел большой постер с Альбертом Эйнштейном, вывалившим язык. Надпись под ученым гласила: «Не можешь объяснить просто – значит, не понимаешь сам».

– Не знал, что ты его фанат, – заметил Люк.

– Я не фанат, я конкурент. – Клэй улыбнулся. – Может показаться смешным, Лукас, но порой я разговариваю с Альбертом. Если тружусь достаточно долго, иногда он отвечает мне.

У ближней стены стоял приземистый белый ящик. Клэйтон открыл его крышку; оттуда вырвались клубы пара. Брат запустил руку внутрь, рассеянно насвистывая. Клэйтон раньше постоянно насвистывал или даже пел в своей подвальной лаборатории; звуки неслись вверх по лестнице на кухню. Самые навязчивые мелодийки – заглавная тема из «Острова Гиллигана» или даже «Грустная песня», только Клэйтон обычно издевался над ее текстом: «Это грустная песня – и смысла нет в ней ни на грош, а если ты его найдешь – я насажу тебя на нож, чтоб не искал ты смысла в грустных песнях».

Клэйтон закрыл холодильник, но Люк успел заметить что-то квадратное, замотанное в черный полиэтилен. Штуковина отдаленно напоминала пласт говяжьей вырезки, хотя быть им, конечно, не могла.

– Не бойся, – сказал Клэйтон, кладя морскую свинку на лабораторный стол. Животное было заморожено, все в инее. Люк ничуть не испугался – как ветеринар на Среднем Западе, он видел много замороженных животных.

– Как она умерла? – осведомился он у брата. – Или это неважно для твоего научного исследования?

Морская свинка опрокинулась лапами вверх. Прокосолапив к краю стола, Пчелка с интересом обнюхала трупик. Клэйтон замахнулся на нее, и собака в страхе отпрянула.

Люк подался вперед и сцапал брата за запястье. Он почувствовал нервное подергивание сухожилий Клэя, а еще подметил, что его пальцы туго обернуты эластичным бинтом – теперь аж до второго сустава.

– Ну кто так делает? – укоризненно спросил Люк. – Ты на всех своих гостей руку готов поднять?

Клэйтон одарил его улыбкой могильщика. Морская свинка вытаивала из своей ледяной оболочки; вокруг нее уже образовалась небольшая лужица воды.

Тсссвииильпппп!

Люк вытянул шею. Откуда этот звук? Капающий кран? Но здесь же не может быть водопровода, верно?

Звук разбудил смутное воспоминание. Ничего конкретного, впрочем.

Так, секунду. Лапа морской свинки. Она… дернулась?

Пчелка возбужденно закружилась на месте, жалобно скуля.

Лапа морской свинки снова дернулась, на этот раз отчетливо.

– Клэй, – сказал Люк. – Что это? Что это мертвое тело делает?

– Ты уверен, что оно мертвое, братец?

Оно должно быть мертвым. Так диктуют законы природы. Есть существа, вполне способные подвергнуться заморозке на короткий срок, а потом оттаять без последствий: мухи, сверчки. Но с теплокровными этот фокус не прошел бы. И все же…

Бока морской свинки начали вздыматься, когда она сделала первые маленькие вдохи.

«Этого не может быть, – подумал Люк. – Такое… невозможно».

Ледяная корка на морде свинки растаяла. Ее глазные яблоки были кроваво-красными. Она перевернулась на ноги и неуклюже потрусила по лабораторному столу.

Клэйтон подхватил ее и протянул брату. Люка охватило глубокое отвращение. Отчего? Очевидно, это была самая обычная зверюшка, если закрыть глаза на тот факт, что она только что воскресла из мертвых. Совершенно обыкновенная морская свинка, дрожащая в ладонях его брата, сложенных «лодочкой». «Не трогай ее, Люк, – предостерегло чутье. – Она больна. Она непоправимо заразит тебя – даже не через укус; простого касания хватит за глаза».

– Что-то не помню, чтобы ты боялся мелких грызунов, – холодно подначил его Клэй.

Люк стиснул зубы. Он протянул ладонь, и Клэй опустил в нее свинку. Ощущения были ужасные: будто держишь пульсирующий безоар – зачерствевший волосяной ком наподобие того, что Люк однажды удалил из желудка леопарда в зоопарке Де-Мойна.

Свинка спокойно сидела у него на ладони, подергивая носиком. В голову Люку влетела странная мысль: она старалась выглядеть милой – как хитрый ребенок-хулиган, корчащий из себя паиньку.

Клэйтон открыл клетку и приказал:

– Помести ее внутрь.

Люк подчинился с большим облегчением. Две другие морские свинки, обе очень мелкие, избегали размороженной, зарываясь в кедровую стружку и визжа от страха.

– Клэйтон, как ты?..

– Да брось. Ты же говорил с Фельцем? Ты прекрасно знаешь как. – Клэй достал из-под стола привычный для Люка набор – пару шприцев и две ампулы с пентобарбиталом. В ветеринарном бизнесе его назвали ВПП – «в последний путь». Вынув шприц, Клэй приладил иглу и набрал 2,5 кубика пентобарбитала – дозу, вполне достаточную для выведения из строя большого датского дога.

В клетке раздались возбужденные визги. Размороженная морская свинка теперь нападала на двух других. Она вцепилась в лапку наиболее хилой товарки и стала методично перегрызать ей сухожилия. Третья свинка попыталась спастись, забравшись по прутикам под потолок клетки, – комок ошалелого визга и слепой паники.

Размороженная перекатила свою жертву набок; голова метнулась между лап маленькой свинки, и зубы заскрежетали по открытым гениталиям. Несчастная визжала от ужаса и боли.

Пчелка с рычанием двинулась к клетке.

– Держи эту псину подальше, – сказал Клэйтон, натягивая перчатки из вулканизированного прочного каучука.

Люк схватил Пчелку за загривок; брат залез в клетку и сжал пальцами свинку-зомби – хотя, конечно, это едва ли был точный термин. Тварь завизжала, когда ее оттащили прочь от мелкой товарки. Люк мельком увидел разорванные половые органы жертвы и побледнел.

Клэйтон прижал морскую свинку к столу. Ее рыльце было в крови, голова дергалась в безумных спазмах. Заходясь истошным визгом, она вцепилась в перчатку – и вырвала пусть маленький, но заметный клочок. Это не лезло ни в какие ворота; Люк ошеломленно моргнул. Питбулю пришлось бы поработать, чтобы прокусить такой каучук.

Клэйтон вонзил иглу шприца в бок морской свинки – и игла согнулась.

По-настоящему согнулась, будто Клэйтон попытался пронзить ею доспех.

Он предпринял еще одну попытку, и игла переломилась со звонким щелчком. По воздуху пролетел тонкий стальной осколок.

Люк был в смятении, но брат оставался спокоен – относительно спокоен. Крупные капли выступили у него на лбу, и Люк не мог сказать, страх тому причиной или же напряжение. Он и сам покрылся жаркой испариной, заливавшей тело с головы до пят. Сердце болезненно сжалось от волнения.

– Подай новый наконечник, – скомандовал Клэйтон.

Люк бросился выполнять приказ. Его пальцы направляла профессиональная сноровка – этот фокус он проделывал бесчисленное множество раз. Клэйтон перевернул ополоумевшую морскую свинку на спину, прицелился в область прямой кишки и одним ударом вогнал иглу. Та вошла глубоко, и животное зашипело по-змеиному, когда Клэйтон нажал на поршень. Все два с половиной кубика были опорожнены в считаные секунды. Люк хотел попросить брата приберечь немного пентобарбитала для морской свинки с разодранными гениталиями, но не стал – прямо сейчас ему просто хотелось, чтобы озверевшая крупная особь была уничтожена наверняка.

Тело морской свинки расслабилось. Клэйтон быстро нырнул под лабораторный стол и достал что-то похожее на серебряные кусачки для болтов. Это были хирургические реберные ножницы – инструмент, используемый для рассечения хряща между ребрами в ходе операций на открытом сердце. Работая, брат Люка напевал детскую песенку – безучастным, как гудок паровоза, голосом:

– Крохотуля-паучок по трубе взбирался. Дождь пошел – и вмиг паук смытым оказался…

Он опустил разведенные лезвия инструмента на шею морской свинки.

– Что, черт возьми, ты делаешь, Клэй?

– Посмотри внимательно. – Глаза брата сверкнули. – Отодвинь шерсть, изучи кожу.

Люк не хотел снова прикасаться к этой дряни, но любопытство пересилило брезгливость. Шерсть морской свинки была жесткой, как щетина грязной метлы, а плоть под ней – розовой и маслянистой. От ее тела исходило тошнотворное тепло компостной кучи.

– Ты видишь это? – спросил Клэйтон. – Этот блеск?

Кожа свинки едва заметно мерцала, словно присыпанная порошком бриллиантов.

– Это амброзия, – заявил Клэйтон.

– Она вытекает из ее тела?

– Не думаю, что она когда-либо была внутри ее тела. Полагаю, что она покрывает тела тончайшей пленкой – настолько тонкой, что для ее обнаружения потребуется электронный микроскоп. Наподобие паутины. Для нее требуется совсем немного чистого вещества; унция амброзии, растянутая в нити, могла бы покрыть все население нашего родного города.

Люк представил жителей Айова-Сити, обвитых микронитями этой штуки – незаметными для невооруженного глаза, тоньше детского волоса, проникающими в их тела глубоко-глубоко… достающими до органов и костей. Солнце восходит в зенит, и все тела начинают мерцать…

– Она может пустить корни внутрь. – Клэйтон вытер лихорадочный пот, собравшийся над губой. – Корни настолько тонки, что могут проскользнуть между молекулами плоти и крови. Они микроскопические – могут даже обвиться вокруг атомов. Подумай об этом.

Флупппп…

Снова звук капающей воды – откуда-то изнутри лаборатории…

И старое детское воспоминание, предмет давнишней охоты разума Люка, расцвело под сводами черепа отравленным цветком.